«ОТ НАЧАЛА ДО КОНЦА»
А жизнь течёт своим чередом: большая и сильная река, что камни точит, огибает берега препятствии и закапывается в ил быта.
Все разошлись вскоре, оставив вас наедине — тебя, уже жену, и Тоджи, уже мужа. Чужие руки кандалами законов суровых сковали вашу свободу, и ты поникла, переступив порог своего дома.
Своего ли дома? В дар отведённая насмешка, а не дом. Тоджи с его плечами тут развернуться было негде — ещё чуть чуть, и стены снесёт. Слуги господские перед уходом постелили общий футон — безмолвный, но такой открытый намёк. Ждут, когда прольётся кровь, похотливые стервятники. Утром неизменно будут вынюхивать повод для сплетен, а ты не хотела очернять имя матери и брата.
И не очернишь. Едва сберегла свою невинность, а сегодня должна её подарить Тоджи, чтобы видели твою чистоту.
Какая же грязь эти людские правила. Почему женщины должны бороться за себя? Почему твоё тело не может остаться твоим делом?
Вы оба молчали до самых сумерек. Они поглотили все печали: в своей комнате матушка твоя молча расплетала косу, а Юма, внезапно успокоенный чем-то, наконец-то позволил себе уснуть.
Сверчки и цикады распоясались за окном, совсем распелись, и, если бы кто посмел попытаться подслушать вашу семейную чету, не сумел бы — занавесом шумным окутан ваш дом.
Ты давно сняла наряды, и теперь, ноги под себя поджав, разливаешь по чашкам чай. Руки трясутся — как бы ты себя не пыталась обмануть, успокоение не шло. Волнение крепко держало тебя за запястье, сжимая до хруста самообладание. Все валилось из рук.
— Сейчас прольёшь. Опусти уже чайник. Потом попьём чай.
В голосе Тоджи нет упрёка, но и тепла нет. Он так близко к тебе, что дыхание спирает и стыд пунцовыми пятнами рассыпается по щекам и плечам — вот же, бери его, коснись, ты же так мечтала о нём.
Безопасная иллюзия стала твоим мужем и реальностью. Твоё фантомное спасение, в которое ты облачала касания Наои, настоящее. Сидит перед тобой, и фарфоровая чашечка смехотворно маленькая в его пальцах. Будто титан спустился с гор и в гости к девице человеческой заглянул.
Волнение солёной волной омывает лёгкие — что сказать ещё? Что сделать?
Быть послушной женой и служить изгою верой и правдой. Не опозориться самой, не осквернить имя отца, даже так суметь стать опорой матери и брату.
Ты не мертвец, не в загробный мир ушла. Жизнь ещё бьётся в пульсе, теплится в груди. Смятение осело по углам дома, страх перед неизвестным даже поутих — человек по природе своей прискорбной ко всему привыкает. Даже к плохому.
Вечер тихо поджигал звёзды на горизонте. В дом ворвался бархатный сквозняк, и в подступающей темноте улеглись волнения дня.
Ты наводила уют в своём законном углу. Драила дом, пытаясь очистить углы и свои мысли. И все они разные в клубке твоём: надо дома всё до блеска надраить, цветов для запахов принести, вещи свои перебрать, а ещё Наоя тебя больше не тронет...
Красивый до тошноты господский сын. Возвёл тебя до богини, и сам же, твой главный религиозный фанатик, осквернил. Фантомной липкостью легли его касания на твоё тело. Ты, будто птица в мазуте, — крылышки слиплись, чернотой его похоти обмазанные.
Первым мужчиной твоим Наоя не стал — не дорвался, опоздал, но содрать твою чистоту всё же успел.
Ты больше никогда не будешь целомудренна в мыслях и в своих познаниях о близости между людьми.
Жадный, Наоя все поцелуи первые забрал себе, все до единого. Робкость их всю испил в одиночку, пока кусал твои губы до крови. Всю полноту бедёр измучил — голодно ладони мужские задирали ткани твоих одежд. Как надзиратель дотошный, Наоя научил тебя ублажать его руками. Научил тебя ублажать и себя…
Подонку нравилось заставлять тебя ласкать саму себя перед ним. Покровитель непрошеный, он направлял твои дрожащие и ослабевшие от ужаса руки, помогал якобы, пальцами оттягивая, раскрывая шире бутон, на который так изощрённо покушался.
