«REDHEAD BRAT»
Плотные повязки, не пропускающие ни намёка на свет, легли на ваши глаза прямо перед главным входом храма, заставив невольно дыхание затаить. Крепко-накрепко руки Уцуро завязали концы лоскута в тугой узел, чтобы наверняка упасть не смог, и вмиг всё вокруг погрузилось во тьму. Ещё секунду назад перед глазами возвышался высокий храм с ярко-алым фасадом, что так резал зрение на фоне серых построек деревни. Изогнутые «когтистые» карнизы, бумажные фонари, что цепочкой тянулись вдоль ступеней и колокольчики, колышущиеся в холодном ветре вечера – всё это исчезло, оставив после себя лишь темноту и морось, чьи невесомые капли, казалось, приземлялись на ваши тела громче ударов барабана.
Лишившись зрения, все остальные чувства обострились до болезненной ясности, заставив инстинктивно сжаться. Головой в землю уткнуться хотелось — всё что угодно сделать, лишь бы порог храма не переступать, ведь дурное предчувствие уже вязко разлилось где-то внизу живота...
«Богом клянусь, это последнее выездное задание! Ещё одна такая миссия, и я уволюсь из этой шарашкиной конторы!» – как мантру повторяла ты каждый раз, находясь в шаге от полной задницы... И точно мысли твои услышав, рука Йошиды вслепую потянулась к твоей, переплетая пальцы вместе.
Зачем сделал это, не знала, но чувствовать его рядом с собой дарило, хоть и незначительное, ощущение защищенности.
— Бояться нечего. Ступайте за звуком моих шагов, – вы не видели её лица, но точно знали, что натянутая улыбка застыла на нём точно фотография на надгробии.
Неуверенными шагами вы двинулись вперёд.
Шарканье ног, что шагали по мокрым каменным плитам, завывание ветра и мелодичный перезвон колокольчиков, в безлюдной тишине звучащие непривычно тревожно. Шаг за шагом вы подходили всё ближе, гадая, что же будет поджидать внутри, пока тяжёлая дверь с грохотом не открылась, обдавая вас пощёчиной горячего воздуха.
Густой запах трав с благовониями мгновенно в нос ударил, тяжестью своей и почти удушающей пряностью проникая в лёгкие и оседая на них плёнкой. И от аромата этого дурно становилось поневоле: высокой волной тошнота поднималась к горлу, в то время как помутневшее сознание в игры играло, в пространстве дезориентируя. Казалось, что запах ладана в кожу въедался, и что избавиться от него будет не так просто...
Резкий контраст температуры на коже бусинами пота выступил, заставив влажные пряди волос к вискам прилипнуть. Ладони мокрыми вмиг стали. У обоих? Скорее всего. Ощущение не из приятных, в дискомфорте своём до дрожи интимным даже казалось. Хотелось отдёрнуть руку, ладошку вытирая, но прямо сейчас рука Хирофуми была единственным, что не давало твоему сердце выпрыгнуть через рот от возросшего до максимума беспокойства.
Шли бок о бок, доверяя только себе и собственным ощущениям, пока холодный камень под босыми ногами не сменился тёплым деревом. Теперь и звук шагов сменился, глухо отзываясь и расползаясь эхом по пространству. Топот, неразборчивый шёпот присутствующих, больше похожий на гул улья, и сердцебиение, отдающее громче собственного дыхания – какофония звуков переполняла закрытое пространство, пока разом не стихла, точно команду кто-то подал.
— Склоните колени пред Богом вашим, – холодно огласили и в голосе говорящего угадывался голос одного из Приближённых.
Вариантов на неповиновение не было. Церемония началась.
Бормотание говорящего трудно было разобрать – незнакомый диалект вместе с нарастающим завыванием, что раздавался сразу со всех сторон, превращал слова в неразличимый поток звуков. Но чем дольше вы в нём варились, тем сильнее все звуки сливались воедино, кружа и без того помутнённую голову. Глухие удары барабанов, шёпот, схожий на протяжную молитву, шаги, что казались рядом с вами – каждый новый звук отзывался свербящим напряжением в плечах, заставляя сжимать пальцы Йошиды всё чаще и чаще, сама того не контролируя, на что тот отвечал тем же, без слов говоря, что всё в порядке. И как бы сильно ни хотелось ему верить, положение дел едва ли можно было назвать нормальным.
