«EIFFEL TOWER»
В ресторан в Гиндзе Хироми водил тебя только в одном случае – когда безуспешно притворялся, что ничуть не устал после очередного четырнадцатичасового рабочего дня. Десерт почти закончен. Ты смеялась, пока мужчина в красках, как в тру-крайм подкасте, рассказывал последние новости из зала суда. И тут кто-то подошел к вашему столику.
«REDHEAD BRAT»
Плотные повязки, не пропускающие ни намёка на свет, легли на ваши глаза прямо перед главным входом храма, заставив невольно дыхание затаить. Крепко-накрепко руки Уцуро завязали концы лоскута в тугой узел, чтобы наверняка упасть не смог, и вмиг всё вокруг погрузилось во тьму. Ещё секунду назад перед глазами возвышался высокий храм с ярко-алым фасадом, что так резал зрение на фоне серых построек деревни. Изогнутые «когтистые» карнизы, бумажные фонари, что цепочкой тянулись вдоль ступеней и колокольчики, колышущиеся в холодном ветре вечера – всё это исчезло, оставив после себя лишь темноту и морось, чьи невесомые капли, казалось, приземлялись на ваши тела громче ударов барабана.
«СЕРДЦЕ ГИЛЬОТИНЫ»
Ah! Ça ira! Ça ira! Ça ira! (Ах, дело пойдёт! Дело пойдёт на лад) Les aristocrates à la lanterne (Аристократов на фонарь) Ah! Ça ira! Ça ira! Ça ira! (Ах, дело пойдёт! Дело пойдёт на лад) Les aristocrates, on les pendra! (Аристократов повесят.)
«История Анны Энклунд»
— Занятия окончены, мои юные таланты. С группой конкурсантов встречаемся на площадке по расписанию, все остальные могут быть свободны! И никаких опозданий!
«TOO CLOSE TO STAY AWAY»
С Ями Сукэхиро ты познакомилась в тот день, когда переступила порог «Черного Быка» с трясущимися коленями и дурацкой надеждой, что здесь тебя не вышвырнут за порог, как в трех отрядах до этого. Он сидел, развалившись на стуле, ноги на столе, в одной руке сигарета, в другой – какой-то журнал, на который он даже не смотрел. Поднял на тебя свои серые глаза, мутные со сна или с перепоя, выдохнул дым в потолок и сказал:
«REDHEAD BRAT»
Ранний подъём, стуком по тонким сёдзи заставил глаза ото сна с тяжестью разлепить. Всё то же тепло спиной ощущала – придвинулся Йошида во сне, наплевав на раздельные футоны и любые условности. Всё та же пресность во вкусе завтрака, всё та же тишина, оседающая на плечи неуютной, вязкой тяжестью и те же люди, монотонностью своих действий напоминающие больше предметы декораций, нежели актёров пьесы. Ни зевков, ни сонной неловкости, ни случайных взглядов — будто бы каждый их день неразрывно был связан с прошедшим. Ни начала, ни конца, точно застряли в колесе сансары.