В истории психотерапии и психиатрии были не только значимые прорывы, но и идеи, которые усиливали стигму и поддерживали мифы о людях. Иногда профессиональные концепции превращали общественные предрассудки в «диагнозы» и тем самым закрепляли неравенство.

Так происходило с патологизацией сексуальности, представлениями об «истерии» и расистскими трактовками результатов IQ-тестов. Подобные идеи вредили людям, служили оправданием дискриминации и могли влиять на законодательство.

В статье рассматриваем примеры этих концепций, а также то, как практика пересматривает такие подходы и с какими новыми этическими вызовами сталкивается сегодня.

Контекст для распространения предрассудков

Исторически некоторые из стигматизирующих идей в психиатрии и психотерапии были обусловлены политическими, социальными и экономическими факторами. Так, на протяжении столетий психиатрия использовалась как инструмент контроля. Французский философ и историк Мишель Фуко писал, что с XVII-XVIII веков изоляция «безумцев» в специальных учреждениях была частью общей логики надзора за «девиантными» группами: нищими, бродягами, преступниками. Это было важно для формирующегося индустриального общества, требующего дисциплины и продуктивности [1]. Таких людей лишали права голоса — общество отказывалось вести с ними диалог, как это было в Средневековье. В конце XVIII–XIX веков «безумие» перешло из ведения полиции и общественной морали в руки врачей. Фуко критиковал этот переход как форму дисциплинарной власти, где пациент становится объектом, а его «освобождение» — новой, более тонкой формой контроля.

XX век создал беспрецедентный спрос на психотерапию. Как пишет чешский врач-психиатр Д.А. Стехликова, в технизированном и бюрократизированном обществе ослабевает влияние традиционных институтов, которые придавали смысл существованию: церковь, община, семья, неписаные законы нравственности. Американский социолог Элвин Тоффлер предупреждал, что неопределенность и нестабильность современной цивилизации имеют серьёзные психологические последствия — индивид лишается стабильных жизненных ориентиров. Чтобы выжить в условиях «шока будущего», он должен стать более адаптивным [2].

Эту двойственность свободы исследовал философ и психоаналитик Эрих Фромм. В книге «Бегство от свободы» (1941) он показывает, что освобождение от внешних авторитетов — церкви, сословных ограничений, традиционной морали — имеет и обратную сторону: изоляцию, одиночество и чувство бессилия. Фромм размышляет, может ли эта свобода стать для человека непосильным бременем. Негативная свобода («свобода от») без позитивной («свободы для») порождает невыносимую тревогу. Тогда человек встаёт перед выбором: полноценно реализовывать себя или избегать свободы [3]. Фромм описывает несколько механизмов такого «бегства»: авторитаризм — стремление подчиняться другим или, наоборот, доминировать над ними; деструктивность — попытку справиться с бессилием через разрушение; и автоматический конформизм — отказ от собственной индивидуальности в пользу полного соответствия социальным нормам. Автоматический конформизм становится главной защитой также и в демократических обществах: человек усваивает предлагаемые культурой шаблоны мышления, чувства и желания и считает их своими.

Психотерапия в этом контексте получает функции, которые раньше выполняли религия и культура — интерпретацию переживаний и регуляцию поведения. Она наследует и властные отношения: теперь терапевт, а не священник или старейшина, наделён правом решать, что есть «норма», а что — «отклонение; что есть «зрелость», а что — «инфантильность». Сама терапевтическая культура рискует стать институцией, предлагающей готовые формы автоматического конформизма, и адаптировать человека к существующему порядку, а не помогать ему обрести автономию.

Другой контекст — культурная предвзятость психиатрических классификаций и диагностических критериев. Они разрабатывались в западных странах преимущественно белыми специалистами из среднего класса и претендовали на универсальность, но на деле отражали нормы той среды, в которой создавались. Это приводило к систематическим ошибкам в диагностике представителей других расовых и этнических групп. Классический пример — интерпретация подозрительности или недоверия у афроамериканцев как клинической паранойи. В литературе по психиатрии отмечается, что культурно обусловленная тревога может быть ошибочно принята за психотический симптом, если клиницист не учитывает социальный контекст пациента — например, реальный опыт угнетения и дискриминации [4].

Обсуждение социальных предрассудков в психотерапии невозможно и без внимательного разбора психоанализа. Он стал «архивом» идей, которые затем были воспроизведены или адаптированы в других терапевтических подходах. Модель «терапевт как эксперт, интерпретирующий скрытую реальность бессознательного у клиента» заложила основу для патерналистской динамики. В терапевтическом кабинете воспроизводились и социальные иерархии: гендерные и классовые.

Ситуация усугублялась элитарностью психоанализа — он был доступен только тем, кто мог позволить себе многолетнюю терапию. Возникал замкнутый круг: терапевты из образованного среднего класса работали с клиентами из той же среды. Это формировало их представления о «нормальной» психике как о психике человека их социального круга. Люди из других культурных групп, классов или рас чаще всего не попадали в терапевтические кабинеты. В тех редких случаях, когда это происходило в благотворительных клиниках, они сталкивались с интерпретациями, патологизирующими их жизненный опыт [5].

Предрассудки о женщинах

«Истерия» и «фригидность»

На протяжении тысячелетий тревогу, бессонницу, раздражительность, гнев и другие эмоциональные или телесные проявления у женщин объясняли «истерической природой». Понятие «истерия» (от греч. hystera — матка) восходит к античным представлениям о том, что матка может «блуждать» по телу, вызывая различные симптомы [6].

В первой половине XIX века взгляды на истерию были крайне противоречивыми. Одни авторы продолжали придерживаться «маточной» этиологии (Romberg, Valentiner), другие связывали её с воспалением яичников (Schutzemberger). Одновременно с этим развивались и более прогрессивные идеи:

• Французский врач Филипп Пинель первым отказался от поиска органических изменений и отнёс истерию к неврозам. Он рассматривал её как функциональное расстройство нервной системы, возможное и у женщин, и у мужчин [6].
• Австрийский учёный и психиатр Эрнст фон Фейхтерслебен создал динамическую концепцию, предлагая рассматривать истерию на континууме между психическим здоровьем и патологией. Это был принципиальный отказ от жёсткого разделения на «здоровых» и «больных». Он считал, что симптомы истерии могут проявляться у людей в разной степени в зависимости от их личных особенностей, жизненных обстоятельств и этапов развития: например, в подростковом возрасте или климаксе.
• Немецкий психиатр Вильгельм Гризингер придерживался соматической основы истерии, связывая её с заболеваниями матки и яичников. Если у женщины наблюдались проявления истерии, но этих заболеваний не выявлялось, врачи считали, что она лжёт и симулирует болезнь. Такой подход надолго закрепил предвзятое отношение врачей к пациенткам.
• Английский врач Роберт Картер расширил психологическое понимание истерии [6]. Он считал, что подавленные эмоции и сексуальные импульсы трансформируются в симптомы — эту идею позже развил Фрейд. Картер также предложил методы «морального лечения» истерии, многие из которых предвосхитили современную психотерапию: поощрение к рассказу о своих проблемах, прошлом, страхах и достижениях и важность доверия между врачом и пациентом. Однако он, как и Гризингер, относился к пациенткам пренебрежительно.

Сочетание стремления понять психологические механизмы и морального осуждения характеризовало подход к истерии на протяжении XIX века. Именно эта двойственность подготовила почву для психоанализа, где женская сексуальность по-прежнему рассматривалась с точки зрения патологии.

Фрейд рассматривал вагинальный оргазм как признак психосексуальной зрелости в противовес «инфантильному» клиторальному. «Правильное» сексуальное удовольствие определялось только как супружеский вагинальный акт. Он сформулировал это так: «С переходом к женственности клитор должен полностью или частично перепоручить свои функции и главенствующую роль влагалищу» [7]. Женщина, которая не испытывала «зрелого» оргазма, считалась невротичной. Всё это легло в основу представлений о «фригидности» как о расстройстве, требующем лечения [8]. Позже эту концепцию развивали и его последователи — например, Мари Бонапарт, его подруга, пациентка и спонсор [9]. Хотя в поздних работах Фрейд смягчил свои взгляды, в массовой психотерапевтической практике середины XX века эта идея активно воспроизводилась и формировала у миллионов женщин чувство неполноценности.

Перелом наступил только во второй половине XX века, во многом благодаря исследованиям сексологов Альфреда Кинси и Уильямса Мастерса с Вирджинией Джонсон [10], [11]. Они эмпирически показали, что физиология женского оргазма не делится на «зрелый» и «незрелый» типы. Само понятие «фригидности» исчезло из научного оборота.

Из классификаций МКБ-10 и DSM-IV термин «истерия» полностью исключён. Вместо него используются нейтральные описательные категории: диссоциативные и конверсионные расстройства, тревожные расстройства, гистрионное расстройство личности. Это признание того, что за одним ярлыком скрывались разные состояния, а сам ярлык был инструментом стигматизации, а не диагностики.

«Шизофреногенная мать»

Другая вредная психоаналитическая идея — идея о «шизофреногенной матери». Наиболее радикально её выразила немецкая докторка и психоаналитик Фрида Фромм-Райхманн в 1948 году [12]. К середине XX века убеждение в решающем значении поведения матери для психики ребёнка доминировало среди специалистов и было связано с популярностью психоанализа, исследованиями депривации и теории привязанности [13], [14]. Фромм-Райхманн и американский психолог и психиатр Бруно Беттельхайм утверждали, что эмоционально холодная, доминирующая и игнорирующая интересы ребёнка мать может вызвать у него шизофрению или аутизм. Беттельхайм считал, что такие женщины подсознательно желают, чтобы их ребёнок не существовал. Роль отца считалась незначимой из-за его отстранённости и «периферической позиции» в воспитании [12].

Анализ работ Лео Каннера, одного из основателей концепции аутизма, показывает, что в публикациях он формировал представление о родителях детей с аутизмом как о «высокообразованных, интеллигентных и эмоционально отстранённых». Однако архивные записи его клиники свидетельствуют: Каннер видел пациентов с аутизмом, чьи родители не соответствовали этому стереотипу, но не публиковал такие случаи [15]. Это пример предвзятости подтверждения, когда теория подгоняется под желаемый результат, а не строится на всех доступных данных. Из-за этого многие дети с аутизмом оставались недиагностированными.