Шаги, что ранее чем-то почудившимся казались, сейчас ощущались чётче некуда. Прямо перед вами, рядом, за спиной – они и вправду были повсюду, от чего озноб по коже пробирал неприятно. Десятки пытливых глаз сейчас смотрели на вас свысока, пытливо и без стеснения, явно пользуясь тем, что взглянуть в ответ не могли. Присутствие их кожей ощущалось: тёплым дыханием, что так липко касалось открытых участков тела; тихими шорохами одежды и едва слышным скрипом половиц под чужим весом. Кто-то стоял так близко, что казалось стоит лишь руку протянуть, и пальцы уткнутся в чужую грудь, от чего воротило ещё сильнее.
Однако в момент, когда гул голосов и барабанов стих, ты забрала свои слова назад, крепко жмуря глаза под повязкой, ведь это было только начало...
Один за другим все присутствующие начали подходить к вам, без предупреждения вторгаясь в личное пространство. Небрежно к лицу прикасались, оставляя на нём мазки большим пальцем. Маслянистый след по лбу и щекам, порой и по переносице скользил, а иногда и вовсе губы задевал. Каждый из них нашёптывал что-то и слова их прямо у лица звучали, горячим дыханием обжигая кожу. Тяжёлый запах субстанции отдавал травами с дымом и ещё чем-то сладковато-гнилистым, и сказать точно, от чего мутило больше – от него или от чужих прикосновений, было непросто. Но, прежде чем отступить, они все неизменно касались лбом вашего, на короткий миг замирая в непрошеном моменте близости.
По ощущениям вечность длилось это, где минута часу приравнивалась, когда на деле не больше часа.
Жар, пятки огнём лижущий, поднимался всё выше, и нервозность, что тошнотой сильной к горлу пристала, в куче своей взмокнуть пóтом заставили. Стекал он по телу ручьём, от чего рубаха лёгкая к спине плотно прилегала, пока бусины пота скользили по шее. Мыслить трезво и ситуацию оценивать невозможно было: дезориентация била по голове дрянным дурманом, витающим в воздухе храма. Хватка на руке Йошиды понемногу ослабевала, как и зажатость в теле, что с течением времени неконтролируемо размякало: слабость накрыла тело волной, в сон клоня. И только когда стихло всё настолько, что собственное дыхание стало звучать громче всего остального, показалось, что ритуал к концу подошёл.
— Остался последний... – как гром среди ясного дня прозвучал над вами уже знакомый голос. — Протяните руки. – И вы протянули. Медленно и с опаской, разъединив сплетённые замком ладони, но всё же сделали, как велено, с замиранием сердца ожидая дальнейших действий.
Рука дрожала, находясь на весу, сердце стучало громко и каждая секунда в неведении протекала мучительно долго, изъедая грудную клетку кислотой, пока чья-то ладонь не обхватила твою, от чего отдёрнула её невольно с испуга. Вот только пальцы сухие не дали вырваться – обвили запястье крепко, предотвращая любую попытку заднюю дать. Ладонь твою вверх развернули и в жесте этом уязвимость ощутилась. Казалось, что наизнанку вывернули всё естество, обнажив перед десятком, если не сотней, пытливых глаз.
Тишина в храме вдруг стала почти осязаемой – тяжёлой, как плотная ткань, наброшенная на плечи. Грела и душила одновременно под тяжестью своей, пока не сорвали её с тебя, металлическим лязгом тишину разрезая также грубо, как и внутреннюю сторону ладони. Приготовиться не дали – прошлись остриём холодного лезвия прямо по коже.
— Блять!... – вырвалось тут же, не подумав.
Слёзы глаза зажмуренные защипали и в моменте показалось, что за сквернословием наказание последует, но вместо этого только руку сильнее сжали, окропляя пол багровыми каплями. Шёпот вокруг вновь загудел и голоса в нём теперь сливались в медленный, тягучий напев, повторяя одни и те же слова. Чьи-то шаги послышались совсем близко, кто-то за спиной прошёл, а после остановился, и на мгновение вдруг показалось, будто наклонился кто-то почти к самому лицу, внимательно рассматривая. Тёплое дыхание мимолётно скользнуло по щеке и так же быстро исчезло, уступая место новому витку шёпота...
Что было дальше не помнила ты: как церемония к концу подошла, как из храма вышла и как в комнате оказалась. Всё как в тумане – голоса расплывались вместе с сознание. Одна лишь болезненная пульсация в ладони, что веки отяжелевшие разлепить вынудила, из глубокого сна вырвав.
