Судьба либертарианцев в России — национал-большевизм

Контекст эссе

Прежде чем перейти к непосредственному содержанию этого эссе, мне бы хотелось немного погрузить вас в контекст данной работы, чтобы вы смогли понять ее со всеми нюансами и подробностями.

Начать следует с того, что этот вариант эссе, который вы читаете сейчас, является третьей вариацией одной и той же работы, которая в общем виде существует уже более года. Первый вариант возник где-то в июне-июле 2024 года и был вдохновлён другой моей работой — «Детская болезнь либеральной свободой»(https://t.me/yozh_media/3017). Он должен был углубить тему, поднятую там, но с более практической стороны. По этой причине я рекомендую вам сначала прочитать упомянутую работу, а затем возвращаться к этому эссе.

Почему первый вариант так и не был опубликован и в чём его отличие от упомянутой работы и нынешнего, третьего варианта?

Прежде всего, различается оптика рассуждения — это касается как «Детской болезни...», так и ранних версий этого эссе. «Детская болезнь...» сосредотачивалась в большей степени на политико-философских проблемах либертарианства и предлагала такое же политико-философское решение, а данная работа в большей степени говорит о практической политике, но, оставаясь верной своему жанру и своим интересам, я старался представить это через историческую и философскую оптику. Проблема заключалась в том, что в ряде случаев текст получался достаточно резким и, можно даже сказать, антилибертарианским и пессимистичным, из-за чего его публикация, как мне казалось, вызовет слишком большое непонимание и отторжение почти на фундаментальном уровне. Мне этого не хотелось, поэтому работа была отложена в долгий ящик.

Всё изменилось, когда Михаил Светов обнародовал своё «Милосердие к власти» и подтвердил, по сути, то, что я нащупал в «Детской болезни...». Тогда я попробовал написать новый вариант, взяв за основу первую попытку. Я сделал это с большим вдохновением, так как по мере написания работы то и дело получал новые подтверждения своим старым интуициям, и это было во многом связано со словами некоторых лиц из ЛПР(м). В частности, они, будто подтверждая образ идеального либертарианца, который был мной нарисован, действительно на фундаментальном уровне отрицали политику, при этом находясь в политической партии. Действительно, возникал вопрос: есть ли смысл рисковать собой человеку либертарианских взглядов, для которого высшая ценность — это индивид, он сам для себя, чтобы бороться с авторитарным режимом или отстаивать себя при демократическом режиме? Это всегда риски, а значит, всегда есть риск утратить то, что является наивысшей ценностью и что ты пытаешься защитить, то есть себя как индивида и свою индивидуальность. Конечно, со своей стороны это было приятно видеть, но в то же время и пугало, так как рисовало именно ту перспективу, которая нашла отражение в этой конечной версии. Вторая версия не была опубликована лишь по той причине, что я решил: такая работа будет воспринята просто как вторичная по отношению к заявлению Светова, и, более того, под влиянием момента я весьма серьёзно её сокращал, стараясь скоростью нагнать актуальность, но работа из-за этого явно утрачивала свою глубину.

Наконец, нынешний вариант написан по причине того, что эта тема, как мне кажется, актуальна, и более того, далее она будет только разворачиваться. Я не считаю возможным повернуть этот процесс вспять хоть для кого-то, но, как и всегда, есть варианты того, как сделать будущие неудобства менее болезненными, как адаптироваться, чтобы выжить и вырасти над собой. В целом, этим темам и посвящено данное эссе.

История национал-большевизма

Я с бесконечным интересом и уважением отношусь к эклектике, так как, по моему мнению, это свидетельство живости мысли, попытка её бунта против установленных когда-то догм, эстетических диктатур нашего ленивого мозга, стремящегося к довольно стройной и простой картине мира, чтобы существовать и жить, не перетруждаясь. Разумеется, всё стремится к упрощению, но простое не всегда значит правдивое или хорошее, иногда нужна сложность с её беспощадностью и, главное, её вариантами. В студенческие годы именно из-за этой тяги и интереса к эклектике я и разбирался в национализме, так как это именно та идеология, которая более других способна к синкретизму и при этом в рамках каждого синкретизма способна выглядеть естественно.

Одной из таких вариаций синкретизма национализма с чем угодно, на первый взгляд, является национал-большевизм. По своей сути — это чисто российская придумка, связанная с вполне конкретным человеком — Николаем Васильевичем Устряловым. Человек максимально интересный: член партии кадетов, пресс-секретарь правительства Колчака в 1919-1920 гг., а также прекрасный знаток Ницше и истории политических учений (разумеется, западных) — при желании можете найти одну из его книг, озвученных на YouTube, по теме ИПУ. Словом, типичный российский интеллигент с явно либеральным душком, и как он мог выдумать такую штуку, как национал-большевизм?

Дело в том, что к 1920 году стало понятно, что большевики победили в гражданской войне. Они разгромили почти всех, и всё, что им оставалось сделать, — это добить Врангеля в Крыму, Пилсудского и Петлюру в Польше и на Западной Украине. И многие белые офицеры уже не понимали, зачем им сражаться с большевиками, если дело явно проиграно, и, более того, большевики отчасти делают то, что хотели бы сделать они сами, а именно громят сепаратистов империи — Польшу и Украину. В некоторых воспоминаниях можно даже встретить любопытные детали быта офицеров в Крыму, когда днём они шли на свои посты и для вида перестреливались с красными (во время активных действий на западе фронт с Врангелем был заморожен), а после приходили домой или в гости на свои застолья и поднимали тосты за победу красных над Пилсудским.

Также и сама советская власть в условиях советско-польской войны предлагала офицерам на своей территории амнистию в обмен на участие в конфликте — и они шли, как и те, кто не находился в местах лишения свободы и не стоял перед таким выбором.

Разумеется, как и всегда, человек никогда не хочет признаться себе, что он делал что-то не так; он ищет объяснение и причину, которая бы сгладила в его глазах и глазах окружающих его нынешний или прошлый поступок, расходящийся с его прошлыми убеждениями или представлениями о чём-то хорошем. Словом, нужен эмоциональный и даже экзистенциальный костыль, чтобы не испытать к себе отвращение, не поставить под сомнение вообще все свои убеждения и жизнь.

Николай Васильевич явно улавливал эти чаяния и, более того, сам их испытывал. А также он видел у большевиков такие же процессы, которые происходили у белых. Они тоже находились на грани надлома, который обрушился на них полностью лишь с вводом НЭПа. Когда же это произошло, то многое встало на свои места, как казалось, и именно с вводом НЭПа Устрялов активизировался как публицист и стал писать свою «Смену вех», где и излагались основные положения национал-большевизма. Среди партии большевиков шла война и самоубийства из-за краха идеала для многих, вновь появлялись буржуи, правда уже советские — нэпманы, а Ленин пытался крепить дисциплину в партии, давая бой Троцкому и ряду оппозиций внутри партии. Ленин знал об Устрялове, знал о его журнале и работе и признавал это главной угрозой большевизму на идеологической плоскости, потому что, по его мнению, это давало надежду недобитым белым просто пересидеть большевизм, как и нэпманам, и стращало часть низового актива партии, не пережившего в себе русский великодержавный шовинизм, возможностью этот самый шовинизм проявить и добиться для себя условий ничуть не хуже, чем были при царском режиме.

