«История Анны Энклунд»
— Занятия окончены, мои юные таланты. С группой конкурсантов встречаемся на площадке по расписанию, все остальные могут быть свободны! И никаких опозданий!
Студенты факультета актёрского мастерства, словно рой пчёлок, оживлённо загудели, стоило паре подойти к концу. И хотя лекции под руководством Мистера Реки никогда нельзя было назвать нудными – наоборот, ребята с других потоков просто мечтали попасть на них, – всё же запах свободы и неусидчивость в силу юного возраста, брали над ними верх. Просторная аудитория, наполненная холодным светом подвесных ламп и высокие парты, ярусами возвышающиеся, точно ряды кресел в кинотеатре, добавляли помещению атмосферу особенного уюта, пропитанного присутствием эксцентричного преподавателя. Его поведение, манера речи, подача материала – всё в нём завораживало не только девушек, но и парней, мечтавших стать такими же выдающимися мастерами своего ремесла, как он.
Тянущихся к знаниям, как мотыльков к свету софит, он горячо ценил, а тех, кто приходил на его лекции лишь для того, чтобы на знаменитого кинорежиссёра поглазеть, совершенно не вникая в его учения, выгонял, не терпя никаких оправданий. Однажды проявив своё неуважение, ученик перманентно попадал в черный список Реки, без права возможности на разжалование.
Вот таким он был: требовательным, временами строгим и в меру дотошным. В его планах не было набрать как можно больше учеников, нет, ему хватило небольшой группы, которая бы беспрекословно следовала его указаниям, питая неподдельное уважение и искреннее стремление к знаниям. Это всё, что нужно было Мистеру Реке.
Студенты разбежались кто куда: кто по домам, кто на пары. В считанные минуты аудитория, мгновением назад кишащая молодыми творцами, на половину опустела, не успела ты и голову поднять, чтобы проводить взглядом преподавателя. Наспех записав домашнее задание, выцарапанное на доске беспорядочным почерком, ты выбежала из аудитории, закидывая сумку на плечо.
— Мистер Река! Мистер Река, подождите, пожалуйста! – кричала ты, догоняя мужчину сквозь толпу студентов, заполонивших коридоры академии.
Услышав твой голос, мужчина остановился, кинув взгляд через плечо. Густые тёмные брови приподнялись, украсив лоб мимическими морщинками, а уголки губ изогнулись в ленивой улыбке. Ты бежала за ним, как щенок за своим хозяином, то и дело махая рукой, чтобы привлечь его внимание.
— Мистер Река, погодите! – запыханно прощебетала ты, уперевшись ладонями в колени, чтобы восстановить дыхание, как только оказалась в шаге от преподавателя.
— В чём дело, звезда моя? – обратился он к тебе, слегка нагнувшись.
«Звезда моя»… Прозвище, что, слетавшее с уст Реки, звучало так мелодично и завораживающе, разливаясь благоговейным трепетом в груди каждый раз… Прозвище – заслуженное кровью и пóтом…
Ещё до поступления в академию твоей мечтой было работать под началом Господина Реки – известного режиссёра, знаменитого своими кинокартинами не только на Пенаконии, но и далеко за её пределами. Его фильмы оставили глубокий след в твоей жизни, крепко-накрепко запечатлев любовь к жанру ужасов. Всё в них, начиная от идеально подобранного каста и гениального сценария, до спецэффектов и музыкального сопровождения, вводило в восторг, оставляя за просмотром ураган из чувств, требующих дальнейшего размышления.
И когда в стенах учебного заведения разнеслись слухи о возможном пополнении учительского состава в лице Реки, ты приложила все силы для того, чтобы стать лучшей; чтобы Он заметил тебя!
Бредя одним лишь им, ты с головой окунулась в учёбу, совершенно позабыв о счёте времени. Бессонные ночи, проведённые за учебниками, высосали из молодого цветка все соки лишь для того, чтобы потом он, пробившись сквозь толстый слой земли, вновь расцвел – ровно тогда, когда порог академии переступила нога того, чье имя вызывало в сердце весенний трепет, преисполненный чистым уважением и обожанием. Получив письмо о том, что отборочный конкурс, который извёл тебя до предела, был пройден, вечная полночь Пенаконии вдруг сменилась ярким солнцем.
Благословение Треокой Гаятры, удача, мечта, превратившаяся в сладкую грёзу – ты не знала, что из этого шло с тобой рука об руку, но расставаться с подарком судьбы ты точно не собиралась, крепко ухватив за невидимое запястье. Учёба больше не казалась чем-то тягостным, только не с Мистером Рекой! Каким бы твой день ни был, на его лекциях все невзгоды исчезали, как по хлопку нумератора!
— Мистер Река, можно я немного опоздаю на съёмку? – как можно увереннее постаралась выдавить ты, глядя преподавателю прямо в глаза. — Я знаю, вы не терпите опозданий, но мне правда очень нужно задержаться…
— И что же тебя так займёт? – вздёрнутая в чистом удивлении бровь сопроводила вопрос, ведь на его памяти не было ни единого случая, чтобы любимая ученица посмела опоздать. Что-то – что-то схожее с едва уловимым запахом любопытства, смешавшимся со смердящим чувством ревности, – забурлило внутри него, разогрев неподдельный интерес.
