«OBSESSED WITH YOU»
Монстры реальны и они носят красивые человеческие лица. В сияющем аспиде чёрных глаз Ивана затаилась только темнота незрячего. Чернь совсем как болотные воды холодная, по коже ползёт смолистой жижей. Чернь глаз этих ядовита, бездонный взгляд травит рассудок.
Паралич пробурился паразитом в позвонки, прогрыз себе путь в белую костяную порошу сквозь реки вен — только глаза ещё бегают по чужому лицу, только язык, непокорный, ещё пытается спасти тебя. Злые слова, колючие, тебе обычно не свойственные — сейчас твоё последнее оружие.
– Тварь! Пусти… Сейчас мой парень придёт! И он… И он тебя…
Задыхаешься, на языке клубок слов пытаясь расплести в жалкую, но такую нужную тебе ложь.
– Он не придёт, – перебил тебя спокойно Иван. Сокрушённо посмотрел на тебя, лгунью неумелую, вздохнул. Головой покачал, распугав чернь своих волос — врёшь же ты, ну зачем ты ему врёшь. – Он на занятия ушёл до вечера. Пожалуйста, не пытайся меня обмануть.
Гранитной плитой тебя придавил холод его слов. Кроликом перед удавом стала — моргать даже страшно, вдруг упустишь что-то? Злость бессильная выдавила из тебя скупую слёзу — невинная дорожка соли скользнула вниз по щеке. А Иван проводил её взглядом, улыбнулся только мягко.
Кровь на его щеке — красная нить волокон его маски равнодушия, которую ты расковыряла ногтями. Его кровь, тёплая капля, что смешалась с твоей слезой — причудливая вязь железа и соли, одержимости и борьбы. Хитроумные сплетения — сёстры Фатума в веретено вплели ещё давно вас двоих, а спросить забыли. Никто никогда людей не спрашивает ни о чём.
Просила ли ты одержимости по тебе? В бездне расширенных твоих зрачков читается всё, что угодно, кроме взаимности. Нет-нет, ты не должна была бояться Ивана. Не должно было колотиться так сильно твоё сердце. Он же его не растоптать пришёл, не рвать на кусочки. Иван хотел тебе признаться…
— Прошу, не плачь. Я… Я честно не хочу тебя обижать.
Выдох шумный ошпарил щеку — языком влажным, горячим Иван бережно слизал жидкий этот хрусталь. Вздрогнул от своей несдержанности, в животе ухнуло вниз самообладание — он впервые так тебя касается.
Сколько раз в ночах бессонных безмятежных он мечтал коснуться твоего тела? Иссохшие без твоего облика мысли толкали его на грех, ориентир единственный в его жизни сейчас — ты, ты, одна лишь ты, единственная.
Он замер на мгновение, задышал на ухо тяжело, а потом отпечаток чужих губ обжёг нежно твою шею. Первый поцелуй, смущённый, деликатный, сменился вторым, а за ним последовал третий.
Жадность. Одержимый жадностью, сорвавшийся с цепи пёс, что жаждал свободы, Иван тебя осыпал ворохом поцелуев. Задышал тяжело, часто, с нетерпением зарываясь в изгибе манящей шеи. У него одна попытка была, но адекватность расползлась по швам — всё не так пошло, но даже если так, стоит ли и эту плохую возможность упускать?
Пусть, ну и пусть не в нежности ответной твои губы тянутся к его губам. Он возьмёт своё, соблазнит, он сделает так, что ты начнёшь извиваться в его руках.
Агония твоя сдалась, откопав силы на слабую борьбу.
Попытка пнуть коленом Ивана в пах обернулась тебе провалом, а ему очередной возможностью стать ближе — ловкие пальцы перехватили твою лодыжку, итогом скользнула твоя нога насильно к нему на бедро. Неприлично вдавлена в матрас чужими бёдрами. И тепло давящего мужского тела неприлично, и бугор, что топорщился в брюках, бесстыдно прижат к твоему паху.