Что же такого написал Устрялов?

Как уже говорилось, Устрялов был знатоком истории политических учений, а потому в рамках своих статей и рассуждений весьма часто ссылался на те или иные виражи политической мысли. Особенно часто он ссылался на мыслителей эпохи Великой французской революции, и, как правило, это были не её сторонники, а именно противники, в частности, Жозеф де Местр, который наряду с Эдмундом Бёрком является одним из первых консерваторов, а также был подданным Франции. У Жозефа де Местра можно найти, в частности, рассуждения о том, что:

Революцию не делают – она производит саму себя.
Революция — наказание предыдущего режима за отсутствие у него способностей к добродетели.
(Обе идеи я утрирую, чтобы вы просто поняли суть).

В самой сердцевине именно эти два тезиса лежали в основе рассуждений Устрялова. Так, он говорил, что революция — это не результат только Ленина, Троцкого, немецкого Генерального штаба — это результат проблем российской модернизации, роста России, перехода её на абсолютно новые рельсы. Именно этот переход не мог быть обеспечен царской властью, так как это сплошь потомственная аристократия и узкая часть людей, которые получили дворянство совсем недавно. К тому же, своими предрассудками, архаичной системой привилегий — вроде того, что до 1905 года в правах были поражены все неправославные. Однако проблема, разумеется, была шире и заключалась также в том, что сам Николай II мыслил старыми категориями и бесконечно искал пути, чтобы остаться российским самодержцем, но при этом он шёл на уступки общественности, всегда, разумеется, недостаточные. Ситуация стала острее во время Первой мировой войны, когда в первые годы полегли многие потомственные офицеры, и их место заняли новые, которые чаще всего были из более простых семей. Самодержавие теряло свою основу и, как и все страны, было вынуждено искать новые ресурсы для продолжения войны.

Одним из ярких таких эпизодов произошел в 1916 году, когда попытались призвать в армию население Средней Азии, которое ранее в войне не участвовало и вообще было от этого освобождено. Результатом стал бунт, так как тамошнее население — мусульмане, но им практически придётся воевать против халифа, которым является султан Османской империи; время для призыва было выбрано неудачно — во время сбора хлопка, а также это само по себе было слишком резкое нововведение.

Здесь интересно, что проблема модернизации и мобилизации в условиях Первой мировой оказалась вообще непосильной для монархий, если не считать таковой Великобританию, и по этой причине, по мнению того же Эрнста Юнгера, они все развалились. Об этом он писал в эссе «Тотальная мобилизация».

Новая война – это тотальная война, где для победы задействованы не только фронт, как в былые времена, к примеру, наполеоновских войн, но и тыл, его организация, способность организовать бесперебойный выпуск боеприпасов, приток новых людей на фронт и производство. Монархия не могла и не смогла этого сделать, и поэтому, по мнению Устрялова, Россия переросла её и в конечном счёте приняла как новую силу и власть ту структуру, которая оказалась способна на такое. Этой силой оказались большевики, и здесь, я думаю, излишне описывать, как они победили в гражданской войне, организуя на правилах фронта жизнь тыла и ужесточая правила жизни на самом фронте. Царю такое и присниться не могло, да и белым, собственно, тоже.

И по этим причинам большевики вызвали искренние симпатии у части белых, офицеров; часть из них поэтому шли к ним, учили их и поддерживали.

Но была проблема: ведь белые считают, что большевики против всего русского, желают уничтожить Россию и готовы на всякую гнусность против любимой родины, чтобы устроить мировой пожар революции.

Устрялов на это замечает, что, поскольку большевики взяли власть в России, а революции за рубежом большей частью провалились, то Россия становится для большевиков основным активом, и этот актив они просто так расшибать не будут, он слишком важен и ценен для них даже просто за счёт факта своего существования — и тут достаточно лишь вспомнить, как радовался Ленин, что большевики у власти дольше, чем существовала Парижская коммуна (73 дня).

Здесь также возможно вспомнить, что большевики не имели достаточного количества кадров, и после гражданской войны кадровый голод первое время был даже ещё сильнее, чем во время неё — они брали к себе в большевики старых специалистов, и потому сами размывались, и НЭП лишь добавлял к этому силы.

Но даже без этого, ещё во время начала гражданской войны, у большевиков была проблема, с которой потом серьёзно столкнулся уже Сталин.

Проблема эта упиралась в теорию и практику большевизма, и Устрялов нигде о ней прямо не писал, но по нескольким фразам и заметкам можно сказать, что он это подозревал.

Большевизм — это марксизм на русской почве и с элементами народничества. Как марксизм, большевизм мыслит в мировых масштабах и масштабах всего человечества, то есть он намерен его объединить, но сразу это сделать невозможно, поэтому нужны какие-то промежуточные проекты вроде мировых языков, пока они не сольются в один. В качестве примеров таких проектов можно вспомнить попытку внедрения эсперанто и латинизацию русского языка.
Дополнительной проблемой было то, что как марксизм, большевизм — это идеология, которая старается выступать от имени пролетариата, но пролетариат работает на заводах, которые сами по себе требуют большой унификации, то есть и унификации языка, культуры. Отсюда же проблема, что пролетариат в России в основном знал русский, но за пределами России, скажем, на Украине, в деревнях был распространён либо суржик, либо украинский. Также и в остальных регионах. Однако в России пролетариат — не большинство населения, и даже больше того, во время революции происходил процесс деурбанизации. Поэтому большевикам пришлось изыскивать в себе гибкость, чтобы пойти на союз с национальными элементами, и последствия этого союза отразились на всей истории страны. При Сталине от этого пробовали отойти в середине 30-х и окончательно в 40-х, сделав, насколько это уже было возможным, союз культурно Россия-центричным.

В целом, Устрялов исходил из того, что, чем дальше, тем больше большевики будут отказываться от своего космополитизма в пользу чего-то национального, потому что иначе они не удержат власть, да и не смогут делать то, что планировали. Народ же принял большевизм, но, как писал Гюстав Лебон, даже принимая новые идеи, массы остаются консервативны. Они и остались; сквозь всё советское до нас дошло так или иначе и общероссийское. Устрялов многое из этого не увидел — не увидел кампанию по пропаганде патриотизма в конце 30-х и после войны, возвращение погон в армию в 1943 году, а также возврат к наименованию глав исполнительных ведомств министрами, а не наркомами, союз с церковью и так далее. Многое из этого он мог бы записать на свой счёт, мол, он же говорил, однако он был расстрелян в годы Большого террора.

Сам Устрялов в одном из своих писем Трубецкому признавался, что национал-большевизм — это тактика, а стратегически он скорее евразиец.

