«И ВСЁ ЖЕ ЭТО БЫЛА НЕ ЛЮБОВЬ»
Едкий запах медикаментов отравлял воздух, намертво въедаясь в кожу. Поначалу он вызывал сильное раздражение слизистой носа, но спустя три — или, может, уже четыре — часа чувства притупились, оставив лишь пустую боль, эпицентром которой была нога… точнее, то, что от неё осталось. Конечность была раздроблена множественными переломами, а её остатки распухли и посинели.
Рассеянный взгляд пустых глаз медленно поднялся на приближающуюся фигуру, пытаясь сфокусироваться на ней. Мужчина внушительного телосложения нёс очередной поднос с аккуратно разложенными инструментами, в гранях которых языки огня отражались проблесками ада.
Подносы, принесенные до этого, были разбросаны по полу, ранее попав под руку разгневанному Орочимару. Они образовывали собой хаотичную экспозицию ужаса — как раз под стать этому месту.
— Ну же, пташка, взгляни на меня, — проворковал мучитель, приближаясь к кушетке. Голос его был обманчиво мягок, почти нежен, будто он уговаривал капризного ребёнка.
К горлу подступила тошнота. Не от едкого запаха препаратов, не от жгучей боли, пронизывающей каждую клеточку тела, а от его слащавого, лицемерного голоса, так нежно, чуть ли не умоляюще, зовущего тебя этим прозвищем. “Пташка”... Возможно, когда-то, до того как Орочимару обломал твои крылья…
В каждом его слове, каждом движении явно читалась издёвка над остатками надежды.
Орочимару со своей змеиной грацией поставил металлический поднос на стол. Холодный лязг металла эхом отразился от стен комнаты, растворяясь в гнетущей тишине. Мужчина приближался медленно, смакуя твой страх.
— Почему ты злишься на меня? — промурлыкал он, зная, что ты не ответишь. — Я ведь уже извинился, пташка.
Попытка отстраниться — инстинктивное желание укрыться от его взгляда — отозвалась лишь болезненным звоном металлических кандалов. Холодная сталь, сковывающая запястья и лодыжки, впилась в плоть, напоминая о бессилии. А потом пришла боль — острая, пронзающая, прямо в груди. Ты не была уверена, но, должно быть, рёбра тоже были сломаны. Орочимару был не из тех, кто сдерживает свой гнев.
В ответ на эту жалкую попытку он лишь рассмеялся — коротко и сухо. Это был звук торжества, звук победы над твоей волей. Затем его холодная рука скользнула по твоей щеке. Этот жест, намеренный казаться ласковым, вызывал лишь отвращение.
— Ты ведь сама в этом виновата, — прошептал мужчина, наклоняясь ближе. Его холодное дыхание коснулось уха. — Зачем было убегать? Разве я плохо к тебе относился?
В этих словах звучала открытая издёвка. Он предлагал абсурдную альтернативную реальность, где боль — это забота, где пытки — это внимание. В его голосе не было раскаяния, лиши садистское упоение своей властью.
Не получив никакого ответа, Орочимару недовольно фыркнул, будто ты вновь не оправдала его ожиданий, отвернулся и направился к подносу.
В этот момент желудок свело от леденящего страха. Одному Богу было известно, что взбредёт ему в голову на этот раз. Любой предмет в этой проклятой комнате он мог в мгновение ока превратить в орудие пыток. Он мог сломать вторую ногу, превратив её в такую же бесформенную массу; мог истязать электрическим током, заставляя тело биться в конвульсиях, пока разум не померкнет в пустоте. А мог придумать что-то новое — ещё более изощрённое, ещё более мучительное, что-то, что заставит кричать даже камни. Его фантазия безгранична, жестокость — неиссякаема.
Орочимару вернулся к кушетке, держа в руках железное клеймо. Ты побелела, чуть ли не испустив дух от ужаса. Воздух выбило из лёгких, и казалось, что сердце остановилось. В глазах потемнело, и мир начал расплываться, но ты не могла потерять сознание. Бессознательное состояние лишило бы тебя способности сопротивляться, пусть и неэффективно.
Он явно не шутил. Медленно, с демонстративной осторожностью, он поднес клеймо к факелу, стоящему у кушетки. Пламя жадно облизывало металл, накаляя его до предела.
— Ну ничего, пташка, я не виню тебя, — проговорил Орочимару, и в этих словах было лишь холодное, змеиное лукавство. То была лишь прелюдия, попытка усыпить бдительность перед нанесением удара.
