«ОТ НАЧАЛА ДО КОНЦА»
Люди себя по ошибке богами возомнили. Человеческими судьбами повелевали, и, играясь, разбрасывались ими безалаберно. Хрупкость сильнейшие мира этого не ценят, мнут в ладонях грязных жизнь-игровую кость.
Белые камни, чёрные камни — люди в руках главы клана Зенин. Хочется ему вписать в пергамент жизни чужой свою прихоть. Власть въелась в старые кости – ему бы на покой, а он воду баламутит, подлец.
— Тоджи всё крепнет. Нет предела его превосходству.
Иссушенная старостью рука двигает камешки на доске Го. Из-под густых бровей зорко смотрит на полотно игры – ещё два хода, и эта партия будет очередной его победой. Глава клана цену своим словам знает, и не подумает даже поступиться своим капризом в угоду чьей-то жизни.
— Я хочу связать его по рукам и ногам.
Человек напротив хмыкнул. Пригладил бородку короткую седую пальцами. Перелились камни безмятежно в перстнях массивных узорчатых, после чуть мужчина склонился над доской. Его ход, ответный. Только играй тут, не играй, поражение ещё на первых двух ходах себе предрёк. Шла ход за ходом за ним неудача, в затылок дышала. А он делал вид, что ничего не видит, лишь бы потешить эго главы.
— И как же? Он, вроде как, неуязвим.
Старейшина улыбнулся знающей улыбкой. Улыбкой противной-масляной, мерзкой. Обнажил зубы хорошие, в настежь распахнутое окно посмотрел, проводив взглядом спешащих слуг. Одна из них, девчонка совсем, суетилась, подгоняемая слугой постарше. В чертах её лица пролегла знакомая главе печать упрямства – на своего покойного отца похожа девица. Тот тоже был упрямый, гордым себя возомнил, да и поплатился за это жизнью.
— Мы сами ему создадим уязвимость, – кончиком языка он скользнул по зубам, чавкнул сочно. – Мы Тоджи женим.
Не впервой ему проворачивать подобные схемы, так что о последствиях примерных он догадывался и они ему нравились. Так хотелось сбить спесь с равнодушия показного Тоджи, так хотелось показать место этой шавке, что на деле пышет силой адской гончей, не меньше.
Богатый смех соперника разлился над доской. Тот аж замер, сжав меж пальцев гладкий камень. Взметнулись в удивлении густые брови, лукавое понимание сверкнуло в теряющих свою яростную темноту глазах.
— Ну, скажете тоже. Будто бы Тоджи не будет плевать на жену.
— Отчего же не попробовать? Неужто Тоджи настолько бессердечен, что не будет думать о жене своей? И о ребёнке? Он будет думать о них, я знаю… А семья его будет нашим поводком. Раз — и дёрнули на дело его. Два — и заставим к нам прислушаться. Послушная будет псина на услужении нам, хорошая.
Мужчина седобородый покачал головой. Он и сам был отродьем клана Зенин, но манипуляции таких не оценил в глубине души, признал их бесчеловечность. Как же глава жесток, и мораль для него что? Пыль под ногами.
Ещё копошились в груди мужчины остатки совести, оттого и проигрывал он раз за разом в борьбе за власть. Не поддастся она людям мыслями и телом чистым.
— На всё Ваша воля, старейшина, — отделался он скупой фразой. — От меня чего хотите?
— Свадьбу ему организуй. Негоже будет, если традиции не учтём. Тогда ведь брак не будет иметь силы. А надо закрепить брак законом. Проведи все церемонии, — благостно молвил старейшина. Похотливый до чужих судеб, он пресытился одной уже мыслью, что загнал Тоджи в клетку.
Камень мягко стукнул по мраморной доске.
— На ком я его женю? В голове ни одной кандидатки.
Старейшина вдруг резко устал. Глупцы одни вокруг, ничего без него не могут, сопляки, хоть и с сединой в волосах. На локоть перенёс весь свой сухой вес тела, шёлк подушки под боком примяв к татами. Прикрыл глаза, и карта морщин маской послеобеденного сна легла на старое лицо.