Последствия этого мифа были разрушительными: тысячи матерей по всему миру жили с чувством вины за болезнь своего ребёнка и сталкивались с осуждением со стороны врачей и общества. Взгляды начали меняться благодаря книге «Ранний детский аутизм» американского учёного Бернарда Римланда. Ему было важно написать такую работу, которая бы защитила его жену от обвинений в аутизме их сына [16]. Римланд убедительно доказал, что причины аутизма не связаны с поведением матерей и выдвинул гипотезу о взаимодействии генетических, средовых и неврологических факторов.

Сегодня концепции «шизофреногенной» и «холодной» матери дискредитированы [17]. Современная наука рассматривает шизофрению и РАС как сложные нейробиологические состояния с многофакторной природой. Однако эти понятия всё еще используется некоторыми специалистами и могут встречаться в поп-психологии [18].

Расистские предрассудки

Диагностические категории отражали не только сексистские, но и расистские предрассудки. Так, в США афроамериканцам диагностировали шизофрению более чем в три раза чаще, чем белым пациентам [19]. Исследование 2012 года показало, что это различие тесно связано с тем, насколько честными врачи воспринимают пациентов [19]. Вероятно, ответы афроамериканцев чаще вызывали недоверие, поэтому диагностические выводы делались из подозрения, что пациент отрицает симптомы, не осознает своё состояние или не готов сотрудничать.

Другая причина — культурная слепота клиницистов. Подозрительность афроамериканцев связана с реальным опытом дискриминации, но ошибочно интерпретируется как психотический симптом [20]. Психиатр Уильям Лоусон называет это «здоровой паранойей» — настороженностью, сформированной негативным расовым опытом, которую неопытные клиницисты могут принять за клинический симптом [21].

Главное исследование этой проблемы опубликовано в 2008 году. Учёные проверили, совпадают ли поставленные врачами диагнозы с реальной картиной заболевания. Для этого они сравнили врачебные заключения с результатами диагностических интервью, которые позволяют точно определить, какое конкретно расстройство у пациента [22]. Работа показала, что у афроамериканцев врачебная диагностика часто не совпадала с результатами интервью. У белых пациентов совпадение было заметно выше, а у латиноамериканцев — ещё выше. Психотические симптомы по-разному интерпретировались в зависимости от расы пациента: у афроамериканцев их переоценивали и с большой вероятностью ставили «параноидную шизофрению», тогда как у белых пациентов их, наоборот, чаще списывали на другой диагноз [22].

Последствия такой гипердиагностики для афроамериканцев:

• Ошибочный диагноз и некорректное, более агрессивное лечение. Исследования показывают, что афроамериканцы с психическими расстройствами реже получают современные препараты. Им назначают антипсихотики первого поколения — устаревшие лекарства с тяжёлыми побочными эффектами [21], [23];
• Стигматизация. Человек получает ярлык, который влияет на все сферы жизни: трудоустройство, отношения, социальный статус;
• Изоляция и вовлечение в систему уголовного правосудия. Пациенты с диагнозом «шизофрения» чаще попадают в психиатрические стационары, а при конфликтах с законом — в тюрьмы. Исследования показывают, что афроамериканские подростки с психическими расстройствами чаще попадают в систему ювенальной юстиции, чем белые подростки с теми же проблемами [23].

Как отмечается в статье Psychiatric News (2014), десятилетия исследований подтверждают расовые и этнические различия в диагностике психических расстройств. Однако такие ошибки по-прежнему остаются серьёзной проблемой и их последствия продолжают затрагивать жизнь тысяч пациентов [21].

Предрассудки и тесты IQ

Первый тест для оценки умственных способностей разработал французский психолог Альфред Бине в 1905 году. Его задачей было выявлять школьников, которым требуется дополнительная педагогическая помощь. Бине признавал ограничения метода и не рассматривал его как инструмент измерения врождённого интеллекта. Вместе с коллегой Теодором Симоном он опубликовал несколько доработанных версий шкалы в 1908 и 1911 годах.

В 1916 году американский психолог Льюис М. Терман адаптировал шкалу Бине-Симона и ввёл понятие коэффициента интеллекта (IQ) как единого числового показателя. Будучи евгенистом и членом «Фонда улучшения человечества», он считал, что интеллект наследуется и определяет социальное положение человека [24], [25]. Стэнфорд-Бинеевская шкала легла в основу современного теста IQ — SB5.

Во время Первой мировой войны тестирование применялось в армии США. Под руководством психолога Роберта Йеркса были созданы тесты «Альфа» (для грамотных) и «Бета» (для неграмотных и не англоговорящих новобранцев), которые прошли более 1,7 миллиона призывников [26], [27]. Недавние иммигранты из Южной и Восточной Европы набирали меньше баллов, чем переселенцы из Северной. Сторонники евгеники интерпретировали это как доказательство врождённого интеллектуального превосходства англичан и белых американцев над афроамериканцами и новыми иммигрантами. Эти выводы использовали для оправдания политики расовой сегрегации [26].

В 1923 году психолог Карл Бригэм опубликовал книгу «Изучение американского интеллекта», в которой использовал армейские данные для влияния на миграционную политику. В предисловии Роберт М. Йеркс писал: «Автор представляет не теории или мнения, а факты. Нам следует учитывать их достоверность и значение, ибо никто из нас, как гражданин, не может позволить себе игнорировать угрозу расовой деградации или очевидную связь иммиграции с национальным прогрессом и благосостоянием» [28]. В результате усилий Бригэма и других евгенистов в 1924 году был принят Акт Джонсона–Рида, ограничивавший иммиграцию из Южной и Восточной Европы.

Идею о «врождённых различиях» критиковали за методологическую несостоятельность — тесты измеряли не умственные способности. Исследователи выделили следующие факторы предвзятости:

1. Языковой и культурный барьер. Тест «Альфа» требовал знания английского языка и американского социокультурного контекста [29]. Например, требовалось узнать марку теннисной ракетки или дополнить рисунок, где отсутствовала деталь, привычная для городского жителя. Иммигрант, который недавно приехал в США, не мог получить по тесту высокие баллы — и хотя это было результатом незнания культуры, ему констатировал низкий интеллект [30].
2. Условия тестирования. Тест «Бета» проводился в непривычных стрессовых условиях военных лагерей. Инструкции передавались жестами, а временные лимиты строго ограничивались. Его результаты тесно коррелировали со степенью аккультурации в США [30].

Ещё одним страшным последствием предрассудков об интеллекте стала принудительная стерилизация. В 1927 году Верховный суд США узаконил её для граждан, признанных «слабоумными» на основе IQ-тестов. Эту процедуру прошли более 65 тысяч человек — в основном из бедного населения и представителей этнических меньшинств. В образовании тесты десятилетиями использовали, чтобы сортировать учеников на потоки и направлять детей из бедных семей в классы для «отстающих».

Таким образом, псевдонаучные теории служили оправданием для дискриминационной политики в области иммиграции, принудительной стерилизации, образовательной сегрегации и закрепления социального неравенства.

Предрассудки о сексуальности

В конце XIX века любые формы сексуальности, которые отходили от «нормативных» и ведущих к деторождению практик, считались отклонением. В 1886 году австрийский психиатр и один из основоположников сексологии Рихард фон Крафт-Эбинг издал книгу «Сексуальная психопатия». Там, среди прочих, он ввёл и подробно описал термины «фетишизм», «садизм» и «мазохизм», определив их как патологию [31]. Она объяснялась наследственной дегенерацией и неврологическими аномалиями. Эта классификация на десятилетия определила развитие сексологии и судебной психиатрии.

К середине XX века накопились данные, которые ставили под сомнение такой подход. В 1950-х годах Альфред Кинси опубликовал масштабные исследования человеческой сексуальности, где сделал вывод, что многие «девиантные» практики (мастурбация, оральный секс, добрачные сексуальные контакты) широко распространены среди населения, а значит, не являются аномалией в статистическом смысле [32].

Тем не менее, первые диагностические классификации — DSM-I (1952) и DSM-II (1968) — сохранили патологизирующий взгляд. В DSM-I «сексуальные девиации» были помещены в категорию расстройств личности, а в DSM-II — выделены отдельно. Принципиально разные явления оказались объединены под одной диагностической категорией:

• консенсуальные практики: фетишизм, садомазохизм;
• социально неодобряемые формы поведения: эксгибиционизм, вуайеризм;
• действия, связанные с принуждением или вовлечением несовершеннолетних.

Различения между практиками по взаимному согласию между совершеннолетними и насилием не проводилось.

Только в последние десятилетия, во многом благодаря активности профессионального сообщества и правозащитных организаций, подход к диагностике изменился. По DSM-5 (2013) и МКБ-11 (2019) диагноз ставится только в том случае, если практики вызывают значимый дистресс, нарушают повседневное функционирование или связаны с причинением вреда либо с вовлечением лиц без их согласия, в том числе несовершеннолетних. При отсутствии этих факторов консенсуальное и безопасное сексуальное поведение взрослых рассматривается как часть разнообразия сексуальности [33], [34].

Психотерапия и предрассудки сегодня

Современная психотерапия и психиатрия выработали институциональные механизмы для преодоления исторического наследия стигматизации. Главную роль здесь играют мультикультурная компетентность и руководящие документы Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ), которые задают стандарты этичной и научно обоснованной практики.

Американская психологическая ассоциация (APA) обновила мультикультурные рекомендации в 2019 году и включила в них интерсекциональность и более широкий спектр идентичностей, помимо расы и этноса. Они описывают позицию культурного принятия (cultural humility) — постоянной рефлексии, направленной на понимание и уважение культурных особенностей других людей.

В клинической практике это реализуется через Культурную формулировку диагноза (Cultural Formulation Interview), включённую в DSM-5. Это помогает систематически оценивать влияние культурного контекста пациента на его состояние и снижать риск диагностических ошибок, связанных с культурной слепотой или неявными предубеждениями [35], [36].