Что или кто могло быть важнее репетиции с ним?
— Родители сегодня прибыли на Пенаконию, буквально на парочку часов, чтобы со мной повидаться. Если я не встречусь с ними через пол часа и не уделю им немного времени, боюсь, увижу их только через полгода. – Взгляд Реки ни на секунду не покидал твоих черт. С непоколебимым выражением лица он внимательно разглядывал каждую родинку и каждый изъян – так, как человек, долго выискивающий смысл в картинах галерей. — Дайте мне буквально сорок минут, прошу вас! Я приеду на съёмку уже в наряде и с макияжем, чтобы не занимать ещё больше времени у гримёров!
Несколько секунд Река молчал, не сводя с тебя взгляда.
Некогда заинтересованный блеск в мгновение ока сменился скучающей матовой пеленой, от чего сердце неприятно сжалось. Неужто ответ твой его разочаровал? Ладошки вспотели, а дыхание перехватило. За целый год обучения под началом Мистера Реки ещё ни разу не удалось понять ход его мыслей; что он чувствует и о чем думает. Порой, выражение его лица напрочь не соответствовало окружающей атмосферы, чем он, безусловно, притягивал.
— Моя юная, юная звезда, – на выдохе произнёс он и наклонился к твоему уху. Горячее дыхание опалило чувствительную кожу и тело вмиг замерло в ожидании ответа, каким бы он ни был. — Никому не говори о своих привилегиях, не то подумают глупость. – В серьёзности тона просачивалась присущая ему игривость, но всё же первое всегда перевешивало, не давая тебе ни на секунду расслабиться. Неприлично короткая дистанция меж вами, что позволила тебе почувствовать пьянящий запах мускуса и табака, исходящий от его костюма, вновь растянулась на расстояние вытянутой руку и невольно спёртое дыхание вновь пришло в норму.
Сама того не заметив, ты затаила его, не смея шелохнуться.
— Это значит «да»?... – сомневаясь в том, правильно ли трактован ответ Реки, уточнила ты, растерянно хлопая ресницами.
— Ну конечно да! – выпалил он, и, не знай ты его, точно подумала, что мистер Река раздражён. — А теперь быстренько беги отсюда. Schneller, schneller, schneller!!! – каждое произнесённое им слово сопровождалось громкими хлопками в ладоши, будто он подгонял тебя в их такт невидимого танца.
— Спасибо вам большое! – на радостях прокричала ты и, сверкая пятками, побежала к выходу из академии, сопровождаемая прожигающим, и одновременно леденящим душу, взглядом красных глаз.
Потеряв тебя из виду, с едва заметной улыбкой он вынул из кармана телефон и зашёл в беседу конкурсантов, чтобы написать следующее: «Репетиция переносится на час позже. Те, кто опоздают, могут больше вообще не приходить в академию.» Пробежав ещё раз по тексту, Река хмыкнул, явно довольный своим сообщением и представлением того, как участники заявятся на съёмочную площадку раньше назначенного времени, боясь ненароком опоздать даже на минуту. Чат пролистал немного, отвечая на сообщения юных дарований, а после, последний раз взглянув на фотографию в твоём профиле, убрал телефон, довольно шагая в свой кабинет.
Лучезарная улыбка во все тридцать два и прищуренные в радости глазки-бусины виднелись в маленьком кружочке твоего профиля. Фотография была сделана в начале второго курса – когда Мистер Река взял вашу группу под своё крыло. В тот день вы все вместе решили сделать фото на память, по обе стороны окружив преподавателя, что стоял в самом центре. Девочки – слева, мальчики – справа. Стоя ближе всех к Мистеру Реке, было сложно скрыть волнение и счастье, что так и озаряло весь твой лик изнутри. Ещё в тот миг, толком не зная тебя, он отметил для себя, что ты сияешь словно звезда...
И чем упорнее ты трудилась, внимая каждому его наставлению, тем ярче светилась, слыша похвалу преподавателя, кумира и идола, чьим заложником мыслей была, слепо внемля каждому его слову. Впитывала их в себя как губка; сама того не замечая, лепила из себя человека, коим совсем не была, потихоньку теряясь в горячо любимом кумире.
С таким наставником тебя и вправду ожидало блестящее будущее…
«Мам, пап, этот фильм будет просто незабываемым! Вы точно будете мной гордиться!» - лепетала ты родителям одушевлённо, всё поглядывая и поглядывая на время, боясь вдруг подорвать доверие преподавателя случайным опозданием. На деле – с ними, в мыслях же – на съёмочной площадке, про себя повторяя уже заученный наизусть сценарий.