Новый национал-большевизм

Что бы там ни думал Устрялов, но все мы знаем, чем и как закончился СССР. Есть, правда, несколько деталей, на которые, допустим, наше поколение не очень обращает внимание, когда мы рассуждаем о той эпохе, так как мы сразу перескакиваем к противостоянию либералов и левых. В частности, это то, что перед самым распадом СССР почти во всех союзных республиках, включая Россию (но в меньшей степени), набирал популярность национализм. Это было связано с несколькими факторами.

Деятельность и влияние Национальных фронтов, которые по мере роста проблем в экономике и политике все более радикализировались и все более продвигали националистические лозунги. Самый популярный из них — «хватит кормить...», а вот кого — каждая республика придумывала в меру своей испорченности и фантазии.
Из-за кризисов общество всё более и более распадалось, утрачивались обширные социальные связи, люди часто замыкались лишь на своей семье, но так как коммуницировать с остальным обществом всё равно приходилось и нужна была какая-то большая общность, чем семья, для чувства сопричастности и безопасности, то набирал популярность этнический национализм. В полной мере он, конечно, расцвёл уже после распада СССР, но предпосылки и отдельные симптомы вполне были видны и в 1989 году.

Распался СССР, и, разумеется, как это часто бывает, во всех нынешних проблемах оказался виноват предыдущий режим. С 1992 года набирала популярность огульная антисоветчина. Сообщались ряд действительно шокирующих и ужасающих фактов о советском режиме, его преступлениях, но вместе с тем отдельные факты откровенно выдумывались, что-то преувеличивалось, чтобы было страшнее, и это вызывало большую злобу и, как казалось, должно было привести к большей поддержке реформ. Изначально так и было, но достаточно быстро стало понятно, что лёгким путь либерализации не будет, что не все впишутся в «рыночек», что от смены флагов жизнь автоматически не становится лучше, однако винить в этом долго только прошлую власть невозможно, и начинает «прилетать» и по нынешней. Отдельные политики воспринимают это как ужас, а другие — как шанс, ведь чем хуже, тем лучше, и можно попробовать консолидировать недовольство, чтобы скинуть Ельцина или сделать его совсем ручным. Об этом был конфликт 1993 года, и он же стал точкой сборки будущего национал-большевизма, так как в краткосрочной перспективе союз националистов и левых был более чем логичен: они все хотят государственного суверенитета и против либерализма. На счастье этого союза и, как я думаю, нашей страны, этот союз проиграл, что позволило ему дальше держаться без новой драки на следующем политическом вираже.

С 1993 года и отсчитывает своё существование новый национал-большевизм в России. Он тесно связан прежде всего с двумя именами — А. Г. Дугина и Э. В. Лимонова.

Поговорим про первого и скажем несколько слов про второго.

Ранний Дугин, и особенно периода 90-х, — это гений, и я говорю это совершенно серьёзно. И пожалуй, главное свидетельство его гениальности — это как раз возрождение национал-большевизма и попытка переиграть его под нынешние реалии России. Именно Дугин каким-то чудом обнаружил это наследие Устрялова и, чуть обдумав, предложил его Лимонову. Так начался их совместный проект, где Дугин — идеолог, а Лимонов — лидер и так называемый «плакатный мальчик» этого творческого объединения, куда входил и Летов, около которого крутились и Курехин, и много кто ещё.

О чём был этот новый национал-большевизм?

В сущности, это была попытка совместить легальный и популярный национализм с левым движением, но при этом добавив этому гротеска. Если с национализмом понятно, почему он был нужен, то с левым есть вопросы — а зачем? И ответ очень простой: левые в этот момент — это символ и сила протеста. Эти новые русские, либералы и прочие кричат, что ненавидят всё советское, клеймят его и кричат, что это оно всё виновато, но мы видим, что в настоящее время не справляются именно они сами, и если они сами не могут преодолеть последствия этого советского, то значит, оно сильнее их. Примерно такой логикой национал-большевики начали продвигать эстетику раннего Советского Союза, добавляя к этому национализм. В результате левые привлекли молодёжь, которая всегда старается действовать в пику более старшему, тогда либерально-демократическому, поколению, а за счёт национализма и его любви к сильному государству и величайшему периоду в истории страны — СССР, — удавалось привлекать и старшее, более националистическое, но и левое поколение, которое при этом хотело видеть себя рядом с молодёжью. Ну и, конечно, была малопонятная тогда тема реваншизма — восстановить великую страну, вот одна из целей нацболов.

В 1996 году, как я уже писал когда-то, во время выборов команда Ельцина решила сбавить накал антисоветчины, чтобы отнять советский нарратив у Зюганова, но, разумеется, это было сделано слабо и не очень искренне, что бросалось в глаза. Тогда же в 1996 году на своём съезде нацболы решили поддержать на выборах Ельцина, так как он был для них меньшим из зол, за ним больше шла молодёжь и по некоторым другим причинам.

В 1998 году Дугин ушёл из нацболов и тогда стал перекатываться в евразийцы, возможно, следуя начальному завету самого Устрялова, а возможно, что он с самого начала понимал, что национал-большевизм — это тактика, и её время подходит к концу. На последнее он намекал в одном из своих интервью уже сильно позже всех событий и после смерти Лимонова 17 марта 2020 года.

Так или иначе, но время национал-большевизма в России и впрямь заканчивалось, и причина тому была — экономическая стабилизация, приход ко власти Путина, который уже делал весьма заметные реверансы в сторону советского прошлого, да и в целом, в нацболах уже не было их изначальной оригинальности, они приелись. И чем дальше, тем больше это бросалось в глаза, так как правящий класс всё больше выгонял из своих рядов ельцинских либералов (чего хотели нацболы), чаще они уже говорили советскими нарративами, особенно после 2014 года, и наконец начали решать территориальные вопросы, что и предлагали нацболы, и тем удавалось лишь говорить, что то, что происходит, недостаточно и надо больше.

Самый большой парадокс во всей этой истории заключается в том, что отчасти сама риторика нацболов хорошо впитывалась правящими кругами, теми, кого обычно у нас называют государственниками, но чем больше это происходило, тем больше смысл самих национал-большевиков становился блеклым, и после смерти самого Лимонова мы и впрямь воспринимаем это больше как реликт эпохи, причём скорее 90-х, а не 2000-х.

Что есть либертарианцы?

Меня искренне поражают ребята, которые до сих пор шипят на тот простой факт, что либертарианство — это действительно модернизированный классический либерализм. Это правда так, и доказывается историей политических учений и конкретно самого либерализма-либертарианства. В основе этих идеологий в равной степени лежат 2 идеи Дж. Локка:

Самопринадлежность — каждый имеет право сам на себя, и это право священно.
Из пункта 1 следует и право на неприкосновенность частной собственности, так как она связана с поддержанием жизни и здоровья конкретного индивида, а право на жизнь и здоровье автоматически следуют из самопринадлежности, если мы их признаем.