«Всё тот же потолок. Всё тот же тусклый лунный свет, слабо просачивающийся из-за бумажных занавесок» – сама с собой беседу вела, пока бездумно вверх смотрела, не в силах и пальцем пошевелить. Перед глазами плыло всё, голова ужасно кружилась. «Всё тот же запах... Всё то же дыхание за спиной...» – привычно тёплое дыхание Хирофуми, что зарывался кончиком носа в твои волосы, сейчас ощущалось непривычно горячим. Звучало так рвано, будто с болью в теле боролся, что содрогалось при каждом вздохе.
— Йошида... – прошептала тихонько, морщась от режущей засухи во рту.
— Йошида, – на этот раз ты чуть громче окликнула его, но не настолько, чтобы соседи за тонкими стенами смогли услышать тебя.
«Наверняка спит сном мертвецким» – подумала, хмурясь от боли. Каждый сустав и кость тянули так, будто бы вывернули их, а после вставили обратно. Но как бы не ломило тело, всё же нашла в себе силы перевернуться на бок, чтобы на Хирофуми взглянуть, узнать в порядке ли он, ведь этой ночью лежал отстранившись – не подминал к себе как подушку, в изгиб шеи не зарывался, руками талию не обвивал.
— Йош... – тяжело переворачиваясь, протянула ты, и тут же умолкла, увидев как дрожит его тело во сне. Лицо, в слабом свете бумажного фонаря, блестело от пота, что ручьём вниз стекал. Волосы ко лбу и вискам прилипли, а брови то и дело подрагивали, будто бы кошмар ночной снился ему. — Йошида, эй-эй-эй! Проснись!
Привстав на колени, трясти легонько начала его, всё повторяя и повторяя его имя, и чем дольше он не откликался на твой голос, тем тревожнее тебе становилось.
— Йошида, ну же, проснись! – голос твой дрогнул невольно, когда по щекам Хирофуми похлопывала, склонившись над его лицом. Казалось, будто под вуалью твоих волос, кончиками касающихся его черт, всё хорошо будет; будто не тронут его ни кошмары, ни демоны с сектантами. По крайней мере в это тебе хотелось верить, ощущая как жар исходит от дрожащего тела. — Прошу тебя, пожалуйста...
Не отзывался и не просыпался Йошида, сколько голос в шёпоте дрожащем не срывала. Ком в горле от страха застрял камнем шероховатым – ни сглотнуть, ни откашляться. Но за кого боялась ты так? О Хирофуми сердце стучало столь учащенно, иль всё же о себе – отгоняя мимолётные мысли о том, что одна останешься, случись с напарником что-нибудь? Картинки страшные – сценарии возможные, – перед глазами подступившими слезами стирала, не давая полотну будущего до конца вырисоваться.
— Я не хотела этого, правда... – сдерживая плач, прошептала ты и отстранилась, в последний раз окинув Йошиду взглядом. Дорожки мокрые с щёк смахнула, сразу после сжимая руки в кулак, будто бы храбрости это добавляло. — Ты сам меня вынудил.
Мгновение – и громкая пощёчина эхом отскочила, ударяясь о тонкие сёдзи комнатушки. Без злого умысла сильной выдалась она. Да настолько, что кем-то перебинтованная ладошка с новой силой закровоточила, алым пачкая марлю. Печь и пощипывать стала, но не до неё сейчас было, ведь наконец-то удар Йошиду смог в чувства привести, заставив тотчас глаза распахнуть.
Заморгал от шока часто, взглядом вокруг бегая, будто фокусировку настраивал, пока на тебе не остановился, растерянно глядя на то, как сидела подле него – с глазами на мокром месте и дыханием рваным.
— Ты чего... – пробормотал он и тут же закашлялся, ощущая ту же сухость во рту, что и ты. Горло царапало беспощадно, от чего глаза ещё сильнее зажмурил, кашель подавляя. На локтях приподняться хотел, но тут же сопротивление твоё встретил, когда назад толкнула его, одеялом по шею укутывая.
— Н-ничего! Нормально всё! Ты как? Ты весь горячий!
— Спасибо, – Йошида хмыкнул слабо, и губы его в едва заметной улыбке поднялись. Даже в объятиях лихорадки чувства юмора не растерял, пусть и было оно весьма... незаурядным, от чего на месте застыла, глазами хлопая.