Даже мальчик твой ещё такой близости себе с тобой не позволял — ещё не сорван цветок твоей невинности, всего два поцелуя сладких, как нектар, разделили тайком в библиотеке.
— Пожалуйста, Иван. Не надо. Мне страшно…
Ты наконец сорвалась на мольбу в попытке урезонить и оттянуть неизбежное. Никак играть в смелую не получается, когда в горле оседает ржавчина страха. Голос твой дрогнул, тело в тисках паники обмякло. Мышцы ослабели и руки отказывались служить тебе — ни остановить Ивана, ни столкнуть с себя.
— Не надо? — Иван удивился вполне искренне, но сам-то он знал: все его эмоции обычное напускное. Актёрская игра его совершенна, давно он постиг мастерства — втереться в доверие, улыбаться сладко, стать самым лучшим среди лучших. Все верят ему, в идеальную картинку его репутации, а ты что можешь другим дать?
Ни-че-го. Никто тебе не поверит. Даже твой мальчик.
Тело тебя предало ещё тогда, когда Иван вжал тебя всей тяжестью своего веса в диван. Тот противно скрипнул, будто хихикая мерзко над тобой, пока чужие колени с нежной и чудовищной настойчивостью расталкивали твои бёдра. Неприлично действо, пошлое, и вязкостью нитей отозвалось проступившее на ластовице возбуждение. Тонкость чужих губ неистово упряма в поцелуях — Иван вампир, что жадно прикусил твою нежную кожицу ниже ключицы. Он оставляет клеймо на память совсем как хулиган, что портит музейный экспонат дурацкими надписями по типу «Здесь был Иван». Да, храм твоего тела осквернён им, увы.
Бугор в его штанах пухнет, наливается тяжестью желания, и он жмётся им к тебе, потирается с натужным, шуршащим звуком форменных брюк. Спасение умерло на кончиках твоих пальцев — они ищут возмездия, хватаясь за жёсткий воротник лучшей рубашки Ивана, путаются в коротких прядях. И разум твой замирает в клетке страха, а тело — послушное, здоровое, никогда тебя не предававшее до этого, подло отзывается на поглаживания широких ладоней.
Увы, системам рабочим плевать — нервные окончания выполняют свою службу. И что, что не по обоюдному желанию сплетены сейчас тела? Нет дела никакому этому каркасу из мяса и костей — глупый сосуд просто работает, отзываясь на команды Ивана. Тот просто жмёт нужные кнопки — вот пальцы сдвинули в сторону чуть бельё, вот измазались добровольно в твоей влаге, размазали её с протяжным хлюпаньем между блестящих складок. Горячо в тебе пальцам, тесно, все пять пальцев мучительно сладко перебирают нужные ему струны. Вот найдена и перехвачена бусинка клитора — Иван трёт её усердно, раздвигает шире капризный кожаный капюшон над ним. И смотрит.
Смотрит с упоением, как большим пальцем он размазывает круги влаги. Как красива ты, когда краснеешь в беспомощности похоти. И как тебе приятно он тоже видит. Бёдра задрожали, будто в копчик пустили мелкий ток. Твой судорожный выдох оказался слишком громким для маленького кабинета, он не помещается в четырёх стенах, норовит вылететь через замочную скважину в коридор. Иван спешит заглушить твой глухой стон: его поцелуй — затычка, где губы — губка, что вбирает в себя все твои звуки. Ещё два поцелуя, и всё летит в тартарары. И твоя гордость, в том числе.
Потому что поцелуи внезапно сладкие. Приторности в них нет, жёсткости как-то тоже — вот твоя борьба и глохнет. Пальцы, которыми ты метилась больно, расслабляются — как жаль признавать, но целоваться тебе очень нравится.
Опьянённая новыми ощущениями, ты не помнишь, как Иван успел приспустить штаны. Холодная бляшка ремня опустилась тебе на бедро, ошпарила кожу, а потом тепло голых бедёр Ивана встретилось с теплом твоего тела. Опять не помнишь, когда и как твоя юбка взметнулась к животу сломанным веером, и когда ты стала клубком нерв, живым сгустком простой энергии, переживающий сладкое и невыносимое трение поверх тонкого хлопка белья.