Расхождения с либерализмом и появление либертарианства обыкновенно связывают с ХХ веком и расцветом кейнсианства, но это существенное упрощение, которое для дальнейшего вашего понимания всего происходящего, в том числе и в России, мне придётся углубить.

Либерализм является одной из трёх великих идеологий и самой первой — две другие это консерватизм и социализм. Их появление связано с неудачей главного либерального проекта — Великой французской революции — и последующим кризисом либерализма. Об этом кризисе я писал более подробно в своей работе по либертарианству и консерватизму, но и тут не помешает напомнить, в чём заключался кризис.

Либерализм полагал, что открытые им идеи самопринадлежности и права частной собственности, права на жизнь, гражданские свободы являются универсальными, и если эти идеи начать распространять за пределы какого-то уже удавшегося либерального проекта, то они будут поддержаны и встречены с радостью всеми посвящёнными людьми, а там и всё население подтянется и свергнет абсолютизм. Оказалось, что это далеко не так, что отлично показали наполеоновские войны, когда против французских (относительно либеральных порядков) восставали целыми поселениями, убивали французов и жертвовали собой, своими детьми, уничтожая тех, кто нёс им свободу. Последующий крах первого солдата революции и реставрация Бурбонов заставили переосмыслить всё произошедшее, в том числе и те ужасы, что творились ещё до прихода Наполеона (речь, конечно, о якобинцах).

Каждая идеология стремилась по-своему ответить на вызов: а почему не получилось достичь продвижения лучшего строя, и правда ли он был лучшим?

Ниже речь об усреднённом представлении:

Либералы полагали, что массы в целом не готовы к идеям свободы, и потому было бы желательно просто вновь иметь такого же классного и просвещённого диктатора, как Наполеон Бонапарт.
Консерваторы полагали, что идеи Локка и в целом либерализма имеют, как бы мы сказали сегодня, культурный ген и отпечаток того народа, где они возникли, то есть Англии, а потому просто не могут быть перенесены на другое общество — как говорил Э. Бёрк, если хотите такие же законы, как у Англии, то прежде вам нужно скопировать её историю.
Социалисты (они оформлялись самыми последними) полагали, что дело в социальной структуре самого общества и что для принятия определённых идей должна быть соответствующая социальная, а главное, экономическая структура общества.

Вплоть до 60-х, пожалуй, в политике доминировали либералы и консерваторы, которые взаимно сменяли друг друга и иногда боролись, а иногда вступали в союзы, и чем дальше, тем более частыми становились именно партнёрские отношения между этими двумя движениями. Особенно это стало заметно после «Весны народов» 1848 года, когда более чётко обозначили себя социалисты и стали выходить на первый план в качестве оппозиции как либералам, так и консерваторам. Росту социалистов способствовала урбанизация — она всегда связана с социализмом, — а также индустриальная революция и пролетаризация населения Западной Европы. И если до того момента либералам и консерваторам в целом удавалось находить точки соприкосновения за счёт того, что либералы не трогали привилегии дворян или не слишком пытались изменить политическую структуру страны (они сами после ВФР не горели этой идеей), а консерваторы принимали идеи свободы торговли и в целом благожелательно смотрели на рост капиталов, то с ростом социалистов для либералов рос и соблазн стряхнуть стариной и попробовать вновь что-то наподобие идеальных США, вновь оказаться, что называется, демократами. Консерваторам трясти было нечем, но они старались следовать своей центральной идее – сохранению единства в обществе и, видя рост рабочего движения, которое было направлено против капиталистов, пытались этот антагонизм обуздать. Самый яркий тут пример такого подхода — консервативный кабинет Дизраэли в Великобритании, который первым ввёл подобие рабочего законодательства.

Обратной же стороной этого союза было то, что сами дворяне, основа консервативного движения, втягивались в капитализм и в игру на рынке, а капиталисты, где это было возможно, старались скупать себе дворянские титулы для повышения собственного престижа. Поэтому та либерально-консервативная гидра, которую рисовали социалисты, вполне себе жила и существовала. И это была проблема именно для либералов, так как они видели своей главной задачей сохранение капиталистов и роста числа этих людей, в целом сохранение частной собственности, но набирающий влияние социализм был глубоко этому антагонистичен, он не был готов идти на компромиссы и привлекал к себе всё больше рабочих, а его союзник, анархизм, — крестьян. Требовалась какая-то идея, которая способствовала бы тому, чтобы выбить у социалистов почву из-под ног и лишить их влияния на рабочих. Такой идеей и оказался социал-либерализм.

Эта идея связана с именем Дж. Стюарта Милля, хотя о том, можно ли его в полном смысле называть социал-либералом, учитывая, кто это в современности, спорно, но тем не менее. В чём была идея этого самого нового либерализма?

*Мы считаем, что права на жизнь, свободу веры и частную собственность священны, и мы так считаем, потому что мы просвещённые и образованные люди, потому что мы не испытываем нужды в том, чтобы грабить и прибегать к насилию как к единственному средству добычи пропитания. Но это мы, а есть ОНИ, которые живут в трущобах, а их дети до 7 лет играют в грязи, а потом тоже идут в шахты без особого шанса дожить до почтенной старости. И этих больше, а мы богаче. Что будет, если ОНИ решат восстать, забрать всё наше имущество? Чтобы этого избежать, нам нужно содержать большую армию, полицию, скажете вы, но это означает, что вы готовитесь к войне с пролетариатом, а война с точки зрения либерализма — это плохо, потому что она целиком зависит от случая, который иррационален, и в ней всегда есть элемент риска, возможности проигрыша. То есть всегда есть шанс того, что армия – это деньги на ветер, тем более, что её всё время надо обновлять, и она нередко набирается из НИХ. Значит, нам нужно попробовать найти какой-то более гарантированный и дешёвый способ их утихомирить — дать им доступ хоть к каким-нибудь медицинским услугам, хоть какому-нибудь образованию и каким-нибудь деньгам в старости. Поэтому скидываемся, джентльмены!*

Дополнительным стимулом к появлению социал-либерализма было то, что продолжающаяся индустриальная революция всё более и более усложняла технику, приобщала к работе на предприятиях всё больше и больше людей, и было бы очень желательно, чтобы эти люди были образованными и дисциплинированными, то есть ходили в школу. Ну, а раз на них уже потратили столько денег на обучение, то было бы ещё хорошо, чтобы травмы на производстве для них не были смертельными или полностью выводящими из строя, поэтому нужна доступная медицина, чтобы можно было подлатать сотрудника, а не сразу списывать и искать нового. В складчину все эти услуги оплачивать легче, поэтому налоги — база, и давайте их будет ещё больше, это ведь всяко лучше, чем если придут социалисты и отнимут вообще всё, и это дешевле, чем если мы будем сами строить больницы и школы.

Вместе с тем в 1871 году одновременно с запретом социалистов Отто фон Бисмарк (консерватор), канцлер Германской империи, ввёл наиболее радикальные на тот момент социальные законы, которые называли «прусским социализмом», а русский анархист М. А. Бакунин называл подобное «казарменным социализмом».