— На дочери нашего слуги погибшего, Наримото. Он рода благородного был, просто обмельчал его род, в безденежье скатился. Да и мешался он мне, пришлось устранить. А тут честь погибшего почту, за дочерью его заботу проявлю. Двух зайцев одним выстрелом, понимаешь? Изгоя женим, поводок нацепим, так ещё и с родом его благородным сродним, дочери Наримото поможем. Всё чинно.
Бородатый зацокал в знак почтения, лисьим взглядом по старейшине скользнул. Вот же старик, одной ногой в могиле, а всё власть удерживает.
— Хитро. Но дочь его совсем юна! Тоджи без двух годов тридцать, может, постарше кого…
— Она созрела, — отрезал глава клана хмуро. — Ей уже восемнадцать лет. Приданого у неё нет, дом подарим в глубине поместья. Жени их уже и всё! Благословение я своё даю обоим.
ᅟ
Приговор выдали в тот же день, и первым его узнал твой старший брат.
— Спешу сообщить благую весть. Господин глава решил сестру твою замуж отдать за господина вашего Тоджи. Приданое мы ей выдадим сами, угол тоже. Церемонию сегодня вечером проведём скромно…
Юма замер, поражённый цинизмом в словах мужчины.
— К чему… К чему такая сп.. спешка?!
В голове лихорадочно завертелся ураган мыслей. Если отсрочить, если дать мнимое согласие, оттянуть время до завтрашнего дня… Получится ли ему помочь сестре сбежать? Но куда? Сбережения есть, но скудные. Хватит ли на жизнь? И почему ты, почему его сестра? Неужели глава всё не может забыть дерзость слуги Наримото? Поквитаться с мертвецом через его живых детей решил?
— Тебе какая разница? Веди свою сестру, пусть наденет свадебные одежды. Вечером в старом храме пройдёт венчание.
Мужчина благостно похлопал по щеке Юму. Странное отцовское понимание на секунду промелькнуло в глазах палача.
Ноги Юмы чужими стали, деревянными, к дому вести не хотели. Не слушались, норовили подогнуться и свалить его где-то в саду. Уж лучше бы он умер. Уж лучше бы был смелее, увёл бы беду от тебя, от матери. Скопил бы денег, бросил бы вызов главе, но… Отец уже поплатился жизнью за подобную дерзость. Заступился за жену свою, из похотливых лап главы вырвав. Не простили ему подобную смелость. Роскошь бросаться словами да в полымя лезть Юма себе позволить не мог — ответственность цепями тяжёлыми окутала его руки и ноги.
Он столько терпел и молчал, искупая вину отца, но этого мало было?
Дрожащими руками Юма вцепился матери в плечо. Будто пьяный, будто в морок ударившийся – на себя не похож в горе своём братском.
Мать обернулась. Красивая, робкая его матушка, родная.
Если ему эта весть стала пощёчиной, то что станет с матерью? Как сказать, как единственного мужчину вашего маленького семейства позвали к старейшине на ковёр? Благословением прокляли, плюнули в лицо решением, которое он за тебя отклонить не мог. Так просто выдали ему чужую прихоть, а сердце брата защемило болью за тебя.
Белее рисовой бумаги был Юма Наримото. Благородной красотой предков одарённый, он в тревоге своей и того краше будто стал — заблестели глаза алмазом лихорадочных мыслей, в профиле нос стал острее.
Сын своего отца, сын матери своей, глава семейства, он был разбит новостью. В горло будто свинца налили – как ему теперь матери сказать? Как тебе сказать, его глупой младшей сестре? Как в глаза тебе смотреть?
— Не защитил… Мама! Отцу обещание не сдержал! Тебе…
Он упал на циновки пред матерью и поклонился ей в ноги, забился лбом в приступе о пол.
— Матушка, прости! Я думал, что смогу уберечь!
— Замуж! Её потребовали замуж!
Тебя дома не было, и ты не видела слёз брата. Не видела, как мать гладила его по тёмной макушке, пытаясь спасти хотя бы одно своё дитя.