Инициативы ВОЗ по борьбе со стигмой и дискриминацией:

1. Программа WHO QualityRights направлена на улучшение качества психиатрической помощи и соблюдение прав людей с психосоциальными нарушениями и психическими расстройствами. Она включает массовое электронное обучение, которое имеет значительный положительный эффект в снижении негативных установок по отношению к людям с ментальными нарушениями. Программа способствует переходу от стигматизирующих подходов к подходам, основанным на правах человека и Конвенции ООН о правах инвалидов [37].
2. Программа mhGAP масштабирует психиатрическую помощь в странах с ограниченными ресурсами c учётом культурно-социального контекста. Исследователи подчёркивают необходимость рефлексивного обсуждения главных культурных и этических аспектов на всех этапах внедрения программы, чтобы избежать навязывания биомедицинских моделей и рисков медикализации повседневных форм дистресса [36].
3. Пересмотр диагностических классификаций в МКБ-11 — один из самых ярких примеров преодоления предрассудков. Категория «расстройства гендерной идентичности» была заменена на «гендерное несоответствие» (gender incongruence) и перенесена в новую главу о состояниях, связанных с сексуальным здоровьем [38].
4. ВОЗ разрабатывает руководства для преодоления гендерных предрассудков в здравоохранении и создания безопасной системы помощи для женщин, переживших насилие [39]. В такой системе медицинские работники обучены распознавать признаки насилия, даже если пациентки обращаются с другими жалобами, например депрессией или хронической болью. Это подход, ориентированный на пострадавшую — он ставит права и потребности женщины на первое место и исключает практики, усиливающие виктимизацию.

Заключение

Психология, психотерапия и психиатрия никогда не развивались в социальном вакууме. Они были и остаются частью общества, воспроизводя его властные отношения, страхи и предрассудки, которые проявляются в диагнозах или теориях. От античных представлений о «блуждающей матке» до современных исследований расовых различий в диагностике видно, как научный дискурс может закреплять стигму и оправдывать дискриминацию.

Признание этого наследия — необходимое условие движения вперёд. Сегодня в сфере ментального здоровья выработаны институциональные механизмы для преодоления предрассудков. Это показывает, что профессиональное сообщество способно учиться на собственных ошибках.

Тем не менее, проблема не решена окончательно: исследования по-прежнему фиксируют расовые и этнические различия в диагностике, гендерные стереотипы сохраняются в клинической практике, а стигма вокруг психических расстройств остаётся серьёзным барьером для обращения за помощью. Путь к более этичной, научно обоснованной и помогающей практике требует постоянной профессиональной рефлексии, мультикультурной компетентности и готовности замечать свои собственные убеждения.

Текст: Дарья Смородина, АСТ-психологиня, авторка телеграм-канала «Зелёная кнопка»

Редактура: Екатерина Федотова, Анна Ткаченко

Источники

1. Фуко, М. История безумия в классическую эпоху. – СПб., 1997.
2. Стехликова, Д.А. Психотерапия в зеркале культуры. Независимый психиатрический журнал, 1999, №2
3. Фромм Э. Бегство от свободы
4. Психоз или «культурная паранойя»? Current Psychiatry. 2003 September;02(09).
5. Натан Г. Хейл (Nathan G. Hale), «The Rise and Crisis of Psychoanalysis in the United States: Freud and the Americans, 1917–1985»
6. Якубик А. Истерия: методология, теория, психопатология
7. Фрейд З. Новые вводные лекции по психоанализу / Пер. с нем. — М.: АСТ, 2019. — 224 с.
8. Фрейд, З. (2017). Три очерка по теории сексуальности
9. https://www.bbc.com/russian/features-53889455
10. Kinsey, A. C., Pomeroy, W. B., Martin, C. E., & Gebhard, P. H. (1953). Sexual Behavior in the Human Female. W.B. Saunders Company.
11. Reviewed Work: Human Sexual Inadequacy by William H. Masters, Virginia E. Johnson
12. Холмогорова А.Б. Центрированные на семье и интерперсональных отношениях модели генеза нарушений коммуникации при шизофрении
13. Spitz, R.A., & Cobliner, W.G. (1965). The first year of life: A psychoanalytic study of normal and deviant development of object relations
14. Боулби Дж. Привязанность / Пер. с англ. Н.Г. Григорьевой, Г.В. Бурменской
15. Стервальд, К.; Бейкер, Дж. « Замороженные интеллектуалы: как доктор Лео Каннер создал аутичную семью». Perspect Biol Med, том 62, № 4 (2019)
16. Edelson S.M. Editorial: Bernard Rimland‘s Impact: Sixty Years Since the Publication of 'Infantile Autism' // Autism Research Institute. — 2024
17. Neill J. Whatever became of the schizophrenogenic mother?
18. Hartwell CE. The schizophrenogenic mother concept in American psychiatry
19. Диагностическая предвзятость: расовые и культурные проблемы
20. Влияние этнической принадлежности на психиатрическую диагностику: перспектива развития
21. Расовые и этнические факторы в психиатрических исследованиях
22. Minsky S., Vega W., Miskimen T., Gara M., Escobar J.I. Ethnicity Effects on Clinical Diagnoses in Patients with Psychosis: Comparisons to Best Estimate Research Diagnoses
23. Strakowski S.M., Lonczak H.S., Sax K.W., et al. The effects of race on diagnosis and disposition from a psychiatric emergency service
24. Race and Intelligence (1900-1930) // Understanding RACE
25. История психологии в лицах. Персоналии / Под ред. Л. А. Карпенко
26. Гулд С.Дж. Неправильная мера человека
27. Army Alpha and Beta tests // Oxford Reference
28. Brigham C.C. A Study of American Intelligence
29. Popham W.J. The Role of Standardized Tests // Frontline
30. Bond H.M. Intelligence Tests and Propaganda
31. Krafft-Ebing R. von. Psychopathia Sexualis: The Classic Study of Deviant Sexual Disorders
32. Kinsey A.C., Pomeroy W.B., Martin C.E. Sexual Behavior in the Human Male
33. https://www.msdmanuals.com/ru
34. American Psychiatric Association. Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders, Fifth Edition (DSM-5)
35. Изменение мультикультурных принципов: клинические и исследовательские последствия для психотерапии, основанной на доказательствах. Ла Рош, М.Дж. (2024)
36. Engaging culture and context in mhGAP implementation — BMJ Global Health (2020)
37. Breaking stigma, discrimination and promoting rights: global evaluation of the World Health Organization QualityRights e-training on mental health, recovery and community inclusion
38. Suess Schwend A, Winter S, Chiam Z, Smiley A, Cabral Grinspan M. Depathologising gender diversity in childhood in the process of ICD revision and reform
39. https://staging.medbox.org/14SKG8KI/toolbox/sexual-and-gender-based-violence-sgbv

Материал подготовлен медиапроектом «Чистые Когниции». Копирование без ссылки на источник запрещено. Поддержите проект и получите доступ к эксклюзивным бонусам, подписавшись на:

• Патреон (для карт, выпущенных не в России)
• Бусти (для российских карт)

Наши каналы:

• Сайт
• Telegram-канал
• YouTube-канал
• Психологические консультации от Клиники Чистых Когниций

Во второй части рассматриваем конкретные АСТ-упражнения для работы с логофобией* и избеганием:

* (прим. ред.) Боязнь говорить в присутствии людей, выступать публично или общаться. Часто сопровождает заикание — вызывает сильную тревогу, речевые судороги и попытки избегать общения.

Разделение с «пугающими» мыслями («Я замечаю мысль...»)

Целевой процесс ACT: когнитивное разделение

Запрос: «Мысль о том, что я заикнусь, парализует меня ещё до начала фразы»

Когда возникает автоматическая мысль, предвещающая речевую неудачу («Сейчас я заикнусь», «Они подумают, что я странный, глупый и т.д.»), предлагается не спорить с ней и не подавлять её, а изменить способ взаимодействия с этим вербальным стимулом.

Инструкция:

1. Заметьте появление мысли.

2. Добавьте к ней вводную фразу: «Я замечаю, что у меня возникла мысль о том, что...»

3. Произнесите полное предложение про себя или шёпотом: «Я замечаю, что у меня возникла мысль о том, что я сейчас заикнусь».

Почему это работает:

Когда мысль «Я заикнусь» воспринимается буквально, она запускает каскад физиологических реакций (спазм, гиперконтроль дыхания), что провоцирует блок. Добавление фразы «Я замечаю мысль...» создает контекст наблюдения. Мысль перестает быть эквивалентом реального факта, становясь лишь событием внутренней психической жизни. Это ослабляет функцию автоматического подчинения поведению, диктуемому страхом.

Экспозиция с принятием («Иду в страх с открытыми глазами»)

Целевой процесс ACT: принятие и ответственное действие

Запрос: «Я избегаю звонков/ устных ответов в классе/ магазинах, чтобы не испытывать это чувство»

В отличие от классической поведенческой экспозиции, где цель — снижение тревоги через привыкание, в ACT-подходе цель — повышение готовности испытывать тревогу и заикание ради движения в ценностном направлении.

Инструкция:

1. Выбор ситуации: определите небольшое речевое действие, которое обычно избегается (спросить дорогу у прохожего, записаться к врачу не через приложение, а голосом, позвонить по телефону, ответить устно на учебе).

2. Внутренняя установка перед действием: скажите себе: «Я сознательно иду в эту ситуацию. Я готов вместить в себя тревогу, напряжение и возможные запинки. Это "плата" за билет в мою жизнь».

3. После действия: откажитесь от бинарной оценки «получилось/не получилось». Оценивайте только один параметр: «Совершил ли я действие?» (Да/Нет). Если действие совершено — это победа психологической гибкости, независимо от качества речи.

Прояснение ценностей («Зачем мне говорить?»)

Целевой процесс ACT: ценности

Запрос: «Иногда кажется, что проще вообще молчать»

Ценности в ACT — это не цели (например, «выступить без запинки»), а выбранные направления жизни (например, «быть заботливым отцом», «реализовываться в профессии»). Это упражнение помогает сместить фокус с борьбы с симптомом на строительство идентичности.