— Я не буду в тебя входить, не бойся, — шепчут тебе на ухо.
Твой мучитель чуть выпрямляется на локтях, заглядывает в глаза нежно. К лицу подлецу извращённая невинность, шепчет успокоение, словно убаюкивая, но разве ты купишься? Нет, ты очнулась от наваждения, и теперь в его плечи вновь метишься, клеймишь мелкими, беспомощными синяками, ковыряя ногтями чужую плоть — пусть хоть так проявится твоя борьба на чужом теле.
Но что Ивану это твоё противостояние? Он позже дома следы эти заметит перед зеркалом в ванной, пригладит нежно ладонью. Одержимый, он с радостью примет их как свидетельство вашей связи. Больной разум везде своё найдёт.
Сухое, методичное трение, что изредка переходило в нетерпеливые толчки, долгий петтинг на старом диване под тиканье школьных часов — вот как закончилась твоя история доверия мужчинам. Белым флагом поражения гольфы сползли по лодыжкам, на коже метками рваными змеится след от резинки — ещё одна стёртая граница твоего личного пространства.
«Мальчикам одно только от девочек надо» — как-то неловко предупреждала тебя мама, а что это «одно» сказать не успела. Но ты бы всё равно ей не поверила бы тогда.
А сейчас ведь веришь. Веришь, потому что Иван настойчиво движется в едином темпе, неумолимом. Хотелось плюнуть ему в лицо угрозой, но ты спешишь отвести в ужасе взгляд, когда видишь, что он приспускает ещё и бельё — тебе ещё ведом стыд, когда как свой стыд Иван растерял в первый день, когда увидел тебя.
Как же он долго ждал этого. Как же грезил вобрать твоё тепло, зарыться носом в мягкости твоих волос. Как же сладко ему сейчас постанывать с полуоткрытым ртом, задирать твои бёдра выше и шире, жадно меся щедрую плоть ладонями, как мягкое тесто.
Вбирает в лёгкие разогретый вами воздух, пьянеет от запаха твоих волос и на топливе этом движения его становятся точнее.
Его движения, до этого размашистые и ищущие, вдруг нашли свою ось. Бёдра напряглись, и всё существо его сконцентрировалось в одной точке — в твёрдом, сладко пульсирующем напоре, там, где Иван упёрся нагло в самую сокровенную впадину твоего тела.
Это был он, кульминационный момент ментального убийства, когда игра Ивана в «невинность» достигла пика цинизма. Так жадно он надавливает, метится внутрь тебя, тараня вспухшей головкой вход вместе с ластовицей. Твёрдая, пульсирующая плоть продавила тонкий хлопок вовнутрь, а тебя пронзила с непривычки глухая боль.
«Я не буду входить». Сладкая ложь Ивана, а ты и поверила в его добросовестность.
Бёдра вновь задрожали, захотелось сжать их защиты ради, но их твёрдо развели шире. Толчок. Ещё один. Иван топчется у входа — вроде бы вошёл, а вроде бы и нет. Ты тихо мычишь в чужое плечо, пока швы натирают вязкость твоих складок.
ᅟ — Мне не нравится, Иван, пожалуйста…
ᅟ — Но ты даже не пробовала. Я сделаю тебе хорошо, пожалуйста, не бойся…
Диалог рваный и бессвязный — Иван говорит на языке похоти, а ты на языке беспомощности, что только раззадоривает его ещё больше.
Он медленно толкнулся на миллиметр глубже. Ткань, призванная защищать твою нежность, теперь вминается в тебя чужим телом, становится соучастником кощунственного вторжения и частью насилия. И есть в этом чудовищная интимность — Иван ведь не срывает преграду, он почти честен и обещание своё сдержал. Бес темноглазый хитёр, и так унизительно чувство быть обманутой.