Перед вашей группой была лишь одна задача – снять короткометражку, которая подарит первое место на конкурсе «Искусства короткого метра», что состоится уже в следующем месяце во главе Пенаконийской академии Оригами. Оплошать перед сотней тысяч присутствующих и зрителей по ту сторону прямого эфира, или же разочаровать наставника – вы бы предпочли сразу отчислиться и потеряться в галактике, только бы не встречаться с Рекой в гневе. Позор перед общественностью был не так страшен, как он, хотя никто ни разу не видел профессора разъярённым. За вами была идея и качественно выполненная работа, в то время как все финансовые траты он брал на себя. «Искусство – это не то, над чем нужно скупиться» - говорил Мистер Река, расхаживая по площадке с гордо вздёрнутым подбородком. Активно жестикулировал, в красках вбивая в юные умы, что лишь выложившись на максимум и отдав всего себя кинематографу, ты сможешь добиться хотя бы чего-то. Никто и слова не смел вставить во время его тирады, все слушали послушно, задавая свои вопросы лишь только после окончания его эмоционального монолога.
— Выбросьте тривиальность из своих голов в помойное ведро и покажите мне новизну! Выйдите за рамки привычного! Создайте то, о чём многие боятся даже подумать! Удивите, шокируйте! Лишите зрителя дара речи, оставив после себя послевкусие, которое он никогда не сможет забыть!
Казалось, будто рой мух заполонил гримёрную и площадку – так оживлённо гудели все причастные к съёмке. У всех были свои заботы: кто-то свет настраивал, кто-то аппаратуру проверял перед финальной сценой на исправность, а кто-то носился с реквизитами, расставляя их на декорациях согласно деталям сценария...
Худо-бедно обставленную девичью комнату освещал абажурный светильник, стоял он на тумбочке возле высокой кровати с белыми простынями и рюшами по бокам. Стол рабочий, пошкрябанный от своей старости; книжки, мягкие игрушки на полках сверху с выцветшими фотографиями в рамках, и зеркало, обрамленное кованой рамой. Обои розоватые, но, если присмотреться, увидеть в них можно было желтизну. Постановщики хорошо постарались, чтобы воссоздать атмосферу домов, где живут семьи с низким уровнем достатка; где младшее поколение изо всех сил старается выкарабкаться из самих низин, чего бы им это ни стоило; где единственной и последней надеждой остаётся Всевышний и вера, что-то, что не поддаётся пониманию, но так горячо и со слезами на щеках подносится молитвами ночами перед сном.
Анна – девушка, что по задумке сценария являлась главной героиней фильма, – как раз была выходцем из такой семьи. Её главной мечтой было выбиться из захудалой деревни в свет, больше никогда не зная ни нищеты, ни бед с неудачами. С детства ей хотелось большего – красок ярких, одежд красивых, чтобы стол всегда был полон вкусных блюд, но всё это в реалиях её жизни было недосягаемой мечтой, грёзой, что никак не приходила к ней даже во снах. Семья, до мозга костей преисполненная преданности вере, жила по законам её, и с малых лет прививала юную Анну к тому же: довольствуйся тем, что имеешь, о большем не проси зазря, цени близких своих и верь в господа нашего. Однако, какой бы набожной она ни была, ни одна её молитва не была услышана так называемым «богом». И в момент полного отчаяния Анна обратилась к нему…
Вельзевул стал для неё спасением.
Лишь обратившись к тёмным силам она почувствовала, как надежда ударила буйным ключом в её сердце. С душой расстаться была готова, не думая – что угодно, только бы избавиться скорее от кандалов бедности!
— Всем приготовиться! – раздался крик ассистента в рупор по всему павильону. Так громко и неприятно, будто в самое ухо прокричали. — Через десять минут начинаем съёмку сцены «Скрепление контракта».
Длинные волосы, для роли выкрашенные в пшеничный блонд, были идеально подкручены на концах; пружинками подпрыгивали в движении, вместе с нарядом придавая образу главной героини детской непорочности. Ночная белая сорочка струилась по телу, едва касаясь под ней девственной кожи. Оборка на длинных рукавах и вороте, крестик на шее, и минимальное количество макияжа. Молодой чистой кожи, выразительных глаз и едва заметного румянца было вполне достаточно для того, чтобы слепить образ Анны Энклунд, не прибегая к косметике.
С твоей стороны всё было в точности выверенному образу главной героини. Как и со стороны партнёра по съёмкам — того самого, на чьи плечи пала роль Вельзевула.
Красовался он перед зеркалом, разглядывая оголённый торс, что был измазан искусственной «сажей». Тёмные разводы подчёркивали рельеф подтянутого тело, будто не гримом были, а ожогами, очернившими пламенем преисподни некогда чистую плоть. Сейчас же в толстых слоях грима проглядывалось то, что по задумке, должно было походить на личинок, шевелящихся под кожей демона. Гниль и болезненность шли с ним рука об руку, став неотъемлемой частью сущности, но главным в его образе было не это, а лицо, спрятанное за маской.
Огромные, выпуклые глаза, собранные из сотен крошечных шестигранников, поблёскивали под светом софитов влажным, мёртвым блеском. Казалось, он смотрит сразу отовсюду и ниоткуда одновременно. Мелкие ворсинки, имитирующие щетину насекомого, покрывали поверхность маски цвета болот, переливаясь от чёрного до глубокого зелёного. А там, где должен был быть рот, находился вытянутый, едва подрагивающий хоботок — сложная, сегментированная конструкция, уходящая к подбородку. Сам он не двигался, но само его присутствие вызывало неподдельное отвращение, от которого мурашки волной пробегали по телу, если вплотную начать рассматривать грим. Заканчивался он у шеи – края уродливой маски обнажали человеческую кожу, – и градиент меж ними выглядел так естественно, что создавало впечатление, будто голова мухи была не надета, а проросла сверху, от чего контраст этот делал образ ещё омерзительней.