Инструкция (письменная рефлексия):

Ответьте для себя на следующие вопросы:

1. Каким человеком я хочу быть в общении, когда никто не смотрит на мою речь? (Например: теплым, внимательным, смелым, компетентным)

2. Если бы заикание волшебным образом перестало меня беспокоить, но я бы продолжал избегать людей, изменилась бы моя жизнь к лучшему?

3. Что для меня важнее в долгосрочной перспективе: чтобы меня запомнили, как «человека с идеальной, плавной речью» или как «человека, который сказал важные слова, несмотря ни на что»?

Каждое речевое действие в течение дня, даже самое маленькое, рассматривается не как экзамен на идеальную речь, а как шаг в направлении ценности.

Снижение гиперконтроля («Парадокс отпускания»)

Целевой процесс ACT: принятие

Запрос: «Я постоянно слежу за дыханием и словами, пытаюсь подобрать синонимы полегче»

При заикании часто формируется порочный круг: чем больше сознательных усилий прилагается для контроля артикуляционного аппарата, тем выше тонус мышц и вероятность спазма. В ACT контроль над внутренним опытом рассматривается как проблема, а не решение.

Инструкция:

1. Перед началом фразы дайте себе внутреннее разрешение: «Я позволяю своей речи быть такой, какой она получится. Я не буду подбирать безопасные слова, я скажу то, что хочу сказать».

2. Фокус на смысле, а не на форме: сместите внимание с «как звучит моя речь» на «что именно я хочу донести до собеседника».

3. Легализация пауз: намеренно используйте паузу для вдоха не как способ предотвратить заикание, а как право человека думать.

Принятие телесных ощущений («Пространство для спазма»)

Целевой процесс ACT: принятие, осознанность (здесь и сейчас)

Запрос: «Как только чувствую зажим в горле, начинается паника, и становится только хуже»

Борьба с соматическими проявлениями тревоги (напряжение в гортани, диафрагме) усиливает вторичное заикание. Упражнение направлено на изменение функции ощущения: от «сигнала опасности, который нужно устранить» к «физическому дискомфорту, который можно временно вместить».

Инструкция:

1. При возникновении предречевого напряжения или спазма сделайте короткую паузу.

2. Переведите фокус внимания внутрь и мысленно опишите ощущение нейтральными словами: «Есть давление в гортани», «Есть сжатие в солнечном сплетении».

3. Представьте, что вы делаете вдох не в легкие, а в область этого ощущения, как бы расширяя пространство вокруг него, а не пытаясь его раздавить.

Результат: снижение реактивной тревоги («паники по поводу паники»), что часто приводит к самопроизвольному расслаблению мышц речевого аппарата.

Добровольное (специальное) заикание(упражнение из фильма When I Stutter)

Целевой процесс ACT: когнитивное разделение, принятие

Запрос: «Я сделаю что угодно, лишь бы никто не заметил моих запинок»

Это прямой поведенческий эксперимент по разрушению функции избегания. Человек сознательно и намеренно производит легкую форму заикания в безопасной ситуации.

Инструкция:

1. Техника исполнения: вместо того, чтобы пытаться проскочить трудный звук, намеренно потяните его: «З-з-здравствуйте» или «М-м-мне, пожалуйста...». Важно делать это спокойно, без самоуничижительной интонации.

2. Анализ опыта: отследите, действительно ли случилась катастрофа? Прекратил ли мир существовать? В большинстве случаев клиент обнаруживает, что собеседник либо не заметил, либо отреагировал нейтрально.

Эффект: происходит разрушение слияния стимула «запинка» с реакцией «ужас». Клиент возвращает себе локус контроля — я сам решаю, как мне говорить, и заикание больше не является внезапным нападением, которого я жду в ужасе.

Примечание: важно делать это упражнение из позиции принятия, а не самоуничижения. То есть, не «я же неудачник, «речевой калека», «буду заикаться, чтобы все поняли, что я такой и есть», а «я спокойно и осознанно делаю повтор слова, звука; мне не нужно прятаться, это просто специальная запинка».

Селф-как-контекст («Я — это не моё заикание»)

Целевой процесс ACT: наблюдающее Я (селф-как-контекст)

Запрос: «Я заикаюсь. Это клеймо на всю жизнь»

В модели ACT различают «селф-как-контент» (я заика, я тревожный, я неудачник) и «селф-как-контекст» (я тот, кто замечает, как у него возникают запинки и мысли о неудаче).

Инструкция:

Сформулируйте и запишите в дневнике две разные констатации:

1. Описание процесса: «В данный момент моя речевая моторика испытывает трудности с плавностью перехода от звука П к звуку Е».

2. Описание личности: «Я человек, который ценит искренность и продолжает говорить, когда трудно. Заикание — это лишь один из процессов, который я наблюдаю в своём теле и поведении».

Смысл упражнения:

Это не просто «позитивное мышление», а тренировка навыка замечать разницу между ярлыком и живым, текущим опытом. Это снижает глобальную самооценку через призму дефекта.

Список литературы:

1. Janet M. Beilby; Michelle L. Byrnes; J. Scott Yaruss. Acceptance and Commitment Therapy for adults who stutter: Psychosocial adjustment and speech fluency
2. Oliver Bloodstein, Nan Bernstein, Shelley B. Brundage. A Handbook on Stuttering. Seventh Edition

Авторы: Илья Розов, ведущий проекта ТПО
Виктория Подопригора, клинический психолог, основатель Ассоциации людей с заиканием, специалистов и организаций речевой коммуникации, человек, живущий с заиканием

Редактура: Екатерина Федотова

Материал подготовлен проектом «Терапия Принятия и Ответственности». Копирование без ссылки на источник запрещено. Поддержите проект и получите доступ к эксклюзивным бонусам, оформив:

• донство во ВКонтакте
• подписку в Telegram

Другие наши каналы:

• Сайт
• Telegram-канал
• YouTube-канал
• Психологические консультации от Клиники Чистых Когниций

За последние годы язык психотерапии вышел далеко за пределы кабинета специалистов. Понятия вроде «триггера» и «абьюзивных отношений» прочно вошли в нашу повседневную речь, социальные сети и медиа. Мы шутим про «нарциссов», «отстаиваем границы», избегаем «токсиков», ставим себе и другим диагнозы. В статье рассказываем, что это за феномен, как он на нас влияет и что с этим делать.

Что такое therapy-speak

Как отмечают исследователи, therapy-speak, или терапевтическая речь, возникает тогда, когда термины, понятия или диагнозы из психотерапии и психиатрии используют в повседневном общении не по назначению или как ярлыки, без понимания их исходного смысла [1]. Например, «ОКР», «депрессовать», «сдвгшник», «психопат», «эмоциональные триггеры» и т.д. [2].

Хотя распространение терапевтического языка часто связывают с зумерами, заимствование лексики из сферы психического здоровья не является новым явлением [3]. Исследовательница Даниэль Каррин пишет, что слова, связанные с психопатологией, давно присутствуют в повседневной речи: например, люди десятилетиями используют слово «сумасшедший».

Особенность therapy-speak в его современном виде связана не столько с самими терминами, сколько со скоростью и масштабами их распространения в цифровой среде, где значения слов быстро расширяются и отрываются от исходного значения. В резонансной статье журналистки Ольги Хазан для The Atlantic парные терапевты рассказывают, как их клиенты активно используют термины вроде «нарциссизм», «избегающая привязанность», «триггер» и «травма», чтобы описывать повседневные разногласия, недопонимания и эмоциональные реакции партнёра.

Ещё одной причиной появления терапевтической речи становится упрощение понятий: сложные клинические и теоретические концепции сводятся к коротким, легко воспроизводимым формулам. Так, термин «газлайтинг», который изначально описывал систематическую форму психологической манипуляции, сегодня часто используется для обозначения любого несогласия с кем-то или отрицания своих слов, теряя смысловую точность [3]. По схожей логике в соцсетях появляются тексты и гайды вроде «5 красных флагов отношений» или «10 признаков нарцисса», которые предлагают упрощенные схемы для интерпретации сложных межличностных процессов.

Польза терапевтической речи

Специалисты отмечают, что повседневное использование психологических понятий имеет положительные стороны. Оно отражает рост осознанности в теме психического здоровья, помогает людям находить идентичность и сообщество, а также делает психологию доступнее. Возможность назвать свои чувства и состояния облегчает понимание себя и улучшает коммуникацию с другими [4]. Распространение терминов снижает стигму вокруг ментальных расстройств и обращения за поддержкой и помощью.

Так, в одном исследовании взрослые с диагностированным СДВГ рассказали, что им помогало общение в онлайн‑сообществах: можно было говорить с людьми, которые их понимают, обмениваться способами справляться с трудностями и разобраться в терминах вроде «чувствительности к отвержению» или «исполнительной дисфункции». Так люди узнавали, что для описания того, с чем они сталкивались, есть специальные понятия, и что эти проявления связаны с СДВГ [4].

Почему therapy-speak может быть вреден

Исследования и клиническая практика показывают, что therapy-speak несет не только пользу, но и риски — как для отдельных людей, так и для общественного отношения к психическому здоровью в целом.

Когда психологические и психиатрические понятия переходят в повседневную речь, они часто используются без понимания значения и функций. Как следствие, размывается различие между временными эмоциональными состояниями и клинически значимыми симптомами: становится сложнее понять, где грусть или усталость, а где депрессивный эпизод или выгорание; где нормальная забывчивость, а где СДВГ. Это ведёт к усилению патологизации повседневных переживаний и искажению представления о ментальных расстройствах. При этом опыт людей с диагнозами обесценивается: их тяжёлые состояния начинают восприниматься как черты характера или фигуры речи. В результате therapy-speak парадоксальным образом подрывает задачи психообразования и борьбы со стигмой.

Как пишет журналистка Ольга Хазан, проблема therapy-speak заключается не только в неточности терминов, но и в той функции, которую они начинают выполнять [5]. Семейные терапевты в работе всё чаще сталкиваются c парами, которые приходят уже «вооружёнными» психологическими терминами. Это мешает исследованию истинных эмоций и поведения: ярлыки вроде «ты газлайтер» или «ты нарцисс» обесценивают другого и звучат как окончательный диагноз, что осложняет коммуникацию. Вместо совместного исследования динамики отношений ответственность за происходящее перекладывается на одного партнёра. Это только усиливает защиту, поляризацию и ощущение загнанности в угол. По словам парных терапевтов, в таких условиях работа становится крайне затрудненной [5].