ᅟ
Прахом посыпался ваш шаткий покой. Юма в воду глядел, Юма чувствовал — надо было уходить отсюда, надо было дать твоей юности цвести в ином саду. Но двери ловушки захлопнулись быстрее его действий. У челяди нет права голоса. У челяди есть только долг.
Маленький алтарь в глубине поместья приличия ради протёрли до блеска. Пахло тут сыростью, в углах то и дело пробегали сколопендры. Толпы гостей в такой важный для тебя день не будет. Не будет и раскидистых столов с праздничной едой. Поздравления вслух высказать никто не смел, всё в насмешку звучало бы.
Поспешно тебя одели в белоснежную сиромуку — символ невинности твоей.
Даже в ужасе своём ты была красива и не теряла лица. Губы сжала в упрямстве колючем, плечи назад отвела.
Головы опустили за тебя слуги.
Кто-то посчитал, что тебе, чертовке, повезло, кто-то головой качал – в чём удача стать женой того, кого даже слуги обходили стороной?
Церемония больше на поспешный суд походила, чем на таинство брака. Не по любви скреплённые сердца бились каждое в своём темпе — твоё юное норовило вырваться от стыда и страха, сердце Тоджи, тяжёлое и уставшее, держало ритм ровно.
Тоджи окинул взглядом погребальный саван твоей свободы. Смешно. Невеста его. Молоко на губах не обсохло, а ему тебя как кусок мяса дворовой псине швырнули.
Бубнили что-то люди, а Тоджи вдумчиво смотрел на тебя. За что с тобой так? В чём провинилась, такая юная, что на одну ступень с ним тебя поставили?
Вы столкнулись взглядами в моменте. Бледность тревоги на лице ярче стала. Полупрозрачная ты в собственном ужасе, даже губы пересохли, трещинами разошлось по ним волнение. Покорная невеста своей незавидной участи, ты голову склонила пред господами. Груз чужих решений стал твоей могилой.
Булавкой продырявленный мотылёк, ты была рядом с Тоджи Зенином. Трепыхаешься предсмертно под стеклом, крылышки ломаешь, а он на гору похож. Тёмная гора, пугающая — легенды ходили, что в гору ту кто пойдёт, назад не вернётся.
То мифы одни и сказки, а твоя правда настоящая. И ты с горой этой бок о бок стоишь. И сказаний о ней сотни и даже тысячи, и ты рядом с мудростью её – мелкий камушек новорождённый.
Тоджи даже не соизволил толком переодеться в парадное для церемонии. Только накинул вместо привычного хаори строгое кимоно с гербом клана. Насмешка какая — толку от герба этого семейного, если Тоджи тут не пришей кобыле хвост?
Хмуростью бровей он до ужаса пробирал зенинских шавок, а на старейшину, проводящего ритуал Сан-сан-ку-до, как на надоедливую муху смотрел. Вот бы её ладонью прихлопнуть и по подоконнику размазать…
Обманчиво равнодушен Тоджи. Смотрит скучающе, а сам мысли ворочает холодные в голове. Пусть не самым удачливым он был по жизни, но живучим тараканом он был и держался за неё зачем-то. Не клан ему жизнь даровал, не им и отнимать её у него. На всё воля небес и его собственная.
Старейшины пусть думают себе, что поймали тигра в капкан. Дураки они все там поголовно – Тоджи принял эти правила игры осознанно.
Прагматизмом скупым ведомый: ему до смерти надоело вечное безденежье, а здесь клан сам выделит им угол и будет кормить его жену за свой счёт. Да и откажись он сейчас, эти гнилые старики подсунули бы ему змею похуже — какую-нибудь высокомерную шаманку, которая шпионила бы за каждым его шагом. Тоска жить с женой гадюкой…
А тебя он заприметил и чутью своему поверил. Раболепия в тебе не было, напугана, верно, но подбородок гордый не дрожит.
«Мала ещё. Сильной духом воспитаю» – подумал твой будущий муж. Разменная монета в мужских играх, твоего мнения никто не спросил, и о чём думы твои тяжёлые – тоже.
«Что со мной будет дальше?» – вязнешь в одной единственной пульсирующей мысли.