— Теодор, ну и мерзость, – рассмеялась ты, осматривая партнёра со всех сторон с лицом, полным отвращения.
— Бз-з-з! – прожужжал он из-под маски, грязные руки протягивая к твоей ночной сорочке, что лишь смехом тебя разразило, заставив отбежать от него подальше.
В догонялки, как дети малые, играть стали, носясь по площадке, пока знакомый голос в рупор не раздался, разбиваясь об стены:
И тут же, точно по команде, замерли оба. За тем, как дурачились, не заметили даже, как Мистер Река явился. Восседал на высоком стуле — откинулся на спинку свободно, и ногу на ногу закинул, блуждая по вам взглядом оценивающим. К каждому атрибуту в образе присматривался, готовый в случае несоответствия отчитать.
Элементарный вопрос его в ступор ввёл. Взглянул на тебя Теодор за маской, будто подтверждения искал, что нет подвоха в словах учителя.
— Чтобы отыграть последнюю сцену?..
Тебя он не окликнул – ни замечания не сделал, ни намёка на укор, хотя прекрасно видел, что смеялась ты не меньше Теодора, от чего чувство неловкости холодком неприятным по позвонкам пробежало.
— Ну так чего ты носишься?! За работу! По местам все! По местам! Живее, мои юные таланты! – он хлопал в ладони в такт своим словам, подгоняя всю команду, и те, как муравьишки, быстро разбежались по своим местам.
Звук хлопушки, слова ассистента «сцена скрепления контракта! Дубль первый» и съёмочная команда тишиной обернулась, устремив весь фокус на главных актёров. На вас с Теодором. На Анну и Вельзевула.
Поддавшись то ли слабости людской, то ли гордыне изъедающей изнутри, воззвала Анна к демону, на одного него – как на последний шанс вырваться из нищеты захудалой, – уповая. Божеством своим окрестила, наплевав на навязанную родителями веру. В идола демона возвела, готовая расплатиться по счетам, какими бы высокими они ни были…
В ночь, когда месяц заревом своим сквозь занавески, едва заметно покачивающиеся, в комнату проникал, явился Вельзевул к ней. Стоял в дверном проходе, сотней мелких, точно песчинок, алых глаз рассматривая ту, что призвала его к себе горячими слезами и молитвами. Шаг вперёд к Анне сделал, а она назад два, упираясь в кровать. Страх и волнение смешались узлом и упали вниз живота, дурным предчувствием мало-помалу развязываясь. Совсем не тем оказался демон, коим представляла себе; да и встречи с ним совсем не ожидала. Но если всё же молитвам внемлет, в жизнь прошенное воплощая, закрыть глаза на вид уродливый готова была.
Отдать единственную ценность, ещё не запятнанную другими, было довольно скромной платой за исполнение мечты, так считала Анна, догадываясь, за чем пришёл Вельзевул.
Одновременно телом красив и уродлив лицом, он возвышался над юным телом, намереваясь забрать то, что положено ему по праву.
В этой сцене не было ни малейшего намёка на романтизацию – лишь животный страх, что мурашками поднимался по телу Анны, и отвращение, липкое и смердящее, точно грязь под ногтями. Она наконец стала осознавать цену своего желания, и отпечаток того, что воротить назад уже не получится, навсегда оставит отпечаток в её памяти. «Бойся своих желаний» – сказал кто-то однажды, и фраза эта только сейчас отозвался внутри сознания Анны глухим эхом.
Сцена сложная в исполнении даже после десятка неудачных дублей…
— Заново! По новой! — раз за разом выкрикивал Река, недовольный увиденным. Сколько не переснимай – ничего не выходило, что могло бы удовлетворить главного режиссёра.
Шестой час шёл, но ни на йоту не сдвинулись вы с места. Настрой уже давно потух, измотаны были не только вы с Теодором, но и вся группа от монотонной работы и криков Мистера Реки. Не получалось у вас воссоздать сцену, полную страха животного, какой бы омерзительней маска его ни была. Ни атмосфера, ни рой мух, что на фоне всё это время звучал – он больше раздражения вызывал, нежели страха, действуя на нервную систему назойливой пластинкой, – ничто из этого не помогало.
— Между вами нет никакой химии! – сплюнул резко Река, вставая со своего кресла. — Вы в кадре как два предмета декора. Почему от начала и до этого момента всё было безупречно? В чём ваша проблема, м? – он подошёл к кровати, на которой вы понуро сидели, и хлопнул Теодора по голове свёрнутым сценарием, точно муху. — Эта сцена полный провал! Вы должны показать зрителю сырые, как мясо с кровью, эмоции! Ты, – обратился он к тебе, сценарием подбородок твой приподнимая, чтобы смотрела лишь на него, — страх и отвращение, смешанные вперемешку с ужасом! А ты, – Река вновь ударил Теодора свёртком по маске, – даже если лица твоего не видно, всем телом должен показать власть и величие, присущее демону! В движениях, поведении, мне не важно как!
