«БЕЛЫЕ ЛИЛИИ»
От тлеющего жара его кожа покрылась тонким слоем пота, ладони стали липкими и так и тянулись к твоим рукам. Золотистые лучи солнца отражались от твоей кожи, и это было всё, что он мог видеть, сидя рядом с тобой, внимательно вслушиваясь в каждое слово, слетающее с твоих губ, и позволяя твоему голосу проникать в него.
— И вот ещё что, — сказала ты, сделав глоток газировки без сахара, прежде чем продолжить, — жёлтые гвоздики, — с твоих губ сорвался лёгкий вздох. — Ты можешь в это поверить?
Уныние в твоём голосе задело его за живое, что он тоже не мог в это поверить, наблюдая за тем, как ты драматично рухнула на траву, раскинув руки и ноги и подставив лицо солнечным лучам: «Насколько же он некомпетентен?»
— Я ненавижу гвоздики. Он это знает!
В такие моменты он задавался вопросом, как Осаму, из всех людей на свете, удалось завоевать твоё сердце. Ты была девушкой, которая любила притворяться милой, девушкой, которая всегда точно знала, чего хочет. А он был парнем, который использовал одно и то же мыло для волос, лица и задницы. Из-за этого несоответствия что-то внутри него сжалось.
Суна поклялся, что не ревнует. Ревность — отвратительное чувство, сказал он себе. Но когда он смотрел в твои глаза и видел, что там живёт кто-то другой, боль, которая поселялась в его груди, была совсем не приятной.
Он откинулся на спину и вместе с тобой стал наблюдать за тем, как по небу лениво плывут облака, и мир вокруг казался замедленным и неподвижным.
— Тебе нравятся лилии, — тихо сказал он, смотря на тебя испытующе, надеясь, что ты забудешь о своём парне. — Белые лилии.
Твои глаза встретились с его взглядом, мягким и залитым солнечным светом, трава щекотала твою кожу. Суна увидел, как твои губы изогнулись в улыбке, едва заметной и успокаивающей. Он хотел бы, чтобы эта улыбка была адресована ему, и поэтому потянулся к тебе кончиками пальцев и едва коснулся их, словно храня какую-то тайну.
Он подумал о том, как легко было бы пересечь эту черту: переплести свои пальцы с твоими, пообещать лилии вместо гвоздик. В конце концов, они были твоими любимыми — он это знал. И в золотом сиянии этого мгновения ему захотелось, чтобы одного знания было достаточно.
Суна был спортсменом, а не химиком. По крайней мере, так он оправдывался за то, что так позорно провалил тест по химии, хотя это никого не удивило, но тренер всё равно отчитал его. Но если это означало, что ты будешь его репетитором, то это казалось на удивление выгодным вложением.
Ваша ручка зависла над листом бумаги, слегка постукивая рядом с группой химических веществ, которые он не собирался запоминать.
— Это псевдоэфедрин. Период его полураспада составляет от пяти до восьми часов.
Он наклонил голову в твою сторону, и на его лице появилось забавное выражение: «Это отсылка к "Во все тяжкие"?»
— Ты и правда безнадёжен, Рин, — сказала ты, давая понять, что тебе было не до смеха, легонько оттолкнув его голову.
Вы сидели бок о бок, подталкивая друг друга локтями, и еле слышно посмеивались, наполняя тихую комнату звуками — это было похоже на что-то общее, на что-то тайное, на что-то, что существовало только в пространстве между вашими соприкасающимися плечами.
Он заметил, как ты наклонила голову, и твои волосы скрыли черты лица, которые он любил больше, чем следовало бы, а с твоих губ сорвался дразнящий смешок.
— Смотреть неприлично. Я несвободна, знаешь ли.
Он не заметил, как его рука потянулась к твоим волосам и заправила их тебе за ухо, а твои глаза расширились, и ты медленно подняла на него взгляд. Вы оба молчали. Момент был таким хрупким, что казалось, будто даже один слог может его разрушить. В нём снова поднялась знакомая боль, тёплая и непрошеная, проверяющая на прочность границу, которой, как он притворялся, не существовало.
— Не пялился. Просто… изучал. — пробормотал он.
Ты закатила глаза, и он понадеялся, что улыбка, появившаяся на твоих губах, означает, что ты польщена: «Мы сосредоточились не на том». Ты чиркнула ручкой у него на лбу, и он тихо рассмеялся, театрально потирая это место.
А на следующей неделе Суна Ринтаро провалил контрольную по математике.
Предполагалось, что это будет обычный обед без драматизма, по крайней мере так обещал Атсуму, но, к сожалению, он никогда не умел держать слово.
— Ты ужасный парень, Саму. Ты ведь это знаешь, верно? — сказал блондин, с отвращением откусывая свой сэндвич с яйцом.