— Опустим это... – спустя несколько секунд неловкого молчания, ты прочистила горло и отвела взгляд, глазами рыская по комнате в поисках кувшина с водой, что стоял в самом углу у ящика с вещами. — Выпей, – кое-как добравшись до него, первым делом ты протянула Йошиде стакан, помогая приподняться. — Ты до усрачки напугал меня... Я уже подумала, что ты...
— «Что я» что? – Ухмылку его, пусть и слабую, едва заметную на губах пересохших, хотелось стереть ещё одной пощёчиной, да жалко больного было. Несмотря на слабость и жар в теле, тон его поддразнивающе звучал, а взгляд, скрытый за полуприкрытыми веками, так и выуживал из тебя ответ, за который потом точно язык себе откусишь!
Потому лучшей обороной нашла нападение, шикнув на него:
— Хватит «чтокать»! И улыбку эту дурацкую убери, мы не в пансионате, чтобы радоваться... – сколько бы ни бубнила, за бормотанием недовольным беспокойство всё же скрывалось. Именно оно и заставило смягчить не только тон, но и весь вид: брови нахмуренные расслабились, морщинки меж них разгладились, и плечи за ними следом осунулись, осанку сгорбив. — У тебя жар. А ещё тебя трясло во сне. Я испугалась за тебя, вот и разбудила...
— Ты помнишь, как мы пришли? – прохрипел он, проигнорировав всё сказанное, будто собственное самочувствие его ничуть не интересовало.
Молчание вновь повисло меж вами, однако не было в нём ни напряжённости, ни неловкость – усталость да и только.
— Завтра поговорим. Надеюсь, тебе станет получше, – ты заключила вслух, надеясь, что в повисшей тишине комнаты Йошида не успел провалиться обратно в сон. — Я накрою тебя ещё одним одеялом – может хоть так жар удастся сбить...
— Перестань, – тут же отмахнулся он слабо, изо всех сил стараясь держать веки открытыми. — Оставь себе. Нормально всё со мной, утром всё хорошо будет... – Упрямо на своём стоял, притворялся, что в полном порядке всё, тогда как вид его оставлял желать лучшего. Мертвенно бледный и мокрый от пота, с пересохшими губами и рассеянным взглядом. Да, точно в порядке!
— П-просто заткнись, а!.. — не желая больше спорить, ты сделала по-своему. Накрыла Йошиду ещё одним одеялом, а сама села рядом, смачивая в чистой воде платок.
— Что ты делаешь?.. – приняв свою участь, спросил он с тихим вздохом. Повернуть голову сил не было, лишь взглядом за тебя цеплялся, превозмогая высокую температуру, что холодом щипала тело его.
Выжав тряпку, ты прислонилась к груди Хирофуми и принялась оттирать маслянистые мазки с его кожи. С щёк начала, аккуратно проводя влажным лоскутом по коже, что впитала в себя аромат благовоний. Потом ко лбу перешла, свободной рукой приподняв мокрую чёлку. Стирала отпечатки чужих пальцев молча, стараясь не причинять сильного дискомфорта напарнику. Возможно, личные границы меж вами и были стёрты в ходе задания, чего нельзя было сказать о банальном взаимоуважении.
То, как с вами обошлись в храме уже можно было счесть за домогательство с тем, как бесстыдно чужие пальцы касались губ, размазывая по ним непонятного происхождения субстанцию; как касались обоих и как близко подходили, напрочь наплевав об нормах приличия.
Потому добавить ещё больше омерзения к прикосновениям без спроса – последнее, чего тебе хотелось.
— Если тебе неприятно, я перестану. Только скажи, – пробормотала ты и отстранилась немного, приостановив движения до того момента, пока ответ не услышишь.
— Приятно... – пробормотал он хрипло односложно, не отрывая от тебя взгляда. — Сам я всё равно не в силах...
— Постарайся уснуть, тебе это нужно сейчас. – Прильнув ближе, ты вновь начала оттирать маслянистые следы с его лица – на этот раз с губ. Неловко так... То и дело, взгляда его избегая. Укутан Йошида как куколка в коконе был, только и мог делать, что наблюдать за тобой, всё реже и реже моргая.
И только подумала ты, что силы совсем покинули Хирофуми, как выпалил он со слабым смешком:
— А если ты вдруг захочешь воспользоваться мной во сне?
— А разве это я по утрам тебя со спины обнимаю, м?
«Шах и мат» – подумала ты и довольно улыбнулась маленькой победе, пока взгляд на Йошиду не подняла.