— Да Мистер Река!.. – проканючил он глухо, потирая место ушиба так, будто оно и вправду болело. — Может нам заменить эту сцену на какую-нибудь другую? Ну не могу я выдать то, что не чувствую…
— Может нам актёров заменить? – Река нагнулся и заглянул прямо в его мушиные глаза. Пристально так, что холодок по голому торсу пробежал… — Бестолочь. – И вновь огрел его свёртком, разочарованный в ученике уходя прочь.
— Мистер Река, подождите! Прошу, дайте нам еще время! – спрыгнув с кровати, пролепетала ты, мчась вслед за ним. За подол пальто ухватилась, вновь обратив его внимание на себя. — Дайте нам ещё немного времени, Мистер Река. У нас ведь есть в запасе немного. Мы всё успеем и сможем! – как бы жалко не выглядела и не звучала ты сейчас, плевать тебе было. Утратить расположение учителя было бы куда больнее. Разочаровать его, опозорить, подвести... Только не после того, как долго ты шла к его «покровительству». — Подскажите, что нам изменить нужно. Мы ведь наверняка что-то не так делаем. Я уверена, вам виднее.
Но Река молчал. Смотрел на тебя с непроницаемым выражением лица, скучающе бродил по чертам твоим, будто испытывал, как далеко зайдёшь ты в мольбах ему. Переживания твои читал, как грудь вздымалась видел, и как подкрадывается неконтролируемая паника к кончику языка тоже слышал в бормотании твоём.
Он всегда знал, что ты способна на большее – не зря ведь любимицей своей считал; самой выдающейся ученицей. Знал, что дашь ему большее. И твоя покорность лишь упрощала его задачу слепить из тебя звезду галактического масштаба; прославить в своих фильмах, говоря после, что именно под его крылом ты достигла таких высот.
Одна лишь картинка эта, в воображении мелькнувшая, будоражила всё естество Реки. Уголки губ заставила в улыбке подняться, дыхание, как и сердцебиение, участило. Не мог он, глядя на звезду свою, долго в раздражении пребывать. Руку в волосы тебе запустил, волнистые локоны за ухо убирая, и сделал шаг ближе, сокращая расстояние меж вами.
— Конечно сможешь, звезда моя… – по волосам ласково гладил, стоя вместе с тобой в тени софит, и ты даже не заметила, как замерла, позволяя ему это. Смотрел снизу-вверх, взглядом не спеша скользя по лицу и телу… Фривольно так и так приятно, что торопить его с ответом просто не смела, купаясь в тех редких приливах нежности, которыми он тебя одаривал. — В тебе сомнений нет.
— Я постараюсь выложиться за двоих!
— Какой настрой, какое рвение! – рассмеялся Река, ладонью соскальзывая с волос на щеку, легонько потирая её, чтобы потом отпрянуть, обратно усаживаясь на кресло. — Еще раз! – обратился он ко всей команде в рупор, что украдкой на вас поглядывала всё это время. — Все по местам! Продолжаем!
Но каким бы упрямством ты ни обладала, стараясь отыграть за двоих, в который раз вы терпели поражение. Сцена клеймления демоном больше походила на дешёвый порнофильм. То, что должно было вызывать ужас и отторжение, вызывало лишь неловкий смех съёмочной группы и чувство стыда из-за неуверенности одного из актёров и, наконец, нарастающий, почти осязаемый срыв режиссёра.
С каждым дублем атмосфера в павильоне становилась тяжелее. Воздух будто густел от перегрева ламп и чужого раздражения: кто-то за кадром уже не скрывал смешков, кто-то демонстративно отворачивался, делая вид, что занят реквизитом, кто-то намеренно вздыхал громко, глаза в раздражении закатывая.
Теодор путался в движениях, сбивался с интонаций, слишком резко за руки хватал и слишком неуклюже нависал сверху. Его «демон» выглядел не пугающим, а жалким, почти карикатурным – точно муха с дрожащими лапками, застрявшая в паутине собственных сомнений, в то время как твоя Анна сжималась от неловкости, пытаясь вытянуть сцену одна. Но даже это с течением времени начинало походить на плохую пародию вместо ужаса.
— Стоп! — в который раз рявкнул Река голосом, отчётливо звенящим оскорблённой гордостью. Привыкший к идеалу во всём, он больше не мог терпеть этой халтуры. Казалось, Теодор «надругался» не над Анной, а над ним самим, методично проверяя, когда же тот выйдет из себя. — Бездарность! Бестолочь! – он ругался на ученика, выбросив профессиональную этику в окно. Шёл в вашу сторону так быстро, что тот невольно назад попятился, боясь разгневанного учителя. С кровати спрыгнул, маску снимая, и начал мямлить о том, как жаль и стыдно ему.
— М-мистер Река, я же не специально! Прошу, не злитесь вы так! Д-давайте завтра ещё попробуем? Уже все выжаты, может ну его? – доля здравого смысла была в словах Теодора, несмотря на окутавший его страх, но Реку это мало волновало.