Хотелось войти в тебя нежно и медленно. Хотелось прочувствовать каждым миллиметром кожи жар твоего нутра, сладко впрыснуть себя в тебя. Но он же обещал.
Он обещал. Он наврал. Он всё равно сделает по-своему. Ахнул бесстыдно тебе в шею, чтобы медленно, с чудовищной настойчивостью двинуться вновь.
Приятно обвивает его плоть влажная ткань, он, разумом больной, себе напридумал мгновенно, будто бы это ты ладошкой водишь медленно, дразнишь.
— Прости, прости меня. — Виденье слишком живое, Иван даже вскоре сцепил зубы, зажмурился от коротящих, таких желаемых ощущений.
ᅟ
Ластовица прогнулась, хлопок вмялся в нежность складки, испоганил её неприкосновенность. Бельё твоё сегодня — беззащитный, тёплый и влажный комок ткани между его плотью и твоей.
И Иван в жадности какой-то ищет твои губы, чтобы найти в них успокоение, чтобы не дать себе окончательно сойти с ума. Чтобы не взять тебя грубо здесь, прямо в кабинете школьного кружка, чтобы не забыться о любви к тебе и не стать совсем уж падшим человеком, плохим человеком в твоих глазах.
Мысль тянется, ткань всё натягивается, резинка впивается в кожу лобка, а Иван с упорством сверла давится в ложбину. Давит, продавливает преграду всё глубже короткими толчками всё глубже эту уже грязную пробку.
Каждое движение имеет свой звук — непристойный, мокрый шорох ткани о ткань, скрип дивана, беспомощное лязганье бесполезного ремня. Всё это — голая суть происходящего без каких-либо слов. Просто звуки насилия.
Горячие капли семени стали чужой победой, пометили твоё бельё. Ты затрепетала в своём бесстыдстве — немой спазм сжал тебя за горло, грязь похоти растеклась в той самой вмятине, где ещё покоился Иван.
Ужас осознания становится абсолютным — он ведь даже не удосужился физически осквернить тебя, ему достаточно было испачкать твою невинность, чтобы вдолбить в твою голову своё право на неё. И так позорно было мало тебе ощущений, так позорно мал проблеск разума, ведь телу захотелось ещё.
Вторая волна наслаждения накатила внезапно. Тупая и безрадостная, она свела мышцы живота в болезненный комок, выгнула тебя в спине, из горла вырывая не крик, а сдавленный, уродливо хриплый выдох — то звук твоего ломающегося рассудка. Оргазм-припадок, оргазм-наказание, оргазм уродливого принятия ситуации, где ты просто согласилась сама на меньшее зло, избежав большего.
Всепоглощающий стыд лизнул виски. Слёзы, горячие и солёные, хлынули по волосам ручейками. Слёзы обиды и предательства самой себя же — как принять жизнь дальше, если собственное тело только что аплодировало твоему же палачу? Так насмешлива приятная истома в мышцах и сладкая тяжесть внизу живота — всё это отзвуки того, что только что случилось с тобой, но не по твоей воле.
Всё то было в тысячу раз хуже любого насилия. Тело твоё не захватили непокорной крепостью, а заставили сдаться. Жертва, ты под касаниями превратила себя в соучастницу собственного унижения.
— Я люблю тебя, — как оплеуха звучит неуместное признание. Иван зацеловывает тебя, совсем как растерянный щенок, что облизывает лицо хозяйки. Ты закрываешь глаза и слабо улыбаешься улыбкой помутнённого рассудка. Какая уж тут любовь?
И где-то в глубине, под грудой тёплого стыда и липкой усталости, тихо звякнуло и скатилось под диван последнее, крохотное зёрнышко той осторожности, что, вело тебя мимо тёмных переулков.
Как жаль, что осторожность тебе не помогла. Как жаль, что опасность поджидала тебя не там, где обычно таится. И монстр твой не прятался в темноте, а носил белую рубашку и красивую маску.