«Пусть думают, что нацепили поводок, — цинично думает рядом Тоджи, и ни единый мускул мыслей холодных не выдал, — посмотрим, кто кого в итоге переиграет».
ᅟ
Саке по чашечкам нежным и маленьким разлили. Прозрачной росой на фарфоровом дне пиалы осел алкоголь. Дрожью пальцев баламутишь спокойствие глади до мелкой ряби, а после спокойствием клеймит тебя касание чужих пальцев. Ладонь твоего мужчины не дрожит, придерживает ладонь жены бережно.
ᅟ
Точно ли он твой мужчина? Тоджи тебе кланом навязан, но есть ли хоть мизерный шанс того, что душой будет с тобой открыт и честен? Сама же о нём грезила, но мечты на то и мечты, чтобы в них заниматься самообманом.
ᅟ
Тоджи Зенин теперь твой мужчина, как и ты — его женщина. Чуть-чуть осталось – и повяжутся нити ваших жизней в один клубок.
ᅟ
Делаете глоточки мелкие. Горечь оседает на губах, горло обжигает — ты глаз на мужа не поднимаешь. Не смотрит на тебя и муж.
ᅟ
Чуть позади соляным столпом застыл Юма. Внутри него штиль ужаса, бессилия и жгучего стыда, но он молчал, только челюсти намертво сжал. Свинцовый взгляд он не мог поднять с татами. В горле червями чесались слова.
Он сам бы искупил вину отца, Юма бы смог! Ударами плетей по спине бы смыл позор сына бунтаря, нужно было бы — жизнь бы отдал, лишь бы вас с матерью не трогали. Но удар пришёл оттуда, откуда он не ждал.
И нарушить волю старейшин сейчас, ослушаться — это же подписать смертный приговор всей вашей маленькой семье. Всё хуже только станет. Нет же худа без добра? Юма себя успокоить попытался даже, пока переживал, в изнанке рукавов раздирая медленно нити.
Ты же под боком будешь, в клане. Не вдали от семьи, а здесь. С изгоем мужем. Как прокажённая…
Мысль эта на шее повисла тяжестью, душила сильнее петли. Сам себя в петлю вогнал Юма своим горем. Старший сын, он держался всё же. Жизнь идёт. Он тебя не оставит, свою родную кровь.
В это же самое время на другом конце поместья, в своих покоях бесновался Наоя Зенин. Разодрана безжалостно, обнажая нутро, ширма из рисовой бумаги, лакированный столик перевёрнут к чёртям, а фарфоровый чайник разбит вдребезги. Веером белых осколков посыпался его план.
Удушающая ярость и ревность глодали нутро и кости. Старейшины приняли решение за его спиной. Старые стервятники, как посмели они его вещь, его податливую, мягкую игрушку отдать другому?
И кому? Тому, кому Наоя и слова сказать не посмеет. Тот, кем он восхищался с пелёнок и чуть ли не богом считал. Наоя был бессилен перед дикой, абсолютной физической силой Тоджи. Против воли главы клана он ни слова сказать не мог, а против Тоджи просто физически не смел бы.
Как же он жалок, оказывается. Запертый в клетке своего бессилия, признав свой проигрыш, Наоя заел свой приступ гнева.
Надо держать всё же лицо, как бы больно ни было.
А Наое больно было. Уродливой привязанностью к тебе он прирос. Поначалу-то, дурак, думал, что просто телом девичьим заманила, сочностью губ и полнотой бёдер, которую так приятно было под себя подминать. А оказалось, что ты кислотой въелась под кожу.
До дрожи в пальцах привык Наоя к запаху твоему, к теплу робкому, к тому, как ты голову набок склоняешь в немом упрямстве и хмуришься так смешно, когда испугана. Родинку твою под ключицей Наоя запомнил. Голос твой нежный в ушах звенел. Он каждую твою привычку наизусть выучил, он же себе тебя присвоил, он себе тебя забрать хотел! А теперь не он твой господин.
По прихоти чужой Тоджи Зенин теперь твой господин законный. Снова он, без вины виноватый, стал камнем преткновения. Как же сложно жить и нести бремя за свою проказу. Сложно быть просто сильным человеком, которого все боятся.