— Чтобы не видел тебя здесь больше, – рявкнул он, снимая с себя пальто. Откинул в сторону, даже не глядя куда, и вновь принялся приказы отдавать: — Понизить температуру на площадке до десяти градусов. – Что не могло не удивить всех присутствующих. Переглянулись молча, но возразить даже не вздумали. — Всем приготовиться, начинаем через десять минут.
Никто ничего не понял в хаотичном поведении преподавателя, однако вместе с его срывом атмосфера на площадке изменилась, и дело здесь было отнюдь не в температуре, что уверенно морозила всю команду. Гробовая тишина тяжестью повисла и просторный павильон вдруг начал ощущаться замкнутой газовой камерой. Без каких-либо объяснений Река хлопнул дверью гримёрной, но даже с его уходом никто не посмел заговорить, пока он не вышел, испачканный сажей – небрежно так, наспех нанесённой. Оголённый торс вплоть до самой шеи, руки и даже ноги, скрытые за истлевшим лоскутом ткани, завязанным на бёдрах, – всё было в чёрной краске, повторяя костюм Теодора, всё это время стоявшего в дальнем углу съёмочной площадки. Поглядывал он украдкой, затаив дыхание, не желая уходить, как и попадаться на глаза преподавателю, теперь занявшего его роль.
— Мистер Река, а для чего нам такая низкая температура? – наконец подала ты слабым голосом, всё так же сидя на кровати. В сорочке тонкой холод до мурашек пробирал, но виду старалась не подавать.
Ответа не последовало. Он даже не повернулся. Только лениво перелистнул что-то в планшете, будто вопроса твоего и не было вовсе; будто не стоил того, чтобы реагировать на него. Уж слишком погружён в собственные мысли был. И только потом взгляд его, неторопливый и внимательный, скользнул в твою сторону — не к губам, задавшим вопрос, намного ниже, туда, где кожа покрылась дрожью предательской.
Лишь на мгновение, но и этого для него было достаточно, чтобы уголки губ поднялись в ухмылке. Лишь на мгновение, но и этого для тебя было достаточно, чтобы сглотнуть нервно, взгляд тотчас отводя в смущении, что щёки румянцем украсил. Внизу от полуобнажённого вида его затрепетало что-то. Дыхание участилось, и мысли вдруг непристойные полезли, точно бесами одержимая. Холод теперь не казался таким колючим, но именно его можно было обвинить в том, как затвердели твои соски, а кожа мурашками покрылась.
С нетерпением ты ждала, когда же раздастся хлопок нумератора, дабы увидеть Мистера Реку во всём его величии. Каким он будет в роли актёра? Будет ли между вами та самая химия, которой вам с Теодором так не хватало? Изменит ли эта сцена ваши отношения? Станете ли вы ближе после этого? Останется ли он довольным? Точно мух рой, вопросы крутились в голове, разжигая твоё волнение перед ним всё больше и больше. И когда хлопок всё же раздался, для тебя он был не тише выстрела сигнальной ракеты, от которой всем телом вздрогнула.
Съёмка пошла, как и Река навстречу тебе, заставляя в сотый раз проживать одну и ту же сцену по кругу. Он заменил Теодора, однако лицо его не было спрятано под маской. На нём играла всё та же ухмылка, которой он одаривал тебя каждый божий раз, и этот раз не исключение. Задать вопрос означало бы сорвать дубль. Был ли этот кадр пробный? Пойдёт ли он в короткометражку? Он делает это для того, чтобы наглядно показать Теодору в чём его ошибки?
Чем больше ты думала об этом, тем сильнее лицо искажалось одновременно в недоумении и боязни сделать что-то не так. Как и написано по сценарию, ты пятилась назад, но впервые не была уверена, что делаешь это только потому, что так написано в тексте. Всё пятилась и пятилась, путаясь и запинаясь в словах, пока не упёрлась в кровать, сжав в руках холодную простынь, будто была она единственным, что заземлит тебя, сохранив в ясном рассудке. Маска мушиной головы, от которой не по себе было, отсутствовала, но спокойнее без неё ты всё равно не чувствовала себя, когда дистанцию Мистер Река сокращал меж вами. Спрятаться почему-то хотелось под напором его алых глаз, какими бы манящими они ни были.
Желала и боялась его в равной степени. Боготворила как идола, внемля каждому слову и дрожала пред ним осиновым листом по ветру, и не могла понять, чего боишься сильнее — его гнева или его прикосновения.
— От чего назад пятишься? Лик мой не мил тебе? – слова Вельзевула были обращены к Анне, но от чего-то казалось тебе, что Река к тебе обращается, с ледяным спокойствием разглядывая искры паники в глазах твоих. — Не смотри на меня так, дитя. Ты ведь сама этого хотела, – голос его звучал так спокойно и сладко, что бёдра невольно сжались. Гладко всё шло по сценарию, так же как и измазанная копотью рука, что к лицу прикоснулась. Пальцем большим к нижней губе прижался, когда взгляд свой стыдливый в сторону отвела. Сажей её испачкал и усмехнулся, глядя как контакта зрительного избегаешь; как рвано грудь вздымается; и как дрожь по телу пробегает.