Приблизившись к твоему дрожащему телу, он небрежно отдёрнул остатки белого платья, превратившегося в лохмотья. Грязная ткань, пропитанная кровью и потом, упала на пол, оголив впалый живот, бледная кожа которого была усеяна синяками и гематомами.
— В конце концов, мы ведь просто люди, нам свойственно ошибаться, — промурлыкал он, кругами поглаживая нежную кожу.
Прикосновение его пальцев, вместо утешения, вызывало лишь отвращение. Это было осквернение, вторжение в личное пространство, унижение, возведённое в абсолют.
— Нет, — твой хриплый шёпот был едва различим, словно шелест осенних листьев, умирающих под ногами.
Слова вырвались из иссохшего горла с трудом, как будто они были последним вздохом.
Но Орочимару услышал. Он тут же поднял на тебя взгляд, и в его золотистых глазах вспыхнул недобрый огонёк. Маска добродетеля моментально слетела, обнажив хищный оскал.
— Что ты сказала? – голос его стал ниже, опаснее.
Пусть он всё ещё пытался скрыть раздражение, завуалировать свою ярость под показным спокойствием, но глаза его блестели от гнева.
— Ты не человек, — повторила ты, на этот раз более уверенно.
В твоём голосе, несмотря на боль и страх, звучала сталь. Это был вызов, брошенный в лицо этому чудовищу.
В этот момент ты поняла, что, возможно, уже ничего не теряешь. И в этом осознании заключалась своеобразная сила.
Слова, произнесённые на последнем дыхании, сквозь подступающую слезу, были тут же заглушены звонким шлепком.
Боль в щеке — внезапная, пульсирующая — заставила поморщиться. Мир на мгновение померк, а затем вернулся, окрашенный в багровые тона.
Мужчина отдёрнул руку, будто тут же пожалел о содеянном. В его глазах промелькнуло что-то похожее на раскаяние.
— Ну вот опять, — пробормотал он, с досадой глядя на свою руку.
Его голос был полон раздражения, как будто это ты была виновата в его порыве гнева.
Он положил уже раскалённое клеймо на стол. Зловещее шипение металла, соприкоснувшегося с холодной поверхностью, врезалось в тишину, напоминая о надвигающейся угрозе. Затем он потянулся за прозрачный колбой без этикетки.
Что было в этом сосуде — оставалось лишь предположить, но одно было ясно: ничего хорошего ждать не приходилось.
— Неужели тебе так нравится меня провоцировать? – спросил он, как бы укоряя непослушного ребёнка.
В его голосе звучала смесь раздражения и… обиды?
Словно он был не садистом-мучителем, а жертвой твоей непокорности.
Аккуратными, почти нежными движениями мужчина нанёс на раскрасневшуюся кожу холодную мазь.
Прикосновение её было приятным после удара, но ты не обманывалась. Эта забота была лицемерной, продиктованной лишь его собственным эгоизмом. Он ведь не хотел испортить твоё лицо. Оно ведь было его трофеем, его произведением искусства.
— Может, мне просто стоит отрезать твой язык, а? – прошептал он, наклоняясь ближе.
В его дыхании чувствовался запах медикаментов и… чего-то ещё, едва уловимого, но отталкивающего.
Сопротивляться или возражать сил совсем не осталось. Разум отказался воспринимать происходящее, а тело превратилось в безвольную куклу. Ты просто лежала, глотая слезы. Внутри была пустота и боль.
Боль от осознания собственного бессилия, от утренних надежд, от потери себя.
Орочимару обработал рану и с тихим стуком поставил колбу обратно на стол. Его взгляд метался в поисках ответа, блуждая по стенам, по инструментам.
Повертев почти остывшую железку в руках, он тихонько вздохнул.
— Это будет больно, пташка, а мне не нравится причинять тебе боль, — прошептал он, глядя не на тебя, а куда-то сквозь. — Но так ты не забудешь, кому принадлежит это тело.
Его пристальный взгляд прошёлся по измученной коже, оценивая последствия собственных действий. Это был взгляд художника, любующегося своим творчеством, даже если это творчество было изуродовано и окровавлено.
— Я ведь люблю тебя. Почему ты не можешь понять это? – в этих словах звучала искренняя мольба, как будто он действительно не понимал, почему его чувства не взаимны.
В янтарных глазах мелькнула тень тоски, когда он осторожно убрал пропитанную потом прядь волос с твоего лица. Этот жест, такой нежный и заботливый, казался абсолютно несовместимым с тем, что он делал ранее.