Словом, все наперегонки старались выбить почву из-под ног социалистов, но как итог они становились только сильнее, и с ними приходилось считаться, так как выходило, что сами власти считали их серьёзной угрозой.

Однако, разумеется, не все были согласны с такими уступками, особенно среди либералов. Многое из этого внутреннего конфликта дошло и до наших дней. Так, Г. Спенсер критиковал нарождающееся социальное государство, да и менее известные классические либералы тоже. А далее всё следовало известному политическому закону: если твой противник идет на союз с кем-то, то его враг — твой друг, и так часть либералов стали открывать для себя анархистов, которые к тому моменту разругались с социалистами и при этом имели наиболее острую и отточенную аргументацию против них. В своё время это сыграет свою роль, а пока скажем несколько слов о самих анархистах.

Откровенно говоря, с политической точки зрения анархизм — это социальный оксюморон, так как их идеал — это традиционное общество единоличных хозяев, которые могут содержать сами себя, но при этом они достаточно прогрессивны социально. Так, разумеется, не бывает. Экономический идеал анархистов — это крестьяне, которые автономны экономически, так как сами себе могут выращивать пропитание, но при этом крестьяне всегда консервативны, это часть их быта, и иначе они не могут. А вот культурный идеал их — это городские жители, но горожане никогда не могут быть полностью экономически независимы, они всегда находятся в положении подчинённых и зависимых от решений городских властей, которые контролируют все основные ресурсы в городе. Из-за этого анархисты сталкивались всегда с проблемами, когда брали города и пробовали выходить за пределы деревни; пожалуй, главное исключение тут — испанские анархисты времён гражданской войны, но это было очень недолговременно. По этой же причине, когда окончательно оформилось это детище либералов и анархистов — либертарианцы, — они съели это внутреннее противоречие и так и не смогли его переварить полностью вплоть до сегодняшнего дня.

Новым ударом, который усилил противоречие между классическими либералами и социал-либералами, была Первая мировая война. Это действительно была фундаментальная штука, как уже упоминалось выше, однако добавим к ней несколько штрихов.

Так, в ПМВ стёрлась ранее существовавшая граница между фронтом и тылом — теперь тыл был частью фронта и должен был быть организован соответствующе. Отсюда исходили вещи, о которых ранее никто не мог и помыслить, к примеру, что можно переводить часы в зимнее и летнее время, чтобы увеличивать время работы, а значит, её интенсивность и количество выпускаемого товара. Можно распределять товары по группам населения, классифицировать их от наиболее значимых до менее, а далее затруднять скупку первых, чтобы не было дефицита и роста числа спекуляций.

Словом, Первая мировая — это время рождения современного государства и то, чем позднее вдохновлялись все страны, но под разным углом — либо смотря на это через призму Кейнса, либо через призму Ленина. Она же и надолго добила либерализм, сделала его проигравшим даже в США, но это же положило начало либертарианству. Классические либералы, старые виги и прочие, кто разделял эти идеи, собирались в свои клубы и обсуждали, почему же они правы, а весь мир нет; они объясняли себе своё поражение и утешали себя тем, что их противники однажды сами осознают свою глупость и будут вынуждены идти в своей политике на попятную. Словом, эти протолибертарианцы, как и наши национал-большевики, придумывали для себя идеологию объяснения и утешения; это раннее либертарианство — идеология для интеллектуалов, которые пытаются объяснить и убедить себя, что они всё правильно поняли, а остальные — нет. И, как и нашим нацболам, им «посчастливилось» увидеть свою правоту в 80-х и 90-х, и всё для того, чтобы в наше время на этом счастье всё ещё полагать, что дальше будет больше, но при этом не видеть, что очень многое изменилось ещё с 2008 года, продолжилось меняться в 2014 и закрепилось в 2020 и 2022; теперь новые тренды, которые плохо совместимы с либертарианством – деглобализация, проблемы демографии (либертарианство — идеология инноваций, а значит, молодых), милитаризация почти всех стран, торговые войны и разговоры о конфискации вкладов России в Европе, что потенциально подрывает самые основы современного, да и какого угодно капитализма. Однако все эти проблемы мы чуть подробнее рассмотрим ниже, когда будем говорить о либертарианстве в России.

Либертарианство в России

Либерализм в России в западном смысле, то есть как относительно массовое движение (даже по меркам XIX века), — это всё же относительно новое движение. Конечно, были либералы при царском дворе, но это была лишь фантазия и увлечение отдельных знатных и просвещённых особ. Всё изменилось, когда начались Великие реформы Александра II, тогда же гигантские социальные пласты российского общества пришли в движение, в том числе и либералы, но была огромная проблема — это 60-е годы, когда либерализм в Европе уже стал брать крен влево, и эта проблема имела гигантский отпечаток на всём российском либерализме и в дальнейшем.

Помимо этого, у российских либералов не было примера Наполеона, чтобы выступать за просвещённого диктатора, но у них был пример Анти-Наполеона — Александра I, который был воспитан в либеральном духе на идеях просвещения, но в конце концов закончил своё царствование как реакционер. Был пример Николая I — хорошо образованный, но солдафон, который не должен был быть царём, и его сын Александр II с таким же великолепным, но всё же консервативным образованием, который был против реформ, но тем не менее проводил их под давлением необходимости и части общественности. Таким образом, наши либералы изначально предполагали, что чего-то добиваться можно только под давлением, а для этого нужна сила, масса, а значит, нужно апеллировать к наиболее широким слоям и сотрудничать с теми, кто их представляет.

В остальном российский либерализм был необычайно вторичным по отношению к Европе, да и в целом таким всегда и оставался. У России того периода, как и сейчас, если и получалось родить интересных мыслителей и политических философов, то только на левом фланге или где-то на границе идеологий, в лучшем случае. Не спасает дело даже Чичерин, тоже прекрасный знаток истории политических учений и автор охранительного либерализма (читай — ранний путинизм), как и более поздние либералы типа Новгородцева (первого социал-либерала и учителя И. И. Ильина и Алексеева-евразийца), Милюкова; разве что П. Б. Струве интересен, но он слишком оригинален, чтобы его можно было считать просто либералом, ведь это именно тот человек, что писал первую программу РСДРП, а в эпоху белоэмиграции настаивал на монархии, и не потому что сам стал монархистом, а потому что считал это просто удобной точкой сборки белых.

Так или иначе, но главная либеральная партия в России — кадеты — была относительно левой и этого не стеснялась, так как до Октября 1917 года была так или иначе готова к различным соглашениям с левыми. Позднее, конечно, это было пересмотрено из-за того, что часть меньшевиков и эсеров поддержали большевиков, а потому рассматривались автоматически как их союзники, и не важно, поддержал ли конкретный человек, член этих партий, это решение и есть ли какие-то репрессии против них в Совдепии или нет — всех в топку. На этом и погорели, и вплоть до «перестройки» либеральная традиция в России, как и все прочие, может считаться прерванной.