— Ты ведь помнишь, что за всё нужно платить? — протянул Вельзевул на ухо Анны, жаром дыхания обжигая ушную раковину. Знал ведь об уязвимых местах смертных, и умело пользовался этим, прямо по нему языком проводя. Слюняво и так грязно, оставляя теперь уже горящее ухо влажным от его проделок. Однако было в этой грязи что-то такое, от чего проскулила ты сдавленно, до крови губу тут же закусывая да глаза жмуря.
Вельзевул не был уродлив. О, он был прекрасен. И от того сердце твоё покоя не знало. Металось в лабиринте, заросшему лозами колючими, ранилось о них и кровоточило, в попытках выбраться, пока холод ноги босые кусал, псами озлобленными.
— Я не слышу ответа, Анна, – прозвучала над головой, из мыслей вырвав, и в этот момент поняла ты, что не было реплики этой в сценарии. Как и того, как за щеки схватил Он тебя. До боли пальцами впился в них, на себя твой взор обращая.
Это Река наказал за то, что отвлеклась иль Вельзевул гнев свой выказал в ответ на молчание Анны?
— П-помню… – дрожащим то ли от холода, то ли от страха голосом выдавила ты, глаза поднимая.
— Не откажешься от слов своих , испугавшись?
— Уверена, что ради мечты своей, контракт со мной заключишь, тело и душу отдав? – в последний раз спросил Он, приблизившись к лицу твоему так близко, что дыхание его на коже ощутить смогла.
Что творил он с тобой понять не могла. Манил и пугал одновременно, сознанием манипулируя. Слова и мысли путались, тело не слушалось, и воздуха как будто не хватать стало. Отвернуться да назад попятиться, чтобы полной грудью вздохнуть, хотелось, но при малейшем движении он лишь сильнее щёки твои сжимал, совсем не скупясь силы.
«Это просто роль» — повторяла ты, как молитву, пытаясь зацепиться за эту мысль, но чем дольше он смотрел на тебя, тем меньше в неё верилось. «Это просто роль» – без конца повторяла себе, думая о том, кто стоял перед тобой. «Он просто отыгрывает Вельзевула. Он не злится на меня»
— Так чего боишься меня? – будто мысли твои прочитав, прошептал он, едва ощутимо касаясь губами мочки уха; так тихо, будто тебе вопрос его адресован был, от чего по позвонкам дрожь пробежала. Но уже не от холода.
Река резок был, оттолкнув от себя так, что на кровать спиной упала, но во взгляде горящих глаз удовлетворение поблёскивало. Доволен был тем, как идёт всё: как атмосфера давит, как температура движения твои намеренно сковывает, заставляя дрожать, как реагируешь на него, во взгляде передавая все те эмоции, которые не могла получить с предыдущим партнёром. Река видел страх и пользовался этим, добавляя то, чего в сценарии совсем не было, и от того глаза твои лишь сильнее распахивались в моменте полного шока.
Например, когда за лодыжку схватил, к краю кровати грубо притянув, вскрикнула ты, хватаясь за подушки и одеяла под собой. Вскрик твой вырвался сам — резким вышел, непроизвольным, не имеющим ничего общего с игрой. Все на площадке переглядывались недоумённо, боясь и рот открыть, но Река и взглядом их не удостоил. Вжился в роль демона, не надевая его маски.
Потому что лицо Вельзевула теперь имело черты Мистера Реки.
«Именно таким должен быть настоящий актёр» – говорил он на лекциях, расхаживая по аудитории как по собственным владениям. Превозносил себя как бога мира кинематографа, лучшим из лучших, ведь таковым и был. Одним званием найизвестнейшего режиссёра не ограничился, делил ещё и должность – Хранителя памяти, вот только не все знали об этом. Как и о том, что воспоминания стирать и искажать способен.
Не постеснялся бы и сейчас кусок из памяти твоей вырезать, вот только мухлевать в искусстве не любил, отдавая предпочтение сырым материалам. Живым, может в уродливости своей идеальные, если это то, что ему нужно. Чудовищность страха и омерзение по природе своей красоты лишены, но в талантливых руках даже бракованный материал способен стать кадром, за который будут бороться фестивали…
— И ты дашь мне это, звезда моя… – прошептал он едва слышно, в мыслях оценивая уже отснятый материал. — Ещё чуть-чуть…
Грубо ноги твои развёл и сверху навис, глядя в глаза, полные паники. Смаковал каждую дрожь, каждое судорожное дыхание, каждую попытку предугадать его следующее движение, в то время как всё происходящее давно перестало соответствовать сценарию. Замерла и съёмочная команда, дыхание затаив. Один лишь рой мух под потолком загудел громче, когда резким движением сорвал с тебя то, что не должен был по правилам. Назад попятиться не дал, с силой бедро схватив, и в следующий миг контроль над происходящим окончательно покинул площадку, сменяясь седьмым кругом ада. Однако насильников здесь наказание не ожидало, прямой противоположностью был он, восхваляя всех тех, кто пересёк грань меж дозволительным ему.
И если бы Реку спросили об этом, он точно бы возмутился, оскорблённый столь громким обвинением, ведь нет для истинного творца рамок и быть не должно, иначе творения его живыми назвать нельзя будет.
Важен лишь результат, какой бы цена ни была.