ᅟ
«Быстрее двигай. И нежнее себя трогай. Ты что, по мне не соскучилась? Ах, соскучилась, говоришь? Ну так покажи, как сильно».
И на полу его комнаты, спиной вжатая в жёсткие татами, с широко разведёнными бёдрами, ты теряла себя. Пустым взглядом трупа скользила по потолочным балкам, отчаянно елозя по себе пальцами. И мысль одна крутилась в голове — быстрее бы дойти до пика. Он увидит, он оценит, он отпустит… Цикл же должен где-то завершиться?
— Войди в себя. — лениво бросал твой молодой господин. Он был неизменно рядом и потягивал благородный зелёный чай. Изредка Зенин поправлял твои движения носком своей ноги, словно брезговал прикасаться руками к недостойной. Будто бы не он зарывался носом между твоих бедёр. Будто бы не он пару мгновений назад помогал тебе сам.
Наоя Зенин – зверь коварный. Он никогда не спешил, и не в его правилах было напирать в открытую. За вами всегда запирал двери, и тебя, словно провинившуюся во всех смертных грехах, сажал на колени.
Твой мучитель научил тебя саму распускать пояс и оголять перед ним грудь. Ты ловила похвалу, как утопающий ловит глоток воздуха — если Зенин доволен, он быстрее будет сыт и отпустит тебя.
Ты быстро училась. Послушная ученица, ты уже знала, что Наоя до шпарящей жути ненавидел, когда ты зажималась. Он даже наказывал тебя за подобную дерзость: держал на коленях перед ним, пока ты упиралась ладонями в холодный пол.
Ты всей душой ненавидела эти дни. До черноты в глазах проклинала себя за своё непослушание — зубы сцепив, позорно прогибаясь в пояснице, ты терпела порку.
В порывах бешенства Наоя истязал тебя — грубо впивался пальцами в твою плоть, до боли и синяков лиловых хватал за бёдра, разводя их шире, сминая нежную кожу. И шлёпал, долго шлёпал чем попало, оставляя разводы красного на твоей коже. Будто мало всего этого было, его похотливая ладонь приглаживала твою наготу под задранным подолом.
— Даже не смей опускать голову. Смотри на меня через плечо, — приказы отдавались шёпотом. Благородная рука натягивала на кулаке волосы так, что из глаз брызгали слезы. Корни ныли, было больно глотать, но даже этим каплям Наоя не давал скатиться на циновки, слизывая сам с твоих горячих щёк.
— Какая же ты мокрая и грязная. Жалкая. Сладкая… Скажи, кто твой господин? Верно, я один и единственный. Повтори моё имя.
И в молитву твою внутреннюю врывалось его поганое имя, и боги не помогали тебе — лишь стыд, твой неизменный приспешник, был рядом во всех этих пытках.
Самым невыносимым, липким кошмаром были воспоминания о его пальцах. Наоя любил заталкивать свои мокрые пальцы тебе в рот, заставляя обсасывать их. Глубже, до самого рвотного рефлекса толкался, чтобы растянуть предел твоего послушания. Грязный подлец. Моральный урод.
«Ненавижу тебя» — думала ты, когда Наоя этими же пальцами в твоей слюне лез тебе между ног.
Зенин метил тебя, как скот. Зная, что замуж тебя все равно выдадут девственницей, он отыгрывался на всём остальном. Искал тысячу методов наиграться, но и пойманным не быть. И от тебя подозрения бы отвести, но он не мог.
Не мог устоять перед тобой, зубы чесались при виде тебя. Клеймить укусом, до крови, до отточенной синевы осыпать внутреннюю сторону бедёр зубами, расцарапать самую нежную кожу у паха, а после ягодицы. Это его возбуждало больше всего, и после сын ублюдков Наоя Зенин изливался горячим семенем тебе на живот или на грудь.
Он сквозь зубы стонал, а ты сидела неподвижно, пока семя господское остывало на твоей коже. Этот солоновато-горький вкус до сих пор стоял в горле. И тебя тошнило каждый раз, когда ты вспоминала его довольное, красивое до омерзения лицо.
ᅟ
Тело тебя не слушалось. Пока тошнота точила нутро, низ живота изнывал по приученным по принуждениям ласкам. Сластолюбец собрал все твои слабости воедино, все точки на теле перебрал, как бусины на чётка: если тут коснуться, ты в коленях слабеешь, тут — ты выдашь сладкий стон.