Разговор прервался, так что слышны были только звуки, с которыми Аран давился своим обедом, и твоё насмешливое фырканье.
— Что? — спросил Осаму, и в его голосе прозвучала обида.
На лице сеттера появилось задумчивое выражение, говоря следующее, словно это было самое очевидное на свете: «У тебя романтический запор, на тебя даже смотреть больно».
— Что с тобой не так? У тебя даже девушки никогда не было!
Блондин выпятил грудь, и на его лице расплылась самодовольная улыбка: «Вообще-то у меня есть аккаунт в Letterboxd*. Я имею право высказываться на эти темы».
Суна закатил глаза, глядя на выходки близнецов: «Почему бы нам не спросить у настоящей девушки? Посмотрим, что она думает».
Ты наконец оторвалась от телефона, приподняв бровь, с усмешкой в глазах. Ты не сразу ответила, вместо этого твой взгляд скользнул в сторону Осаму, на это брюнет заметил, как на твоих губах заиграла лёгкая улыбка — она была едва заметной, но казалась чем-то личным, словно предназначалась не для него. Игривый блеск в твоих глазах стал мягче, и, казалось, только Осаму мог понять эту мягкость.
— Саму хорошо ко мне относится. Он совершает ошибки, но, по крайней мере, он старается, — сказала ты, прежде чем повернуться к Суне. — И кроме того, он знает, чего хочет.
Твой голос звучал нежно, но центральный блокирующий почувствовал скрытую в нём резкость. Ты не смотрела на него с прежним обожанием, а теперь, словно взвешивала, что могло бы быть.
И впервые Суна не стал огрызаться.
Слякоть, низкие температуры и серые горизонты — так Ринтаро описал бы март, если бы его словарный запас был выше уровня начальной школы. К сожалению, он был далёк от интеллектуального труда, поэтому весь день провёл в школьной библиотеке в поисках тезауруса* в надежде, что это поможет ему воспринимать свой литературный проект не как пытку.
Он чувствовал лишь беспокойство, его взгляд скользил по полкам, ряды которых сливались в одно пятно. В воздухе едва уловимо пахло пылью и старой бумагой, и он зашагал быстрее от нетерпения. Он отступил на шаг, не оборачиваясь, надеясь, что на расстоянии он сможет разглядеть нужную книгу, и тут столкнулся с кем-то позади себя.
Он быстро обернулся и увидел ещё одну фигуру, которая находилась слишком близко, чтобы чувствовать себя спокойно. Он сделал шаг назад, затаив дыхание, и окинул тебя взглядом: на твоём лице появилась хмурая гримаса, но даже с нахмуренными бровями и плотно сжатыми губами ты выглядела так, что флуоресцентные лампы казались мягче.
— Мы с вами знакомы? — спросила ты с ноткой раздражения в голосе.
Брюнет моргнул, очнувшись от оцепенения, в которое он впал, даже не поняв, как долго смотрел на тебя. Он открыл рот, но ничего не сказал, пока не заметил, что ты держишь в руках.
Он откашлялся, пытаясь сохранить остатки достоинства, говоря прямо, прищурившись: «Мне нужна эта книга»
Ты усмехнулась и прижала книгу к груди: «Что? Нет, я первая её нашла»
Последняя надежда на то, что он сможет написать посредственное стихотворение, была связана с тобой. Он встретился с твоим взглядом, и в нём вспыхнуло что-то необузданное и, не успев одуматься, он выхватил книгу из твоих рук и бросился к стойке регистрации.
ᅟ
— Эй! — вскрикнула ты так громко, что библиотекарь резко шикнул на тебя. — Верни её, — процедила ты сквозь зубы, быстро догнав его, схватила за плечо и вырвала книгу, слегка пошатнувшись от силы, с которой ты это сделала.
Суна на мгновение растерялся, испугавшись внезапной близости, но это длилось недолго, и он увидел, как выражение твоего лица стало острым и понимающим. Это была не совсем улыбка, а лишь лёгкий довольный изгиб губ, как будто ты хотела выиграть в этой игре.
Он, не раздумывая, шагнул вперёд, но не ради книги, а потому что что-то в нём откликнулось на твой взгляд. Ты отступила назад в идеальном ритме, зеркально отражая его движения с изящной, дразнящей лёгкостью. Он снова потянулся к книге, его пальцы коснулись обложки, а корешок прогнулся под твоей рукой.
Ты оттолкнула его руку: «Ни за что»
Он гадал, злишься ли ты на него или просто недовольна по природе своей.
— Да ладно, просто найди другую книгу.
Ты уставилась на него так, словно он сошёл с ума: «Суна Ринтаро указывает мне, что делать? У тебя действительно хватает наглости»
Он встрепенулся, услышав своё имя, и на его губах появилась ухмылка: «Ты знаешь, как меня зовут?»