Кровь на простынях под тобой, горячие слёзы, ручьём стекающие по щекам, и громкие крики «хватит!», «мне больно», «прошу, остановитесь!», голос твой до хрипоты сорвали. Реплики, предназначенные Анне, звучало так живо и по-настоящему из уст твоих, что восторга сдержать Река просто не мог, заходя всё дальше и дальше в больном перфекционизме.
Неужто так страшна и болезненна плата? Иль всему виной то, что маска идола треснула с того, кого так свято почитала, явив истинный лик? Разочарование, ужас и страх разрывали грудную клетку изнутри с каждым надрывистым криком; с каждой попыткой сбежать и с каждым взглядом на съёмочную группу, что, казалось, статуями немыми обратилась. Ни мольбам, ни плачу не внемли они, оставаясь всё такими же неподвижными. Глаза их, не моргая, устремлены были на комнату юной Анны, чьей самой заветной мечтой было лишь одно – забыть о нищете и вырваться в свет софитов и блестящей роскоши, какой бы ни была цена.
И в этом вы были схожи. Не так ли? Желание стать лучшей ученицей Мистера Реки, лучшей актрисой и прославиться под его началом, в который раз доказав свою преданность ему. Вот только совсем не думала ты, что всё выйдет именно так. Что за один день любимый преподаватель, человек, которого боготворила и ставила в пример, в глазах твоих обратится существом, страшнее демона.
Ты не могла знать об этом заранее, и вряд ли вообще когда-нибудь узнаешь, ведь после того, как прозвучал крик Реки «снято!», воспоминания всех присутствующих искажены были Хранителем Памяти. Никто не помнил, с каким рыком излился он внутрь, глаза в экстазе закатывая; как отстранился от твоего тела дрожащего, не способного больше ни на сопротивление, ни на плач с мольбами. Никто и не вспомнит, как истерично ты кричала, голос срывая, когда убегала от преподавателя босыми ногами по павильону, пока тот в припадке смеялся, забавляясь твоей «игрой»; как догонял, вновь на матрас, кровью испачканной, швыряя, чтобы заснять ещё один дубль, толчками грубыми содрогая кровать так, что крест над ней с грохотом на пол со стены упал. Как и того, что съёмки треклятой сцены длились до самого утра с одной лишь целью – добиться идеального кадра.
Надругательства над тобой не было, отнюдь! Единственной жертвой этой истории была Анна Энклунд, что после встречи с Вельзевулом лишилась частички своей души; чего-то, без чего пустота внутри холодком сквозила, а понять откуда ветер дует никак не могла.
В конечном итоге, желание твоё сбылось.
Фильм занял почётное первое место на конкурсе «Искусства короткого метра». Научный руководитель остался доволен, гордый за свою группу, награды получены, а главные актёры прославлены, своей игрой вызвав у зрителей бурю эмоций. Вот только в моменты славы, стоя бок о бок с Мистером Рекой на ковровых дорожка, как с наставником и главным режиссёром всех твоих кинокартин, прежнего тепла, что разливалось в груди, от похвалы его почему-то не ощущалось более; будто замёрзло что-то внутри того самого павильона, выхода из которого в ту ночь не было.
— Я ведь говорил, что ты станешь лучшей из лучших, – на ушко шепнул он, заприметив твой взгляд отстранённый. Приободрить хотел, чтобы улыбка вновь лицо украсила, давая назойливым папарацци ещё больше снимков с вашего выхода. — Ты сияешь, звезда моя. Улыбнись. Всё это только благодаря твоему старанию, – Река был искренен в своих словах, говоря об этом, когда за руку крепче сжал, наблюдая за тем, как слабая улыбка медленно трогает уголки накрашенных губ. — Вот так! Так намного лучше, звезда моя. А теперь стань ко мне ближе, фотографы про-о-осто озвереют от этих кадров. Давай дадим им свежего мяса, м?
И как могла ты отказать ему? Превозмогая лёгкое смущение и потерянность, всё же стала ближе к Реке, позволяя тому положить руку на поясницу, притягивая намного ближе – непозволительно близко для преподавателя и студентки. В твоих глазах он был всё тем же. Таким же харизматичным и обаятельным мужчиной, перед которым невольно дыхание перехватывает. Тем самым, на кого смотришь с обожанием, испытывая благоговейный трепет, проникаясь его кинокартинами. Ничего, кроме ощущения чего-то недостающего в груди, не поменялось. Как не поменялось и у него.
Своего отношения к тебе Мистер Река не изменил. Произошедшее ничего не поменяло. То, что он сделал – он сделал во имя искусства, и без тебя точно не справился бы!
«История Анны Энклунд произвела фурор в мире кинематографа, оставив незабываемое послевкусие на рецепторах всех зрителей! Реалистичность картины просто изумительна! В чём же всё таки секрет такого успеха? Талант главных актёров или же тот факт, что режиссёром выступил знаменитый режиссёра Господин Река? Прославившийся тем, что плёнка его запечатляет лишь реальные события, оставшиеся в его воспоминаниях? В чём бы ни был её секрет, успейте посетить премьеру фильма «История Анны Энклунд» на больших экранах!» - всё трубили и трубили по новостным каналам...