Социальные сети усиливают этот процесс, формируя замкнутую петлю подтверждений: сложные психологические концепты подаются в виде упрощённых чек-листов, которые легко примерить на близкого человека. Это напоминает «синдром студента-медика», когда изучаемые диагнозы начинают обнаруживаться повсюду, но в искажённом виде. При этом уверенность в собственных выводах часто не сопровождается готовностью их пересматривать.

В крайних формах язык психотерапии начинает использоваться как инструмент давления и контроля — процесс, который иногда называют «вепонизацией» therapy-speak. Здесь психологические термины выполняют не проясняющую, а манипулятивную функцию, помогая навязывать собеседнику собственную позицию или взгляды, которые при этом преподносятся как «психологически здоровые» [2].

Одно из таких проявлений — апелляция к «личным границам» для оправдания ультиматумов или дискриминационных требований в отношениях. Формально эти высказывания звучат как забота о себе, но на самом деле превращают диалог в режим односторонних решений. Особенно проблематичным это становится в ситуациях неравенства власти, когда у одного из участников больше социального, материального, эмоционального или институционального влияния. Публичным примером подобного использования therapy-speak стала переписка американского актёра Джоны Хилла с его бывшей девушкой, профессиональной сёрфингисткой. Он говорил о «границах в романтических отношениях» и, среди прочего, требовал её воздержаться от сёрфинга с мужчинами, общения с «женщинами в нестабильной ситуации» и публикации фото в купальнике. Многие увидели в этом использование терапевтической речи как инструмента контроля поведения [1].

Ещё одна связанная с поверхностным использованием терминов проблема — рост самодиагностики. Во-первых, это может приводить к неверной интерпретации собственных симптомов, неадекватной самопомощи и дополнительному стрессу. Во-вторых, клиническая лексика часто закрепляет узкий биомедицинский взгляд на психическое здоровье: трудности воспринимаются как нечто неизбежное и находящееся вне контроля человека, а социальные и контекстуальные факторы оказываются за скобками [2].

Наконец, самодиагностика может влиять на поведение и усиливать симптомы. Исследования показывают, что восприятие лёгкой тревоги как признака тревожного расстройства может приводить к избеганию, которое со временем только повышает уровень тревожности. В результате возникает замкнутый цикл: чем чаще мы называем свои состояния расстройством, тем сильнее они закрепляются в поведении и восприятии, создавая иллюзию точной самодиагностики [2].

Что делать с therapy-speak

Чтобы не вредить общению, важно не только знать о существовании therapy-speak, но и осознанно с ним работать. Это не значит, что нужно отказаться от терминов — их следует использовать так, чтобы они помогали понимать себя и других, не мешали диалогу и не усиливали стресс или давление. Ниже приведём стратегии, которые могут в этом помочь.

1. Фокусироваться на своём опыте, а не на ярлыках. Один из самых простых способов сопротивляться therapy-speak — описывать свои переживания и конкретные действия вместо использования терминов. Клинические понятия часто кажутся объяснением, но на деле отдаляют нас от реального опыта. Формулировки вроде «мне было неприятно», «я растерялся» или «я злюсь и не понимаю, что происходит» дают больше информации для диалога, чем «меня триггернуло» или «ты меня газлайтишь».
2. Использовать термины как предположения, а не обвинения. Вместо утверждений в стиле «у тебя избегающая привязанность» пробуйте использовать формулировки вроде: «мне кажется, нам сложно быть в близких отношениях, и я не понимаю, как ты переживаешь дистанцию». Так термины остаются инструментом исследования отношений, а не оружием в споре.
3. Использовать самодиагностику как к ориентир, а не приговор. Психологические понятия помогают находить себя в описаниях и чувствовать, что вы не одни. В то же время они могут ограничивать — например: «я не могу, потому что у меня депрессия / тревожный стиль привязанности / СДВГ». Это может указывать на то, что ярлыки перестали помогать и начали сужать поведение. Поэтому безопаснее воспринимать их как рабочие гипотезы, а не окончательные объяснения того, кто вы, что вы можете или не можете делать.
4. Отделять описание проблемы от требований. Therapy-speak часто используют, чтобы придать своим запросам «моральный и научно-доказательный» вес. В таком случае полезным может быть вопрос: «говорю ли я о себе или предъявляю ультиматум, прикрытый языком психотерапии?». Фразы про границы, триггеры и безопасность перестают быть про заботу, если не оставляют пространства для ответа и обсуждения.

Если терапевтическая речь направлена на вас, эти стратегии тоже могут быть полезными. Попробуйте вернуть разговор от ярлыков к конкретике, задав уточняющие вопросы, чтобы понять, что человек имеет в виду: «можете сказать, что конкретно я сделал(а)?», «как это проявлялось в моём поведении, если не использовать термины?» Это может помочь снизить давление со стороны собеседника и перевести разговор из режима обвинения в обсуждение фактов. Если у вас не остаётся пространства для диалога, это можно обозначить: «мне важно обсудить это вместе, а не получить ярлык».

Заключение

Therapy-speak — неоднозначный феномен. С одной стороны, он помогает лучше понимать себя и окружающих, снижает стигму и делает психологию доступнее. С другой — может искажать и обесценивать свой и чужой опыт, закреплять ярлыки и использоваться как инструмент давления и принуждения.

Вдумчивое отношение к этим терминам, отделение опыта от ярлыков, а также использование предположений вместо утверждений, позволяет сохранить пользу и избежать вреда. Важно помнить, что язык — это средство для диалога, а не оружие или готовая карта человеческого поведения.

Текст: Полина Ситкевич, психолог
Редактура: Екатерина Федотова, Анна Ткаченко

Источники

1. ‘That’s triggering!’ Is therapy-speak changing the way we talk about ourselves? Eleanor Morgan, The Guardian
2. Isern‑Mas, C., & Almagro, M. (2025). Unmasking therapy‑speak. Theoretical Medicine and Bioethics, (46), 465-489
3. Why "Therapy-Speak" Is Everywhere, and What to Do About It. Danielle Currin
4. How to harness the power of therapy-speak. Anna Medaris, APA
5. Why Couples Therapists Are Sick of ‘Therapy-Speak’. Olga Khazan

Материал подготовлен медиапроектом «Чистые Когниции». Копирование без ссылки на источник запрещено. Поддержите проект и получите доступ к эксклюзивным бонусам, подписавшись на:

• Патреон (для карт, выпущенных не в России)
• Бусти (для российских карт)

Наши каналы:

• Сайт
• Telegram-канал
• YouTube-канал
• Психологические консультации от Клиники Чистых Когниций

Cherry picking — это логическая ошибка, из-за которой человек замечает только информацию, подтверждающую его позицию, и игнорирует то, что ей противоречит [1]. Например, он может ссылаться только на малую часть исследований по теме, чтобы создать впечатление, будто научный консенсус совпадает с его точкой зрения.

Выборочное освещение фактов используется в самых разных сферах — от публичной риторики до повседневных рассуждений. В этой статье мы подробнее разберём, что такое cherry picking, рассмотрим примеры, а также обсудим, как реагировать на него в аргументации других и не допускать в собственных рассуждениях.

Cherry picking в медиа

Выборочное освещение событий часто используется СМИ, когда они освещают только одну сторону ситуации или уделяют ей непропорциональное внимание, игнорируя факты, которые могли бы подтвердить альтернативные точки зрения.

Представим ситуацию, где новое исследование, основанное на данных тысяч учёных в конкретной области, показывает, что 99% из них поддерживают общий взгляд на некоторое явление, и 1% с ним не согласны. Репортёр, склонный к cherry picking, мог бы преподнести новость так: «Недавнее исследование показало, что много учёных не согласны с общепринятой позицией по этому явлению». Здесь упоминается только факт наличия несогласных, но замалчивается, что большинство специалистов пришли к консенсусу.

Важно понимать: общепринятая позиция может иногда быть ошибочной, и в некоторых ситуациях оправданно указывать на это или спорить с ней. Проблема cherry picking здесь не в том, что он продвигает точку зрения, противоречащую общепринятому мнению, а в том, что аргументы подаются искажённо — за счёт игнорирования большей или всей части данных в пользу этой позиции.

Если бы журналист хотел выразить ту же мысль корректно, он мог бы написать: «Недавнее исследование показало, что большинство учёных пришли к консенсусу по этому явлению, но есть и специалисты, которые выступают против него». Такая формулировка точнее, но сложнее и менее сенсационна. Поэтому некоторые медиа предпочитают искажённую версию — особенно если задача состоит в продвижении конкретной повестки, например, убедить аудиторию, что общепринятая позиция ошибочна. В этом случае ошибочная формулировка, вероятно, будет убедительнее.

По этой причине cherry picking также часто используется как риторический приём противниками научного консенсуса по различным вопросам, чтобы подкрепить свою позицию.

Cherry picking в политике

Выборочное использование информации часто встречается и в политическом дискурсе. Например: «Наша новая образовательная программа оказалась удачной — она улучшила результаты учеников по математике!»

Это можно было бы расценить как cherry picking в ситуации, когда программа также привела к снижению оценок учащихся по другим предметам (например, по английскому или естественным наукам), или если улучшение наблюдалось только в малой части школ, где её внедрили (скажем, в одной из тридцати).

Ещё один распространённый пример — когда политики, выступая за или против конкретных мер в своей стране, избирательно ссылаются на опыт других стран и приводят только те примеры успеха или провала этих мер, которые поддерживают их позицию [2].

Cherry picking в исследованиях

Cherry picking — это проблема не только публичных рассуждений, но и самого мышления. Поэтому он распростаранён и в научном сообществе, где влияет на то, как люди проводят исследования и интерпретируют результаты [3].