Судя по тому, каким удивлённым выглядел, он и сам не знал о своих проделках во сне. Что ответить на это – не нашёлся ни шуткой, ни объяснением, а продолжать тему ты не стала. Смущён был? С толку сбит? Пристыжен? Разобрать не успела, ведь глаза тут же закрыл, больше не произнося ни слова...
Все последующие дни ничем не отличались от предыдущих: всё та же влажная сырость и бесконечная рутина, что однообразием своим жгутом на шее туже затягивалась. Подъём, работа, обед. Обед, работа, купальня, ужин, отбой. Время, что тянулось мучительно медленно, с монотонностью жизни в Ёнаки-миру прессом давили на всех тех, кто только-только оказался среди её жителей. Здесь не было ни музыки, ни смеха – лишь шум глухой с голосами приглушёнными да запахом благовоний, которые, как выяснилось, скрывали в себе наркотический эффект, что медленно сознание менял. Выращенный наверняка здесь же, его добавляли в еду и питьё, от чего все жители были так похожи друг на друга в своей безвольности. Пропитанные дрянью, согни их как хочешь – они тут же станут в позу, заданную тем, кто ими крутит. К такому выводу вы с Йошидой пришли, когда, тайком сбегая из-под пристального внимания Уцуро, желудок прочищали после каждого приёма пищи, в надежде протянуть до конца задания в ясном рассудке.
Это объясняло поведение родителей, о котором говорилось в письме, врученном Макимой двумя неделями ранее.
«...после нескольких дней молитв эти же родители и вовсе забывали о своём горе, ведь личина их начисто менялась, будто подменили. Улыбка блаженная с лиц их не спадала, взгляд затуманенный, точно под веществами, а ответ на всё лишь один: "на всё воля Божья"».
Ёнаки-миру пожирало не тела, а волю своих жителей, лишая их всякого желания бороться.
Те немногие ребятишки, которых вы видели по началу своего пребывания, на сборах в общинном доме со временем стали вести себя всё тише и тише. Ходили понуро, головы не поднимая. В то время как родители, напротив, преображались: глаза их радостно блестели, а улыбки с лиц не сходили. Чем дольше были вы среди них, тем больше дикости в их поведении находили, от чего холодок по коже пробирал. В доброжелательности их фальшь в послевкусии терпкой горечью на кончике языка оставалась, заставляя усомниться в их здравомыслии и в самой природе происходящего.
С каждым днём всё яснее вам становилось, что секта лишь невзрачная обёртка религиозных фанатиков, что нашли смысл жизни в проповедях своего лидера, человека, что дёргал их за ниточки и за всё эта время так ни разу и не показал своего лица. Но несмотря на это, он всегда был рядом. В молитвах и одах, разговорах и шёпоте.
«Очищение и просветление – единственное, чего мы жаждем. Отринуть всё мирское, скинуть оковы навязанных устоев и следовать за светом – вот, что поможет всем нам. Только переступив через себя мы сможем коснуться той свободы, что была рождена ещё задолго до нашего появления в этот мир. И благодаря Ему мы уже на пути к нашей мечте. С каждым первым и двенадцатым месяцем он приближает нас к ней всё сильнее» – слова последователей, собранные вами по крупицам из разговоров во время работы и совместных трапез в общинном доме.
— Ну, мирское они и вправду отринули, – не имея возможности поговорить свободно друг с другом при свете дне, вы делились с Йошидой информацией по ночам, шепча на ухо, чтобы никто ваших слов не услышал. — Мы тут уже сколько? Недели две? А рюкзаков наших я так и не увидела ни разу. Суки... Только недавно ж телефон поменяла...
Ни телефонов, ни телевизоров, ни другой техники на территории Ёнаки-миру вы не видели. Вместо электричества в ночное время здесь были свечи и газовые лампы. Деревня, выстроенная на склоне, действительно казалась забытой во времени.
— Уверен, что на зарплату сотрудников Бюро ты сможешь купить несколько таких, матершинница, – хихикнул Йошида, щекоча горячим дыханием твою шею сзади, пока руки его были обвиты вокруг талии, притягивая настолько, что личного пространства меж вами будто и не было вовсе.
— Чего «матершинница» сразу? Хочешь сказать, что оскорбления в их сторону необоснованны? — ты повернула на него голову, взглянув на чёрную макушку через плечо, тем самым заставив вынырнуть из-под твоих волос, в которые носом зарывался.