— Не льсти себе, ты вечно дремлешь на уроках. А теперь двигайся. — Ты закатила глаза, но он поклялся, что в них мелькнуло что-то ещё.
Его брови лениво приподнялись. Ты тоже была ему не чужой. Лучшая ученица, входившая в круг избранных, девушка, которая получала любовные письма и коробки шоколадных конфет, которые всегда оказывались в мусорном ведре.
Твой холодный тон не задел его. Напротив, от него в груди что-то слабо сжалось, а его сердцебиение участилось, но едва заметно. Он слишком поздно понял, что ничего не сказал, а ты уже пыталась пройти мимо него, на что он преградил тебе путь и повернулся к тебе лицом, прежде чем ты успела сбежать.
— Позволь мне сделать тебе предложение. — Он не мог позволить тебе уйти, ведь он хотел снова почувствовать это странное тепло в груди.
Ты склонила голову набок, и на твоём лице отразилось недоверие. «Что ты можешь мне предложить?»
— Всё, что пожелаешь, а взамен ты позволишь мне взять книгу. — Ринтаро слегка понизил голос и наклонился к тебе, встретившись с тобой взглядом.
— Что угодно? Я не думала, что ты настолько отчаялся.
— Я предпочитаю слово «решительный», — сказал он, и твоё имя сорвалось с его языка, будто он давно хотел его произнести.
Твой взгляд скользнул по флуоресцентным лампам, и он почти увидел, как над твоей головой мигает воображаемая лампочка. Твои блестящие губы изогнулись в лукавой ухмылке.
Солнце заливало школу тёплым золотистым светом, а утро было наполнено болтовнёй. Ученики спешили закончить вчерашние домашние задания, другие шептались о высоком качке из баскетбольной команды, а кто-то хихикал над парой, которую застукали за поцелуями за спортивными секциями. Шум разносился по коридорам, как беспокойная волна.
Но когда он подошёл к знакомой аудитории, звук, казалось, стал тише, а затем и вовсе исчез. Мир сузился, и вот ты уже сидишь в лучах утреннего солнца, словно оно выбрало тебя одну — ты оказалась в центре внимания, даже не пытаясь этого добиться.
Ринтаро остановился у твоего стола и ждал, не зная, сколько ещё ему ждать, пока ты наконец не вздохнула, не закрыла книгу и не повернулась к нему. Он подвинул тезаурус к твоему столу, и вслед за ним на стол с тихим звоном опустилась банка с газировкой.
Ты бросила на него скучающий взгляд, взяла напиток и решительно вложила её ему в руку. Холодный металл всё ещё хранил тепло твоих ладоней, и от этого по его руке пробежала лёгкая дрожь.
— Я пью только диетическую газировку, — сказала ты с издёвкой в голосе.
Он опустился на сиденье рядом с тобой, открыл банку и сделал глоток газировки, которая обожгла ему горло, а потом пробормотал с ухмылкой на губах: «Принято к сведению». Ты не ответила ему тем же, а продолжала смотреть на него в упор.
— Ты так и не сказала мне, чего хочешь.
Ты тихо хмыкнула, как будто ответ был очевиден: «Считай, что это услуга за услугу. Я скажу, когда посчитаю нужным».
Он заметил, как твои глаза вспыхнули холодным и острым блеском.
— Никогда больше так меня не называй.
Он не помнил, как всё началось, но это незаметно вошло в его жизнь, и теперь без тебя его утро казалось неполным: каждый день в восемь утра он покупал диетическую газировку, а через пять минут уже сидел рядом с тобой, словно его тянуло туда что-то, чему он не мог дать названия. Его литературный проект был завершён несколько недель назад, но тёплая боль в груди не давала ему уйти — ты никогда не задавала вопросов. Если уж на то пошло, тебя, похоже, беспокоило то, что он пропускал школу, хотя ты никогда бы не призналась в этом вслух.
Иногда по утрам вы тихо переругивались, что-то среднее между поддразниванием и чем-то более нежным. Он подшучивал над письмом с признанием, лежавшим у тебя на столе, или дразнил тебя так, что ты невольно улыбалась. Другие утра были более тихими и напряжёнными. Ты клала голову на руку и дремала, слишком уставшая, чтобы пить газировку, а он сидел рядом с тобой и напряжённо смотрел на тебя с каким-то благоговейным трепетом.
Сегодня было одно из твоих самых загруженных утренних занятий. Твой карандаш быстро летал по бумаге, брови были нахмурены, а мысли где-то далеко, в уравнениях.
— Сегодня у меня нет практики, — пробормотал он, наблюдая, как ты стираешь и переписываешь одну и ту же строчку.