Что произошло в «Перестройку»?

Как бы это ни было странно, но помимо национализма либерализм оказался одним из лучших оружий для номенклатуры для того, чтобы на идеологическом поле мочить КПСС, особенно это было актуально для России. Если национализм давал возможность окраинам объяснять, почему им надо пересматривать отношения с центром, и помогал в легитимации местных партийных бонз в качестве национальных лидеров, то либерализм отлично задавал тему вопроса об эффективности в самом РСФСР и всем Союзе — избегая острой темы национализма и прикрываясь более благими намерениями эффективности. Так совпало, что 80-е — это была пора как раз появления неолиберализма в практической плоскости на Западе и заката кейнсианства. Поэтому очень многие аргументы неолиберальных звёзд удачно ретранслировались и в СССР. Шутка ли, но в СССР какое-то время была своя не очень официальная либертарианская партия, и про неё мы выпускали статью на Еже.

Так или иначе, но мы снова в этой точке — распад СССР, но теперь посмотрим на то, что происходило тут по ту сторону баррикад, а именно у тех, кого называют либералами.

Бесспорно, что Гайдар отчасти гениален, а Ельцин прозорлив на уровне того же Ленина, по меньшей мере, ранний Ельцин. После распада СССР очень многие взаимозависимые производства оказались по разные стороны границы, центр не имел достаточно сил и финансов, чтобы получить эту самую силу. Что делать? Разумеется, спускать всё вниз — пусть экономика организуется через рынок, причём максимально радикальный, но помноженный на российскую специфику. Политика? Ельцин говорит чётко — берите суверенитета столько, сколько можете проглотить, и все брали. И правда, какой был смысл Ельцину, не имея реальной силы, бить себя кулаком в грудь и пытаться установить свои порядки в каждом регионе? Это бессмысленно, пускай сами внутри себя борются, а кто победит — с теми центр уже попытается договориться. С Чечнёй, правда, неудачно вышло, но тут отчасти демонстрация последствий, когда слишком уж решили оторваться, а с другой — довольно сложная внутрикремлёвская история.

Но здесь надо понимать, что это за российская специфика, которая не дала построить реальный анкап. Дело в том, что СССР был одним из двух главных столпов Ялтинской системы международных отношений. Нет СССР — и остаются одни США, но им это очень неудобно и страшно, им надо, чтобы кто-то, пусть и слабее СССР, но всё же сильный, присматривал за порядком в Восточной Европе и Средней Азии — и Россия одна единственная на это была способна. Более того, если представить, что здесь будет твориться хаос, то совершенно непонятно, как это отразится на ценах на нефть и газ, что будет с поставками ряда важных ресурсов. Даже сейчас от этого полностью отказаться не могут — что уж говорить про тогда. Поэтому у США и их союзников был максимальный резон поддерживать укрепление верховной власти в России и её как регионального лидера, но желательно, чтобы дальше этого усиления не было, так как дальнейшее уже страшно. Так что даже если бы Ельцин был сторонником радикального либерализма — анархо-капитализма, — то западные партнёры были бы первыми, кто надавал бы ему за это по голове. И это же, к слову, ответ всем тем, кто грезит в России строить радикально свободное общество — сметут, если вы, конечно, не окажетесь способны на то, что сделали большевики, но это всецело противоречит либертарианству.

90-е были временем складывания любого порядка, который бы удовлетворил интересы новой элиты и позволил бы несильно обиженными чувствовать себя остальное население. Весь этот процесс завершился к Путину, а дальше во внутренней политике были в большей степени шаги по магистральной линии, которая сложилась до этого. Часть либералов таким образом закрепились в роли государственников и из-за этого уже меньше были похожи на себя изначальных, а часть была выпущена из обоймы и оказалась на обочине, хотя сами до этого поддерживали в сути все эти процессы — типа Немцова и его «Союза правых сил».
Словом, здесь я вполне склонен соглашаться с рядом левых, которые говорят о том, что если бы у власти вместо команды Путина закрепилась другая группа либералов, то делали бы они примерно то же самое. В конце концов, Немцов и ему подобные были бы идеальными президентами лишь по причине того, что они ими никогда не были и никогда не будут.

То, что эти либералы, которые ранее имели министерские посты или что-то близкое к власти, но ниже, а теперь оказались за пределами реальной политики, важно не просто для становления нового либерализма, но и для объяснения такого феномена нашей с вами жизни как «околополит». Дело в том, что «околополит» как явление имеет своей целью 2 вещи:

Обсудить политику,
Повлиять на неё.

Последнее достаточно часто лишено какой-то конкретики, и чем дальше от нулевых, тем более это заметно, так как идеологические рамки всё более стирались. Однако в самом начале это была в большей степени именно либеральная тема, так как именно они могли через неформальное общение попытаться на что-то повлиять — наиболее яркий здесь пример — выступление Алексея Кудрина на митинге во время событий, приведших к «Болотной». И вместе с тем, самим этим «бывшим», если они имели хоть какие-то амбиции, ничего не оставалось, кроме как обращаться к молодёжи и в целом к массам, а интернет этому только способствовал, как и ползучее отступление левых из-за того, что Путин всё чаще пробовал говорить и их языком тоже, встраивая в свою систему, а также важным моментом было то, что эти «бывшие» всё ещё были на слуху, так что к ним шли также и для того, чтобы решить какие-то свои деловые вопросы, помогая им так нарастить некоторую политическую массу. Так в российской оппозиции постепенно начинал доминировать либеральный дискурс.

На что же претендовал этот новый российский либерализм?

Глядя на это ретроспективно — кажется, что они и сами не знали, и ими двигало главным образом желание перестать быть «бывшими», отсюда и разговоры о сменяемости власти как главной проблеме современной России и сведение, по сути, всех проблем к этому. Это было существенное упрощение российских реалий, но на это упрощение находился свой покупатель, начиная как раз таки, примерно, с конца 2000-х, когда подросли те, кто начинал свою жизнь при Ельцине и которые потому, как и более старшее поколение, идеализировали свои более уютные и спокойные года, наполненные временем и силой. Они становились в оппозицию нынешней эпохи, считая, что за фасадом её стабильности скрывается ограничение их возможностей и свободы, а потому они с интересом следили за либералами, находя в них и воспоминания о прошлом, и протест против настоящего, тем более, что, как и когда-то власти при Ельцине по отношению к советскому, так и нынешние власти по отношению к либералам и 90-м, они излучали ненависть. Поэтому либерализм становился удобной бравадой для молодого поколения, чтобы позлить своих стариков, лелеющих стабильность, как когда-то это делали нацболы и их молодёжь по отношению к своим демократическим и антисоветским предкам.