Например, выборочный отбор данных может быть частью проблематичной практики HARKing — формулирование гипотез после получения результатов. В таких случаях учёные перебирают данные в поиске показателей, выборок, методов анализа или интерпретаций, которые подтверждают их исходное предположение, хотя это делает исследование менее достоверным [4]. Распространённость этой проблемы доказана: исследования показывают, что cherry picking правда влияет на результаты метаанализов рандомизированных клинических испытаний [5].

В научной среде игнорирование данных, которые опровергают главную гипотезу, называют «метлой Оккама» — принципом, согласно которому «неудобные факты заметaются под ковёр ради стройной интерпретации сложной реальности» [6]. Это искажённое применение принципа «бритвы Оккама», согласно которому при прочих равных предпочтение следует отдавать гипотезе, требующей наименьшего числа допущений [7].

Проблема cherry picking

Главная проблема cherry picking в том, что он предполагает анализ и представление информации в искажённом виде — без учёта всех доступных данных.

Таким образом, cherry picking нарушает принцип совокупности доказательств: при оценке вероятности истинности гипотезы необходимо учитывать всю доступную информацию [8].

Почему люди прибегают к cherry picking

К выборочному отбору информации обращаются как намеренно, в разговорах с другими, так и непреднамеренно, в процессе внутренних рассуждений.

Преднамеренное использование этого приёма связано с тем, что он усиливает убедительность аргументов и помогает представить позицию в более выгодном свете. Здесь есть риски: если станет известно, что какие-то данные были опущены, возможна негативная реакция. Однако риторическая выгода часто перевешивает возможный риск, особенно когда вероятность разоблачения невелика или аудитория не склонна замечать подобные искажения.

Непреднамеренный cherry picking обусловлен несовершенством способов обработки информации и принятия решений. Поэтому он может происходить по разным причинам в разных ситуациях — даже у тех, кто знаком с этой концепцией и понимает связанные с ней риски.

Одна из главных причин непреднамеренного отбора удачных фактов — предвзятость подтверждения [9]. Это когнитивное искажение, из-за которого люди склонны обрабатывать информацию так, чтобы она подтверждала их уже существовавшие убеждения [10]. Нам комфортнее чувствовать себя правыми, поэтому сталкиваясь с новой информацией или вспоминая старую, мы склонны сосредотачиваться на том, что согласуется с нашей позицией, и игнорировать то, что ей противоречит.

Ещё одна причина — это требует меньше когнитивных усилий, поэтому cherry picking выглядит привлекательнее [11]. Когда человек сталкивается с большим количеством информации, гораздо проще опереться на несколько наиболее заметные или эмоционально значимых фактов, чем последовательно проанализировать весь массив данных.

Cherry picking и другие логические ошибки

Cherry picking часто сочетают с другими логическими ошибками [12]. Например, его используют с приёмом «соломенного чучела» — искажение позиции оппонента, чтобы её было легче критиковать [13]. Распространённый способ «построить чучело» — выборочно вырвать цитаты собеседника из его высказывания и повторить их вне контекста, чтобы исказить смысл.

Аналогично, выбор фактов может сопровождать аргументацию, основанную только на личном опыте. В этом случае человек опирается на частные примеры, подтверждающие его позицию, и игнорирует систематический массив данных, который ей противоречит.

Стоит отметить, что у этой ошибки есть и другие названия: «ошибка неполных доказательств», «ошибка исключения», «аргументация путём избирательного наблюдения», «аргументация на полуправде», «подтасовка фактов», а также «сокрытие доказательств».

Как реагировать на cherry picking

Есть два главных способа ответа:

1. Указать на ошибочные рассуждения — открыто обозначить, что ваш оппонент игнорирует информацию, которую следует учитывать, и объяснить, почему это является проблемой.

2. Обсудить упущенную информацию — озвучить факты, которые были опущены, и показать, как их учёт меняет картину.

При этом важно помнить, что такое поведение собеседника может быть непреднамеренным. Поэтому, пока это разумно, стоит придерживаться принципа доверия — исходить из предположения, что человек не сознательно искажал данные [14].

Это означает, что лучше сначала попытаться прояснить у собеседника, почему он решил опустить информацию, чем нападать на него. Такой подход помогает отличить умышленное игнорирование от неосведомлённости и может повысить готовность собеседника слушать вас и воспринимать то, чем вы с ним делитесь.

Даже если cherry picking используется сознательно, подобная стратегия может быть полезной, потому что часто заставляет оппонента занимать оборонительную позицию. Он вынужден объяснять, почему не упомянул какие-то факты, и при наличии аудитории это демонстрирует ей, что вы стремитесь к конструктивному обсуждению, в отличие от оппонента.

Как избегать cherry picking

Как уже обсуждалось, выборочное предоставление информации часто происходит непреднамеренно — например, под влиянием стремления подтвердить собственные убеждения. Это означает, что от него не застрахован никто.

Главный вопрос, который полезно регулярно задавать себе, чтобы снизить вероятность попадания в эту ловушку: «Есть ли дополнительные данные или альтернативные интерпретации, которые я не учитываю?» Если ответ положительный, стоит пересмотреть выводы с учётом этой информации.

Чтобы улучшить свои навыки, можно использовать техники работы с предвзятостью подтверждения [9]. Например, не формулировать окончательную гипотезу слишком рано, до знакомства со всей информацией.

Также вы можете применять общие методы снижения предвзятости, например, замедление процесса рассуждения — это снижает вероятность того, что вы будете выборочно использовать информацию [15].

Оригинальный текст: https://effectiviology.com/cherry-picking/

Перевод: Екатерина Федотова

Редактура: Анна Ткаченко

Источники
1. Logical Fallacies: What They Are and How to Counter Them

2. Alluring Ideas: Cherry Picking Policy from Around the World

3. “Cherry Picking”: Writing From Thin Data

4. HARKing: How Badly Can Cherry-Picking and Question Trolling Produce Bias in Published Results?

5. Cherry-picking by trialists and meta-analysts can drive conclusions about intervention efficacy

6. Ockham's broom: A new series

7. Parsimony: Why You Should Prefer Simpler Explanations

8. On the Application of Inductive Logic

9. The Confirmation Bias: Why People See What They Want to See

10. Cognitive Biases: What They Are and How They Affect People

11. The Overkill Backfire Effect: On The Danger of Presenting Too Much Evidence

12. Logical Fallacies

13. Strawman Arguments: What They Are and How to Counter Them

14. The Principle of Charity: Assume the Best Interpretation of People’s Arguments

15. Debiasing: How to Reduce Cognitive Biases in Yourself and in Others

Материал подготовлен медиапроектом «Чистые Когниции». Копирование без ссылки на источник запрещено. Поддержите проект и получите доступ к эксклюзивным бонусам, подписавшись на:

• Патреон (для карт, выпущенных не в России)
• Бусти (для российских карт)

Наши каналы:

• Сайт
• Telegram-канал
• YouTube-канал
• Психологические консультации от Клиники Чистых Когниций

Заикание — нарушение речи, характеризующееся частым повторением или пролонгацией звуков, слогов, слов, частыми остановками или нерешительностью в речи, разрывающей её ритмическое течение. Это определение, взятое из МКБ, но даже оно не отражает всей специфики, с которой сталкиваются люди, страдающие от заикания. Например, Колин Ферт перед ролью в фильме «Король говорит» изучил множество видеоматериалов для работы над своим героем. Он демонстрировал поведение, которое редко показывают: блокирование — когда человек пытается начать говорить, но без голоса.

Заикание влияет на разные жизненные сферы:

• профессиональную (выбор работы)
• социальную (посещение различных мероприятий)
• ментального здоровья (негативные эмоциональные реакции на общение)

Как ACT может быть полезна для клиентов с заиканием

Часто клиенты с заиканием могут использовать разные способы справиться со своим эмоциональным опытом, связанным с заиканием, что только усиливает заикание. Способность общаться в различных повседневных речевых ситуациях не обязательно определяется степенью заикания. При этом эффективность общения может снизиться, если беглость достигается за счёт избегания или неестественных и обременительных речевых приёмов, которые трудно применять постоянно (Manning, 2010; Murphy, Yaruss, & Quesal, 2007a; Murphy, Yaruss, & Quesal, 2007b; Murphy, Quesal, & Gulker, 2007; Shapiro, 2011).

АСТ может помочь снизить неэффективные попытки контроля своих эмоциональных переживаний, связанных с волнением, через 6 процессов психологической гибкости:

1. Принятие для снижения попыток борьбы и открытости своему опыту.
2. Разделение для развития способности воспринимать свои когниции как слова и образы, а не как инструкции, факты и указания к действию.
3. Осознанность для развития способности быть здесь и сейчас и гибко управлять своим вниманием.
4. Наблюдающее Я для развития способности воспринимать себя не через призму Я-ярлыков (я заика), а как вместилище для любого опыта.
5. Ценности для развития способности выбирать то, что важно в жизни.
6. Ответственные действия для развития способности совершать, основанные на ценностях.

Тем не менее данных об эффективности ACT не так много — есть одно исследование, которое предлагает следующую программу (Janet M. Beilbya, Michelle L. Byrnes, J. Scott Yarus):

• 8 встреч по 2 часа
• Логопед и психолог в каждой группе
• Разработаны индивидуальные варианты по улучшению коммуникации и беглости речи
• Упражнения по беглости речи, контролю скорости речи, естественности речи, тайм-ауты в моменты заикания

Подробное описание программы:

Цель первой сессии — ознакомление клиента с ACT и определение терапевтических целей, которые связаны с ценностями клиента. Например, самооценка может включать в себя такие представления, как «я заика», и цель ACT будет заключаться в том, чтобы помочь клиенту осознать, что это мысли о себе, которые вызывают определенные эмоции и на самом деле являются всего лишь попыткой описания беглости речи. Обучение видеть эту разницу помогает клиентам уйти от взгляда на себя через призму идей, эмоций или характеристик и вместо этого стать более гибкими в том, как они определяют себя.

Вторая сессия повысила осведомлённость клиентов об эмоциональном контроле, а также о последствиях попыток контроля. На этой сессии также были представлены концепции готовности и принятия как альтернативы избеганию переживания. В рамках ACT эмоциональный и когнитивный дискомфорт рассматриваются как нормальные, неизбежные последствия человеческого существования. Хотя невозможно искоренить содержание или проявления нежелательных личных переживаний, можно уменьшить их воздействие путем принятия. ACT предоставляет точку опоры для отказа от старых моделей поведения, которые не работают.