Ты промычала что-то в ответ, едва удостоив его вниманием.
— Я хочу встретиться с тобой после школы.
Твой карандаш замер, и мир, казалось, тоже замер вместе с ним. Впервые Суна почувствовал, как по спине побежали мурашки, но он не заметил, как твои губы растянулись в улыбке, едва заметной, но достаточной, чтобы ты приподняла щёку, и у него перехватило дыхание.
— Так сильно скучал по мне? — поддразнила ты, но на этот раз ты не закатила глаза и не отвернулась, а рассмеялась легко и тепло, и у него защемило в груди, как всегда, когда твои глаза встречались с его глазами в утреннем свете.
— Всегда так делаю, — сказал он, как всегда лениво, хотя его сердце бешено колотилось. Оно билось слишком быстро и громко, что ему было интересно, слышишь ли ты это.
Ты повернулась к нему всем телом, твои колени коснулись его, а ноги переплелись с его вытянутыми ногами, как будто это было самым естественным делом на свете.
— А если я скажу «нет»? — пробормотала ты, но улыбка выдала тебя.
Суна драматично щёлкнул зубами, прижал руку к груди и со стоном откинулся назад: «Пожалуйста».
Из динамиков донеслась тихая мелодия, сигнализирующая об окончании классного часа, а вместе с ним и единственной значимой части его утра.
— Тогда не разочаровывай меня, Суна Ринтаро. — Теперь твой голос звучал мягко, без прежнего поддразнивания, с нотками надежды и хрупкости.
На секунду его ухмылка дрогнула. Он перевёл взгляд на тебя, ища, проверяя, а затем понял.
Ты спрашивала о нём. Сказанёт ли он наконец то, о чём вы оба так долго говорили.
В то утро облака были тяжёлыми, низкими и набухшими, из-за чего мир казался приглушённым. Он снова мысленно вернулся в тот роковой вечер, вспоминая, как на твоём лице мелькнула надежда, а затем она угасла, сменившись тихим разочарованием. Он вспомнил, как на обратном пути его язык спотыкался на каждом слоге, как каждое слово, которое он должен был сказать, упорно застревало в горле.
И на следующее утро тоже он вспомнил, как по-прежнему ставил на твой стол твою любимую газировку, даже несмотря на то, что ты не пришла — даже несмотря на то, что в глубине души он уже знал, что ты не придёшь.
Это было тихое извинение — небольшое подношение с надеждой, что ты, возможно, поймёшь, что ему не всё равно, даже если он пока не может этого сказать. Может быть, ты подождёшь, пока он наконец найдёт нужные слова.
После этого ты по-прежнему радовалась его обществу, и невысказанный подтекст сквозил в каждом разговоре, в тёплых прогулках до обеда, во время которых ты всегда позволяла ему увести тебя. Иногда он задавался вопросом, не разочаровалась ли ты в нём, но брюнет никогда не спрашивал, и ты тоже не спрашивала.
Он был так погружён в свои мысли, что не заметил, как ты уже ответила на вопрос, который он так и не озвучил. Промежутки между вами начали заполняться растущим любопытством по поводу одного крылатого шипа, который он делал вид, что не замечает. Прогулки, которые когда-то были такими тёплыми и лёгкими, стали шумными, и каждый шаг вёл его к столику, где твоё внимание уже не было обращено на него. Где ему приходилось смотреть, как Осаму смотрит на тебя так, будто ты — единственное, на что стоит смотреть. Ты накрутила прядь волос на палец и сделала вид, что ничего не замечаешь, а на твоих губах играет милая улыбка. Воздух между тобой и Осаму наполнился чем-то неуловимым, и Суна, охваченный тихими приливами и отливами своих чувств, ощущал каждую секунду этого.
Горизонт потемнел, бетон стал мрачно-серым, а тяжёлые капли дождя разбивались о дорожку. Он стоял под навесом у входа в клуб и ждал тебя дольше обычного. Он не возражал; он никогда не возражал, когда дело касалось тебя, надеясь, что ты появишься и улыбнёшься ему, нежно и тепло, как солнечный свет исцеляет землю после бури.
Его мысли снова унеслись вдаль, и он представил, как его ладони согревают твои, как, встретившись с тобой взглядом, он наконец-то наберётся смелости и скажет слова, предназначенные только для тебя. Он задумался о том, какой у тебя блеск для губ — вишнёвый или ванильный, в любом случае сладкий.
Но надежда никогда не приводила вас двоих далеко. Он понял это в тот момент, когда услышал твой звонкий смех, доносившийся с другого конца двора, когда он увидел тебя под ярко-красным зонтом с Осаму, достаточно близко, чтобы это выглядело естественно. Достаточно близко, чтобы дождь не осмелился коснуться ни одного из вас.