С грязным наследием чужого мужчины ты пришла к Тоджи. Молодая жена, всё ещё невинная жена, ты знала, что мужчина и женщина делают наедине. Только любви ты не ведала и в неё решила не верить.
В хмурости своей мужской мучился на крыльце Тоджи. Он слышал тебя. Ты двигалась совсем тихо, но он, погрузившийся в своё извечное молчание, вслушивался в каждый твой шаг.
Вот ты посуду в шкафчик возвращаешь, вот ты смотришь, что есть в этом доме новом. Вашем доме.
Как странно. Вчера только был свободен, никем не повязан и ни перед кем ничем не обязан. А теперь хрупкую человеческую жизнь в его грубые ладони пихнули, и знать бы ему, что с ней делать.
Всё так наспех и уродливо, но чего ради? И если он всё это заслужил, почему с тобой как с собакой обошлись? Чем ты насолила старикам поганым? Молоко ведь на губах не обсохло ещё у тебя, а уже чья-то жена.
Жена. С непривычки на языке это слово вяжет, неприятное. Звучит как слово «связан».
«Как всегда я во всём виноват» — перекатывает глыбу мысли Тоджи. И зрит в корень.
Юродивый, прокажённый судьбой, он же тебе наказанием станет на всю жизнь. Все ворота закрыты будут перед тобой теперь. Тоджи браку не радовался, но и не поддался апатии. Его мозг работал — ленивый стратег, он пытался расщёлкать скорлупу ореха истины. Но вместо сладкого ядра о будущем там пока зияла гнилая пустота.
И не он один был повязан вопросами по рукам — Юма нагнал твоего супруга, перехватил в промежутке между церемониями.
Мужской разговор должен был быть скупым и суровым. Старший твой брат, даже если бы пошёл ко дну, не забыл бы наставления отца. Унёс бы под толщу воды последним воспоминанием святые слова. Даже если бы хрипел и истекал кровью, держал бы в голове обет.
Тоджи обернулся, окинул взглядом твоего брата. Что же, родственники теперь, получается, поневоле.
Юма белее муки стал, выпрямился. Он Тоджи не боялся, и не так он был его младше: три года разницы легли на их плечи — исполинские загорелые плечи Тоджи и измученные долгом старшего ребёнка Юмы. В глазах его плескалась ярость, но он решил пойти путём умнее.
В благородном, но упрямом, передавшим все позвонки поклоне он выдал свою просьбу.
— Пожалуйста, позаботьтесь о моей сестре. Она совсем молода, не обижайте её. Иначе…
Отчаяние всё же вырвалось ядовитым предупреждением в изгибе тонких губ, а Тоджи тут же прочёл этот жест. Даже интересно стало, чем рискует этот безумец.
Твой брат выпрямился. Красивые черты искажены скупой решительностью.
— Иначе я убью вас. Мне плевать, что вы сильнее. Я найду способ, господин Зенин. Продам душу проклятиям, перережу вам горло спящему — мне всё равно. Но её слез я вам не прощу.
Юма ждал чего угодно. Угрозу в ответ, злобный взгляд и даже был готов к удару. Но Тоджи усмехнулся только. Скупая усмешка умудренного жизнью человека растеклась бальзамом на треснутом сердце брата.
Тоджи протянул руку. Мужчины встретились взглядами и Юма подался навстречу. Ладони сомкнулись в рукопожатии крепком, сильном.
— Я понял тебя, я не обижу её. Но я вам не враг. Знай настоящего врага своего, Юма.
Юма тяжело сглотнул — о, он знал, куда ведёт Тоджи.
Зенин опустил голос до шёпота, по сторонам огляделся, по углам пробежался взглядом.
Пусто. Юма выбрал идеальный момент, когда никого рядом не было.
ᅟ — От вас потребуют наследника.
Тоджи выпрямился, внезапно став выше обычного своего роста. Они с Юмой переглянулись взглядами людей, что друг друга поняли без слов.
— Что же вы удумали, сукины дети?
Тянет вдумчиво Тоджи, оставляя позади брата своей жены. Тяжёлый шаг поднимает пыль, и она мерцанием оседает снова на земле. Впереди видны слуги и среди них мелькает твоё бледное лицо.
Тоджи Зенин ничего пока не понял, но теперь и он повязан обещанием и рукопожатием — Тоджи Зенин тебя не обидит.