— Ты монстр, Орочимару. Ты недостоин любви, – слова вырвались сами собой, как проклятие. В них была лишь тихая, печальная констатация факта.
Он застыл на мгновение, широко распахнув глаза. Каждое слово, произнесённое шёпотом измученной девушки, отразилось в тишине комнаты. Эти слова что-то в нём сломали.
Словно хрупкий лёд: треснул под тяжестью правды.
Мужчина отшвырнул столик к стене. Звонкий грохот падающего металла и разбивающегося стекла заполнил комнату. Ты испуганно дёрнулась, но было уже поздно — он был в бешенстве.
Его ярость была почти физически ощутима, как цунами, накатывающее на берег.
Следующий удар был уже не по мебели. Мужской кулак со всей силой вошёл в то место, которое Орочимару обработал всего пару минут назад.
Вспышка боли — ослепительная, всепоглощающая — затопила все чувства.
Ты бы точно свалилась с кушетки, если бы не была к ней прикована.
Секундная передышка, кашель с кровью, — а затем опять боль. Один за другим удары накрывали тебя полностью. Тело дрожало, пребывая в критическом состоянии. И без того вымотанное, оно просто не выдерживало этих побоев.
Сознание ускользало, унося тебя в спасительную темноту. В голове мелькали обрывки воспоминаний, лица близких людей, картины прошлого…
И в какой-то момент наступила тишина.
"Я мертва”. Эта мысль на мгновение позволила тебе расслабиться, но облегчение было обманчивым — мимолётным, как сон.
В следующий миг ты почувствовала, как тебя чуть ли не разрывает изнутри. Оглушительная волна боли, превосходящая все голоса, пронзила каждую клеточку тела.
У тебя перехватило дыхание. Ты захрипела, широко раскрыв рот, в отчаянной попытке вздохнуть, но воздух не поступал. Лёгкие горели, будто их залили кипящей лавой. Твоё тело извивалось в агонии, корчась от невыносимой боли, пока Орочимару вбивался в это окровавленное месиво.
С каждым толчком в тебе остаётся всё меньше рассудка. Разум, словно песчинки, сквозь пальцы ускользал от происходящего, оставляя лишь животный страх и бессильную ненависть. Истерзанная, униженная, сломанная девушка просто не могла вынести столько боли. Слюна, смешанная с кровью, текла из открытого рта, капая на когда-то белую простынь, превращая ее в кошмарный гобелен.
Жизнь покидала тебя, как вода из прохудившегося сосуда. Ты чувствовала, как она утекает, но Орочимару, ослеплённый пеленой ярости, этого будто не замечал. Он был одержим, превратившись в дикое, неконтролируемое существо.
Он продолжал насиловать твоё тело, словно стремясь уничтожить не только физическую оболочку, но и саму душу. В этом акте не было ни страсти, ни желаний — лишь слепая, разрушительная злоба, направленная на то, что он любил и ненавидел одновременно.
В этот момент ты прекратила существование. Осталось лишь измученное, окровавленное тело, ставшее жертвой чужой одержимости.
Стук костяшек о железную дверь прервал тишину, повисшую в комнате. Звук, глухой и безжизненный, эхом отразился от стен. Он повторился через полминуты, но, как и раньше, не получил ответа.
Дверь с тихим скрипом приоткрылась. Из-за неё выглянул блондинистый юноша в очках, обрамляющих проницательные, слегка надменные глаза.
Кабуто внимательно оглядел комнату, но то, что предстало его взору, заставило чёрные глаза округлиться от ужаса.
Его господин сидел в углу комнаты, будто загнанный зверь. Он судорожно прижимал к груди изуродованный труп. Тело, когда-то прекрасное, теперь превратилось в жалкое зрелище – окровавленное и изломанное. Но ужасала не только эта сцена.
Бледный, как снег, с пустым стеклянным взглядом, Орочимару был охвачен крупной, неконтролируемой дрожью. Его губы шептали что-то себе под нос — бессвязное и непонятное, сейчас он был пленником собственного безумия.
Кабуто в мгновение ока преодолел разделяющее их расстояние. Он подбежал к господину — в его глазах читались испуг и растерянность. Стараясь осторожно, дабы не навредить, он попытался оттащить Орочимару от тела, но тот лишь сильнее вцепился в окоченевшую девушку, боясь потерять то, что осталось от его безумной любви.
Его пальцы побелели от напряжения, вены вздулись под тонкой кожей, а глаза по-прежнему смотрели в пустоту.