Третья сессия включала определение частных событий, которые будут направлены разделение и принятие. На этой сессии также были представлены мероприятия по принятию, селф как контексту и практике навыков осознанности. Модель ACT не пытается изменить образ мышления, как в КПТ-терапии, скорее когнитивное разделение предполагает способность замечать каждую мысль как таковую, а не воспринимать её как факт.

Четвертая сессия ещё больше расширила работу по разделению и распространила навыки осознанности на повседневную жизнь.

Пятая сессия была посвящена завершению процесса разделения, расширению тренинга осознанности и прояснению личных ценностей клиента.

Шестая сессия была посвящена ответственным действиям и выявлению препятствий для таких действий.

Седьмая сессия способствовала продолжению целенаправленной деятельности. В ценностном компоненте ACT клиентов просят определить сферы жизни, которые являются для них наиболее значимыми. Здесь личные ресурсы, которые ранее использовались для контроля негативного опыта и борьбы с ним, направляются на достижение определенных личных ценностей.

На восьмой сессии были проанализированы реакции клиента на завершение программы лечения поставлены цели, способствующие сохранению терапевтических результатов после лечения.

Список литературы:

1. Janet M. Beilby; Michelle L. Byrnes; J. Scott Yaruss. Acceptance and Commitment Therapy for adults who stutter: Psychosocial adjustment and speech fluency
2. Oliver Bloodstein, Nan Bernstein, Shelley B. Brundage. A Handbook on Stuttering. Seventh Edition

Авторы:

• Илья Розов, ведущий проекта ТПО
• Виктория Подопригора, клинический психолог, основатель Ассоциации людей с заиканием, специалистов и организаций речевой коммуникации, человек, живущий с заиканием

Редактура: Екатерина Федотова

Материал подготовлен проектом «Терапия Принятия и Ответственности». Копирование без ссылки на источник запрещено. Поддержите проект и получите доступ к эксклюзивным бонусам, оформив:

• донство во ВКонтакте
• подписку в Telegram

Другие наши каналы:

• Сайт
• Telegram-канал
• YouTube-канал
• Психологические консультации от Клиники Чистых Когниций

Представьте, что вы стоите на вышке. Внизу — вода, а внутри вас поднимается страх. Мозг рисует ужасные картины: как вам будет больно, плохо, страшно. И добавляет щепотку от социума — вас могут засмеять, если вы как-то смешно шмякнетесь.

Вы лихорадочно соображаете, как выйти из этой ситуации, потому что сзади уже выстраивается очередь. Вас бросило в пот ни один десяток раз. И чем дольше вы стоите, тем сильнее растёт страх — хотя вы изо всех сил надеетесь, что ещё чуть-чуть и вы точно прыгнете. Ещё чуть-чуть — и вы сделаете этот шаг.

Знакомая ситуация?

Даже если вы не занимаетесь прыжками в воду с вышки, вы наверняка испытывали такой же сильный страх, стыд, тревогу, тремор и пытались сделать что-то, чтобы их не чувствовать. Люди часто пытаются контролировать свой опыт, но это не приводит к эффективному решению.

В литературе это называют ироническим процессом: попытки контролировать вещи или происходящие в организме чаще всего приводят к тому, что ситуация становится только хуже.

Например, при страхе сексуальной неудачи происходит выброс адреналина, который сужает сосуды и приводит к невозможности эрекции — именно тому, чего человек хотел бы избежать. Или в ожидании неприятных событий мы можем столкнуться с болезненными ощущениями в животе: от колик до позывов в туалет, Это усиливает тревогу, а тревога, в свою очередь, усиливает эти ощущения. Когда у нас краснеют щёки, мы пытаемся уменьшить покраснение — и ещё больше напрягаемся, из-за чего оно только усиливается.

Возможно, вы сами используете что-то, что работает из ряда вон плохо.

Например, я, Илья Розов, когда не могу уснуть, начинаю говорить себе: «Давай уже спать», «Сколько можно уже», «Завтра будешь разбитым», «Уже почти час ночи, а ты спишь обычно в 11». Как вам кажется, работает ли это? Чувствую ли я себя расслабленным, легко ли я засыпаю? Нет, я начинаю злиться и только больше напрягаюсь, что приводит к невозможности уснуть.

Как писал Мартин Сейф: «Сопротивление этому опыту будет практически создавать этот опыт».

Есть ли у вас свои примеры?

Контроль эффективен — но во внешнем мире. Если я попрошу вас передвинуть тетрадь или ручку, вы легко с этим справитесь. Например, передвиньте тетрадь справа налево. Работает? Да, безусловно.

А теперь перейдём к вашим ощущениям: попробуйте передвинуть ощущение холода с ног на руки. Или переместить ощущение жара из груди в мизинец.

Можете ли вы не видеть телевизор или диван? Да — достаточно отвернуться.

А можете ли вы не думать о том, что будет на экзамене или что вам скажет начальник?

Когда вы просыпаетесь утром и чувствуете себя сонно, разбито, вы можете поспать ещё — и иногда это поможет. А можете выпить кофе — и это тоже сработает. Когда вам грустно, вы можете включить комедию или съесть мороженое — и, возможно, станет веселее. В этом и заключается разница: контроль во внешнем мире, как правило, работает; контроль внутреннего мира — лишь иногда и нередко приводит к тому, чего мы как раз пытались избежать.

Автор: Илья Розов

Редактура: Екатерина Федотова

Материал подготовлен проектом «Терапия Принятия и Ответственности». Копирование без ссылки на источник запрещено. Поддержите проект и получите доступ к эксклюзивным бонусам, оформив:

• донство во ВКонтакте
• подписку в Telegram

Другие наши каналы:

• Сайт
• Telegram-канал
• YouTube-канал
• Психологические консультации от Клиники Чистых Когниций

4 апреля — годовщина смерти Паши Техника (настоящее имя — Павел Ивлев). Паша Техник был заметным героем рэп-сцены, автором текстов, битмейкером и участником хип-хоп группы Kunteynir, которая стала культовой в российской независимой рэп-среде благодаря провокационному стилю и влиянию на русский андеграунд-рэп.

В апреле 2025 года Паша скончался в Тайланде на фоне тяжёлых осложнений после передозировки наркотиками. Его смерть массово обсуждалась в соцсетях: люди выражали скорбь и сожаление, однако кроме сочувствия в обсуждениях присутствовали и оценочные реакции, в которых акцент делался на его деструктивном поведении, зависимости и образе жизни.

В этой статье мы поговорим о публичном аспекте этой трагедии, о стигме в теме зависимости и ментальных расстройств, а также попробуем вместе поразмышлять, как каждый может влиять на то, чтобы подобных трагических случаев становилось меньше.

Разобраться со сложными вопросами нам поможет Екатерина Круглова — КПТ-терапевт, специалистка по работе с зависимым поведением.

Отрицание зависимости

Паша Техник был противоречивым персонажем в медиа. Когда он вышел из рэп-среды на широкую аудиторию и стал появляться в подкастах, развлекательных проектах и ютуб-шоу, то часто выступал там как харизматичный, но непредсказуемый персонаж, вызывающий одновременно смех и тревогу.

Его образ во многом строился вокруг скандалов, эпатажа и употребления наркотиков. При этом в интервью он не раз говорил о стыде, страхах, зависимости от чужого мнения, о том, что ему трудно проживать эмоции и даже выходить трезвым на улицу.

Когда я употребляю, я в иллюзии, что вот он я настоящий.

Когда я был в употреблении, у меня в голове была такая х**ня, что я без Ксанакса не могу ничего. Я и на улицу не выходил. Возможно, это был страх. Голова искала какие-то объяснения. Надо ехать на интервью, я думал: «Не получится, а что обо мне подумают?». А тут я употребил, и это отключается.

У меня всё идёт из-за того, что внутренний ребёнок — он завистливый, обидчивый и боится.

Мне грустно — наркотики, весело — тоже наркотики, страшно — наркотики, стыдно — наркотики. Я эти чувства трезво не проживал никогда. И я не хочу. А почему — потому что я боюсь, страх нового, что там меня ждёт. А почему я боюсь? Я просто не мог дойти до этого, хотя логическая цепочка простая. Чего я боюсь, если я этого не пробовал?

С самим собой страшно сталкиваться. Потому что внутри я вообще другой оказался — не такой, как на видео.

— цитаты из интервью Паши Техника на ютуб-канале «Доктор Лазарев».

За образом интернет-фрика стоял живой человек, который открыто говорил о тяжёлых переживаниях и невозможности чувствовать себя нормально без веществ. И, что важно, сам Паша стремился прекратить саморазрушение — в вышеупомянутом интервью идёт речь о семи месяцах трезвости и работе с психологом.

Мы попросили Екатерину Круглову объяснить, как развивается зависимость, и почему люди с зависимостью замечают и признают проблему только на поздних этапах:

Паша дважды сидел в тюрьме — в 2020–2021 он отбывал срок за пьяное вождение, а в 2009–2013 — за хранение и распространение запрещённых веществ. Рэпер неоднократно попадал в реабилитационные центры, и на ютубе даже выходило видео о его нахождении в рехабе вместе с лечащим врачом. Артист и его близкие подтверждали множество попыток лечения — один из самых долгих курсов реабилитации длился полгода.

Однако, как это часто бывает при зависимостях, лечение не давало устойчивого результата: после реабилитации он возвращался к употреблению. Это показывает, насколько сложным и рецидивирующим может быть это состояние — даже при наличии попыток справиться с ним.

В это же время ютуб-шоу с нетрезвым Пашей набирали бешеные просмотры, а его зависимость скорее высмеивалась, чем воспринималась как сигнал о внутренних переживаниях.

Неудобное страдание и границы эмпатии

Люди с зависимостью или выраженными эмоциональными проблемами часто воспринимаются окружающими не как те, кто нуждается в помощи, а как неудобные и неадекватные личности. Когда люди из окружения зависимого видят внешние проявления — странное или рискованное поведение, злоупотребление алкоголем и веществами, эмоциональную дисрегуляцию, то чаще не знают, что за этим стоит и как помочь. Поддержка требует эмоциональных усилий и времени, и люди часто выбирают отшутиться, не придавать значения или воспринимать это частью образа.