Однако были и различия. Новый либерализм претендовал на молодых людей из среднего класса и крупных городов, которые имели относительный достаток и искали способ его приумножить, при этом, следуя логике пирамиды Маслоу, удовлетворив свои базовые потребности, хотели бы чего-то более высокого, к примеру, более развитых политических прав. Нацболы, как и либералы, — это была мода молодежи, её бравада, но сами нацболы ориентировались, скорее, на более бедные слои населения, предпочитая провинцию столицам.
Была разница и в психологии сторонников обоих движений — я не ставлю диагноз, но скажу вам о склонности определённых людей: так, левые зачастую истероиды, которым не особо интересны реальные проблемы несчастных людей, но вот возможность о них поговорить, чтобы привлечь внимание уже к себе — это другой разговор, и это то, чем живут левые. Правые — шизоиды, и они вряд ли будут бегать с какой-то проблемой по всем направлениям, лишь бы самим оказаться в центре внимания, но в своей голове они с радостью сложат себе картину мира, которая объяснит, почему эта проблема вообще существует. И к либералам шли именно шизоиды, которых становилось всё больше, так как новая информационная эпоха невероятно утомляла избытком информации и внимания, так что хотелось просто создать себе образ мира и делиться им с теми, кто думает также, тем более, что в истероидности уже не было практической пользы, как это было в 90-х, коллективность ничего не решала.
Наконец, либерализм был внутренне расколот, но этот раскол ещё не был столь очевиден и был как раз таки связан с либертарианством. Всё свелось к тому, что части новых сторонников всё-таки претила мысль о том, чтобы быть либералами, хотя и сами идеи о свободном рынке и развитых политических правах им нравились, но 90-е оставили слишком большой след на массовом восприятии, которое дополнялось пропагандой власти и чёрным пиаром «бывших». Тогда очень удачно вспомнили о либертарианстве – это же как либерализм, только круче, потому что радикальнее, а значит, молодежнее, и мало кто поймёт, что это то самое из 90-х. Пожалуй, именно из таких настроений в 2008 году и возникла Либертарианская партия России, но такое либертарианство было просто одной из голов общей либеральной гидры и претендовало лишь на то, чтобы привлекать к общему телу тех, кому не нравилась вторая голова или кто был радикальнее её.

Второй шанс

Иногда победа — это просто прелюдия к поражению. Именно такой прелюдией и оказался президентский срок Медведева, когда начались реформы, было чуть больше свободы, и казалось, что вот, наконец, после Николая I пришёл Александр II, но всё было не так просто, как многим хотелось, и хотелось, судя по всему, самому Медведеву. Ближе к концу срока, по некоторым оценкам, в частности, из «Вся кремлёвская рать», сам Медведев думал на тему того, чтобы выдвинуться и, более того, создать свою правую партию вместе с Прохоровым; она должна была иметь название «Правое дело». Часть кабинета и сторонников Медведева толкали его к этому шагу, но он оказался вторым Бухариным, а потому согласился уступить власть и, более того, остаться в качестве премьера, являясь вплоть до своей отставки «козлом отпущения» по оценке ряда аналитиков, отбывая так своё наказание за кратковременно проявленную нелояльность; возможно, что этот эпизод и объясняет, что стало с Медведевым в наши дни — его сломали.

Весьма интересно, что именно на том, чтобы мочить Медведева и его ставленников, типа генерального прокурора Чайки, взлетел ныне покойный экстремист Навальный, который, как подозревают некоторые, потому вплоть до определённого момента отделывался от всех проблем относительно легко — потому что играл где надо и как надо. Но это теории, явных доказательств нет, но что более точно, так это то, что именно с этого момента логично отслеживать те условия, которые на относительно короткий срок помогли ЛПР стать второй партией в стране среди неофициальной оппозиции.

Что это за условия?

Проигрыш Медведева и откат его реформ — либералы показали, что они не могут поддержать эти изменения и обеспечить их закрепление,
Смерть Немцова и дальнейшее осознание того, что статус «бывших» не защищает, а значит, они, возможно, все слабые и зовут в неправильном направлении,
Конфликт Навального* (Экстремист) с частью старых либералов и при этом его дистанцирование от того, чтобы называть себя кем-то конкретным из идеологий, а также практически отказ от того, чтобы делать свою партию (его попытки невозможно рассматривать всерьёз),
Продолжение кризиса 2008 года и санкции от 2014 года — обеднение среднего класса в России, а значит, и радикализация выходцев из него,
Появление в ЛПР Михаила Светова, который был довольно богат, а потому имел довольно много ресурсов и времени, чтобы продвигать либертарианство.

В сумме все эти условия дали необычный толчок к распространению либертарианства в России как наиболее развитому и последовательному ответвлению в рамках кластера либеральных идеологий. И любопытно здесь то, что вплоть до 2020 года не было особых попыток либертарианцев обособиться от либералов; скорее, они воспринимались как немного заблудшие, но всё же свои. Понятно, что это было временное явление, так как либертарианство претендует на тот же социальный слой, что и либерализм, что делало их естественными противниками, но из-за того, что либерализм имел больший медийный вес, более развитые структуры, а либертарианство лишь только двигалось в этом направлении, их союз ещё как-то держался, тем самым их союз напоминал коалицию большевиков и левых эсеров. Особую роль здесь играл и сам Навальный (экстремист), который был главным оппозиционером и консолидирующей фигурой, поэтому и представить себе, что в тех условиях либертарианцы пойдут на либералов, было нельзя — совершенно понятно, чью сторону бы занял Навальный (экстремист), и это раздавило бы всякую либертарианскую поросль.

Либертарианство в организационном плане сгубил не раскол, а в огромной степени время, которое потом уже сами либертарианцы усугубили собственными действиями.

Тот раскол, который произошёл в 2020, во многом классика политической истории. Конечно, с обеих сторон вам будут рассказывать и про идеологические причины раскола, и про личные, но это всё разговор в пользу бедных, просто штрихи к основной истории, которая заключалась в элементарной борьбе «старожил», которые создали бренд, и более нового поколения во главе с тем, кто этот самый бренд раскрутил. Первые приревновали к популярности второго, а второй хотел себе больше рычагов влияния на основании того, что он, по его мнению, делал большую часть работы. Как итог — раскол, где делался выбор на основе личных симпатий между сторонами, а по итогу к этому потом добавляли и идеологические объяснения. Так, в огромной степени именно с 2020 года Светов стал столь рьяно проходиться по либералам, ранее он себя явно сдерживал, хотя, конечно, свою роль сыграло и выпадение из политической жизни Навального (экстремист), что открыло дорогу к драке за его место и наследство.