— Я не говорил такого, – совершенно спокойно ответил он, сохраняя на лице едва заметную улыбку, пока смотрел на тебя.
Среди нескончаемого тумана и слякоти, что окутывал вас изо дня в день, стоило только глаза продрать, ночи наедине с друг другом при тёплом свете бумажного фонаря, что стоял в углу комнатки, казались глотком свежего воздуха, которого хотелось вобрать настолько много, пока лёгкие не начнут гореть. Днём, в глазах других, – муж и жена, пара, отчаянно ищущая помощи в вере, ночью же – два безбожника, актёры без Оскара, роли которых расплываются на страницах написанного сценария.
Вынужденная близость больше не вгоняла в краску, неловкости не вызывала. Стала чем-то естественным, так органично вплетённым меж вами. Потому сейчас, когда считанные сантиметры разделяли остатки некогда личного пространства, вы без толики смущения разглядывали черты друг друга при слабом свете догорающей свечи фонаря.
— А что я тогда сказал? – хмыкнул Йошида довольно как только ты брови нахмурила, телом поворачиваясь к нему.
Лёжа лицом один к одному, в гляделки играли. Одна прищуром недоверчивым сверля своего оппонента, другой – совершенно расслабленно, с забавой наблюдая как другая сторона на удочку его клюёт. Рукой скользнул, по-хозяйски ложась на талии под тяжёлым одеялом, изящностью пианиста по рёбрам через ночную сорочку проходясь, при этом взгляда с глаз не сводя. Тепла хотелось в начале декабря, что кусал холодком не только руки и кончики ушей, но и ноги, переплетающиеся точно плющ на прутьях оград. Грелись как могли.
Или, правильнее будет сказать, как хотели?
Запах догоревшей свечи разлетелся по комнате – тёплый свет фонаря погас, уступая место синеве ночи, застелившей комнату мраком. Родинка под губой потерялась в темноте. Шесть проколов в ухе скрылись. Взгляд под чёлкой взъерошенной потерялся. И стало в темноте комнаты на несколько градусов жарче.
— Как твоя ладонь? – спросила ты шёпотом, чувствуя как шероховатость бинта проходится по твоей ночной.
— Пойдёт, – отмахнулся он быстро, и в следующее мгновение горячее дыхание коснулось изгиба шеи, заставив невольно напрячься. — Ты лучше спроси у меня, как моя щека. – Рассыпав табун мурашек по телу, будто задачей это его было, Йошида приподнялся на локтях, теперь нависая над тобой выжидающе.
— А что с твоей щекой не так? – то ли в удивлении, то ли в недоверии выгнув бровь, ты и сама приподнялась, стараясь в полумраке разглядеть лицо напарника. — Разве с ней что-то не так?
— Разве не ты пощёчину отвесила мне тогда, м? До сих пор болит...
«Шах и мат» – теперь настала очередь Йошиды ликовать, когда на лице твоём расплылось выражение чистого изумления. Брови подпрыгнули, забегали глазки и все слова, казалось, вмиг исчезли, оставив тебя немой. Крутились на кончике языка, когда в неловкой улыбке рот раскрывала, не зная что сказать, чему Хирофуми упивался, из-под чёлки глядя. Дразнить и дальше бы продолжил с удовольствием, если бы не детский крик, что разрезал тишину деревни. Одновременно застыли, напрягшись.
Плач отдалённо звучал, будто в глубинках улицы ребёнка силой волокли куда-то, вот только реакции никакой не было у остальных. Была ли тому причиной глубокий, крепкий сон, что сморил всех жителей или всё же равнодушие к детским воплям? Принятие ситуации, и даже поощрение происходящего здесь. Ни единого шороха в общинном доме вы не услышали, а плач всё отдалялся...
— Ты слышал?! – прошептала ты Йошиде, чувствуя как участилось сердцебиение в беспокойстве; как низ живота скрутило предчувствием недобрым.
— Мг, – он угукнул в твою ладонь, что накрыла его рот в момент раздавшегося звука.
Почувствовав шевеление его губ на коже, ты быстро одёрнула руку, возвращая внимание к тому, что доносилось из улицы. Плач вновь донёсся издалека, однако слабее уже, будто источник уводили всё дальше и дальше. И всё так же ни одна комнатка или дом не подал признаков жизни – ни скрипа половиц, ни шороха, ни встревоженного материнского возгласа. Словно для жителей Ёнаки-миру детские всхлипы среди ночи был чем-то обычным.