Любопытно, что раскол изначально не воспринимался как серьёзная драма, если почитать некоторые комментарии того периода по этой теме. Да, переставали существовать целые региональные отделения, разворовывались деньги, уводились тг-каналы, но Светов не унывал и вполне имел к этому все основания. В своём комментарии по поводу планов после раскола «Коммерсанту» он говорил, что планирует снова устроить тур лекций по регионам и рассчитывает, что это (как это и было раньше) приведёт новых либертарианцев в ЛПР. Такой чес по регионам при тогдашнем озлоблении на государство за ковидные ограничения, скорее всего, правда бы дал свой результат, и на это могла рассчитывать и вторая партия, которая в своём ряду имела чуть больше медийных лиц (Пожарский, Баженов, Бойко), пусть и не уровня Светова. Также есть слухи о том, что Светов планировал зарегистрировать ЛПР как свой товарный знак; охотно верю, что он на такое был способен, но эти слухи я слышал в ЛПР(к). Что бы там не было и какие бы планы они не строили, но всё изменило СВО, вынужденная эмиграция многих политических активистов, включая самого Светова, рост числа ограничений, которые сдавили всё политическое пространство в России до мизера. Здесь же резонно сказать, что с того времени наступила кома и для «околополита» в целом, откуда ранее удавалось черпать новых политических кадров для всех проектов.

Я помню 2022 год и как мне приходилось наблюдать за реакцией политизированной молодёжи на те события. Сначала у большинства, я так это понимаю, сработала историческая память, и их качнуло влево, многие, наверное, почувствовали себя Лениными и говорили «Циммервальдом», но коммунистами быть не хотели, а потому неожиданно для всех стали реанимировать социал-демократию; тогда же появился Штефанов. Однако время шло, и социал-демократов явно подвела конъюнктура и их абсолютная негибкость — их идеал, куда они звали, была Европа, но эта самая Европа вводила санкции против России, делала жизнь простого населения неудобной, но продолжала закупать российскую нефть, обогащая нашу нефтянку, они разрушали свою экономику, как Германия, где у власти и были соцдемы, но не добивались толком результатов, даже в России всё казалось более крепким вопреки прогнозам этой самой Европы. Чем дальше, тем больше это приводило многих и многих к мысли, что нет весомой разницы между европейскими и американскими политиками и российскими. На этой почве и выросла вторая волна интереса к либертарианству, и снова она была связана со Световым, хотя и вторая ЛПР, ЛПР(к), от этого получила выгоду.

Многие смотрели его вырезки из трансляций и правда интересовались идеей либертарианства, потому что наше настоящее с ростом государства и сумасшедшей политикой становилось невыносимо. Кому-то мог не нравиться Светов, и тогда он шёл не в его ЛПР (ЛПР(м)), а в другую, где буквально всё построено на ненависти к нему. Так существовал этот очень странный симбиоз. И существовал он вплоть до марта 2025 года, когда Светова подвела любовь к эпатажу, и он выдал своё «Милосердие к власти», и этим он в массовом представлении перечеркнул почти все свои прошлые высказывания и нарративы. Сделал он это в весьма неподходящий момент, так как сейчас он явно, если он хороший отец, будет занят семьёй, а не попыткой починить то, что он столько строил и так легко сломал.

Нынешние проблемы двух ЛПР, конечно, не связаны только с идеей, которую высказал Светов, о том, что власть рациональна (а он её назвал милосердной), — проблемы глубже.

К примеру, возьмём ЛПР(к):

Медийно явно проигрывают ЛПР(м), и это теперь видно ещё и по числу подписчиков – медийная работа это главное, чем сейчас может заниматься оппозиция. При этом они никак не отметились в ситуации с Наоко,
Федеральный комитет их партии одно время непростительно часто выпускал разные заявления — но если после заявлений нет действий, то вес заявления и последующих заявлений просто теряется, вы становитесь болтунами,
Они буквально строили всю свою идентичность на анти-Светове, но это означает, что вы целиком зависите от действий и мнений человека, на которого вы не можете никак оказать влияния — это политический проигрыш, особенно сейчас, когда почти любой хейтит Светова — вы неоригинальны,
Ваши медийные гиганты – Пожарский, Баженов — особо не заняты продвижением не то что партии, а даже либертарианства.

Представить на секунду, что Светов правда уйдёт сейчас целиком в личную жизнь — медийная смерть ждёт прежде всего вас, сразу после экзистенциальной.

Но если читатель думает, что у ЛПР(м) ситуация лучше, то нет:

Статья Светова — это во многом выстрел в живот для его же партии — есть шанс выжить, но на текущий момент агония и медленное умирание.

После статьи вышли ряд членов,
Внутри партия оказалась по сути расколота на: 1) полностью лояльных Светову руководство партии, которое думает о том, как бы дождаться возвращения короля, теперь уже с наследником, а потому своим бездействием или в отдельных случаях сверх-действием стараются уберечь партию для него; 2) ребят, которые просто хотят сидеть в чатах и не видят смысла в политике, находясь в политической партии, и стараются максимально демотивировать остальных, при этом «Милосердие власти» они используют для оправдания этого; 3) понятное дело, что оппозиция всем двум, но она в целом на обочине и ждёт во многом просто чуда.

Таким образом, на текущий момент можно констатировать организационную, если не смерть, то кому либертарианства.

К этому следует добавить ряд идеологических проблем, часть из которых мы уже упоминали:

Проблемы с демографией – либертарианство идеология молодых, а с их появлением проблемы; старшее поколение всегда за больший этатизм,
Милитаризация мира — это всегда вызов для торговли,
Деглобализация и торговые войны — новый тренд после 2020 это регионализация, то есть замыкание стран на себе или своём регионе. Не считая российского Max, свои мессенджеры появились у Казахстана, Франции – дальше больше,
По отношению к России — государство отлично приручило «революционные и свободные профессии» типа айтишников,
Ковид + СВО, как и годы Первой мировой, сдвинули в общественном сознании то, что может позволить себе государство, и по сути к этому приучили, в том числе и молодёжь, особенно ту, которая побывала на фронте,
Абсолютное непонимание у очень многих либертарианцев того, что политика и экономика связаны. К примеру, некоторые думают, что если крутой предприниматель сделал состояние, то он дальше должен играть по рыночным правилам, он же благодаря рынку достиг успеха, и его рано или поздно также на рынке победят, но вот проблема, что этому самому предпринимателю проще скупать влиятельных политиков, чтобы те принимали законы в пользу него, чем дальше что-то придумывать — и он в этом абсолютно рационален,
В продолжение пункта 6 — либертарианцы верили, что криптовалюта это путь к свободе, но политики оказались круче, и это показал нам лучше всего Трамп, который, используя своё влияние и делясь информацией со своим сыном, помогает ему играть на этом рынке, обогащаясь с каждым разом баснословно, а всем остальным — объедки; наверное, это и есть свобода.

Список можно продолжить, но мы перейдём к выводу.

Почему же либертарианство ждёт судьба национал-большевиков?

Потому что либертарианство, как и национал-большевизм, — это идеология утешения и объяснения для интеллектуалов, почему они проиграли лишь временно. Это идеология, оказавшаяся в один момент востребована молодёжью как удобный протест против настоящего и родителей; это мода, время которой уже подходит к концу. Но это не ведёт прямо к смерти и забвению, нет — либертарианство выступило, как и национал-большевизм, неплохим диагностом ряда современных проблем, и это окажет своё влияние на последующую политику, но именно интеллектуальное влияние является тем максимумом, на который оно может рассчитывать.