Как правило, желание не соприкасаться с проблемой не связано с равнодушием, но может быть связано с тем, что человек недостаточно информирован или имеет недостаточно ресурсов и времени, что ограничивает его возможность к эмпатии. Сложность ситуации приводит к тому, что зависимость проще воспринимать как личный выбор, но это приводит только к усилению стигматизации и смещает фокус с других факторов.

Почему важно смотреть на зависимость как на системную проблему, объясняет Екатерина Круглова:

О чём говорят исследования

Современные исследования показывают, что зависимость редко возникает изолированно — такую ситуацию называют «двойным диагнозом». У людей, употребляющих алкоголь и психоактивные вещества, гораздо чаще выявляются трудности с эмоциональной регуляцией, а сама дисрегуляция эмоций рассматривается как один из главных факторов, поддерживающих употребление [1].

Многие психические расстройства связаны с повышенным риском развития зависимости. Наиболее выраженная связь описана при биполярном расстройстве по сравнению с другими расстройствами настроения; также показано, что большинство тревожных расстройств — включая паническое расстройство, фобии и социальную тревогу — повышают вероятность развития как минимум одной формы зависимости от психоактивных веществ [2].

Высокая коморбидность наблюдается и при депрессии. Например, частота употребления каннабиса среди людей с депрессивными расстройствами более чем в три раза выше, чем в общей популяции — 11,7% против 3,8% [3]. Зависимость и тревожно-депрессивные расстройства часто возникают вместе и могут иметь общие механизмы уязвимости, включая генетические факторы и влияние среды [4].

Зависимость может быть связана и с посттравматическим стрессовым расстройством. Одним из основных механизмов считается нарушение эмоциональной регуляции: в этом случае алкоголь и другие психоактивные вещества могут использоваться как способ справиться с интенсивными переживаниями или снизить внутреннее напряжение, что связано с менее благоприятным прогнозом [5].

Также описана тесная связь между зависимостями и личностными расстройствами, особенно при пограничном. Согласно исследованиям, около 78% взрослых с пограничным расстройством личности в течение жизни сталкиваются с зависимостью. В таких случаях, как правило, отмечаются более высокая импульсивность и более выраженная эмоциональная нестабильность по сравнению с пациентами без зависимости [6].

Это не оправдывает употребление, но показывает, что зависимость часто оказывается следствием уже имеющихся проблем с ментальным здоровьем.

Стигматизация зависимости

Вопрос о том, является ли зависимость личным выбором или болезнью, по-прежнему остаётся предметом споров в соцсетях. Несмотря на то, что связь зависимости с ментальными расстройствами подробно описана в научных исследованиях, в общественном восприятии она всё ещё часто объясняется недостатком самоконтроля или силы воли, а не рассматривается как комплексное состояние, на которое одновременно влияют биологические, психологические и социальные факторы. В результате зависимость воспринимается как следствие осознанных решений человека.

Стигматизация психических расстройств и зависимостей проявляется в устойчивых негативных представлениях о людях с такими состояниями. Их могут воспринимать как слабых, безответственных или виноватых в собственных проблемах.

Подобная реакция общества — не только социальная проблема, связанная с недостатком информирования, но и фактор, который может напрямую влиять на течение психических расстройств и зависимостей. Исследования показывают, что стигма снижает вероятность обращения за помощью [7], влияет на доступность лечения [8] и связана с менее благоприятными исходами и более высоким риском рецидивов при зависимостях [9].

О стигме в медицинском и психологическом сообществах рассказывает Екатерина Круглова:

Стигма воздействует не только извне. Сталкиваясь с осуждением и пренебрежением, человек может начать воспринимать такие оценки как справедливые, испытывать стыд и избегать обращения за помощью. Этот процесс называют внутренней стигматизацией, и он связан с более тяжёлым течением расстройства, меньшей вовлечённостью в лечение и худшими результатами восстановления.

— объясняет Екатерина.

Какие выводы мы должны сделать как общество

1. Помнить, что это касается каждого

Со стороны психические расстройства могут казаться чем-то далёким и экзотическим, чем-то, что «никогда меня не коснётся». Однако они вовсе не так редки — согласно Всемирной организации здравоохранения, с ними живёт около миллиарда человек по всему миру [10]. Это означает, что речь идёт не о редких случаях, а о трудностях, с которыми сталкиваются миллионы семей.

Похожая ситуация и с зависимостями. Около 400 миллионов человек зависимы от алкоголя, а ежегодно более 3 миллионов смертей связаны с употреблением алкоголя и других психоактивных веществ [11].

Психические трудности оказываются гораздо ближе, чем кажется — и речь идёт не о случаях из медиа, а о жизни людей рядом с нами.

2. Признать, что зависимость и психические расстройства — это проблема, которая заслуживает внимания

Психические расстройства до сих пор воспринимаются многими как что-то незначительное и не заслуживающее внимания, а зависимости — как часть повседневной жизни. Хотя на самом деле срыв при психическом расстройстве или зависимости также важен, и может требовать столько же времени на восстановление, сколько физические повреждения. Чтобы общественное восприятие этих проблем стало серьёзнее, забота о ментальном здоровье и психообразование должны стать частью общественных норм.

3. Перестать сводить зависимость к личным качествам человека

Подобные представления упрощают сложную проблему и мешают видеть, что за ней стоит — эмоциональные, психологические и социальные факторы. Взгляд на употребление как на личный выбор человека некорректен и поверхностен, так как он не учитывает первопричину зависимости. Если это и выбор, то только «выбор без выбора».

4. Начинать с себя

Сопереживать публичным фигурам проще: между нами и их жизнью есть дистанция, и от нас не требуется ничего, кроме лайка или комментария. Но в действительности эмпатия начинается не с реакции в интернете, а с того, как мы относимся к себе — замечаем ли изменения в своём состоянии, готовы ли иметь дело со своими чувствами, ищем ли возможность получить помощь, если не знаем, что делать.

5. Быть внимательнее к близким

Сочувствие, которое появляется после смерти, уже ничего не меняет. Гораздо важнее научиться замечать признаки неблагополучия раньше — пока человек жив и ещё может получить помощь.

Психические трудности редко возникают внезапно. Как правило, им предшествуют изменения, которые можно заметить: человек становится более замкнутым, теряет интерес к привычным вещам, начинает злоупотреблять алкоголем и веществами, резко отстраняется от окружающих или делает иные вещи, которые отличаются от его стандартного поведения. Проявить внимательность можно задавая вопросы, написав сообщение и дав понять, что человек не один.

6. Осознавать роль стигмы и не воспроизводить её

Стигма проявляется не только в громких высказываниях или откровенном осуждении. Как правило, она работает гораздо незаметнее — через будничные реакции вроде неосознанного пренебрежения и скепсиса, шуток и обесценивания, дистанции и неуместных советов. Из таких мелочей и складывается отношение к психическим расстройствам.

Стигма не всегда связана с намерением навредить — часто за ней стоят растерянность, незнание и страх. С этим можно справиться через психопросвещение и открытый разговор о ментальном здоровье.

Заключение

Самоубийства или смертельные передозировки публичных людей на время заставляют общество задуматься о чужой боли. Они делают видимым стигматизированные темы, о которых не принято говорить — зависимости и психические расстройства. Однако память об ушедшем рэпере ничего не меняет, если после этого мы сами не меняем своё поведение и восприятие вышеупомянутых трудностей.

Возможно, главный вывод из подобных трагедий заключается в том, чтобы чаще делать сложные темы предметом общественного разговора и быть внимательнее и добрее к себе и окружающим. Ведь именно информирование и поддержка снижают чувство стыда, побуждают следовать лечению, не сдаваться и, в конце концов, оставаться в живых.

Текст и редактура:

• Анна Ткаченко, популяризатор темы ментального здоровья и автор телеграм-канала BORDERPOLAR
• Ольга Кравченко, психоаналитик и автор телеграм-канала HIDDEN FRAGMENTS

Источники

1. Stellern, J., Xiao, K. B., Grennell, E., Sanches, M., Gowin, J. L., & Sloan, M. E. (2023). Emotion regulation in substance use disorders: a systematic review and meta-analysis. Addiction (Abingdon, England), 118(1), 30–47. https://doi.org/10.1111/add.16001
2. Swendsen, J., Conway, K. P., Degenhardt, L., Glantz, M., Jin, R., Merikangas, K. R., Sampson, N., & Kessler, R. C. (2010). Mental disorders as risk factors for substance use, abuse and dependence: results from the 10-year follow-up of the National Comorbidity Survey. Addiction (Abingdon, England), 105(6), 1117–1128. https://doi.org/10.1111/j.1360-0443.2010.02902.x
3. De Filippis, S., Martinotti, G., Nicoletti, F., Mastrostefano, A., Trovini, G., Pugliese, A., & Di Nicola, M. (2025). Major Depression in Comorbidity with Substance use Disorders: Patients' Features and Clinical-Neurobiological Rationale of Antidepressant Treatments. Current neuropharmacology, 23(3), 256–275. https://doi.org/10.2174/1570159X22666240827165327
4. Virtanen, S., Kuja-Halkola, R., Mataix-Cols, D., Jayaram-Lindström, N., D'Onofrio, B. M., Larsson, H., Rück, C., Suvisaari, J., Lichtenstein, P., & Latvala, A. (2020). Comorbidity of substance misuse with anxiety-related and depressive disorders: a genetically informative population study of 3 million individuals in Sweden. Psychological medicine, 50(10), 1706–1715. https://doi.org/10.1017/S0033291719001788
5. Bowen, A. M., Calder, R., Neale, J., Meynen, T., & Gilchrist, G. (2026). Emotion Regulation in the Association Between Posttraumatic Stress Disorder and Substance Use: A Systematic Review With Narrative Synthesis. Trauma, violence & abuse, 27(1), 3–21. https://doi.org/10.1177/15248380241306362
6. Kienast, T., Stoffers, J., Bermpohl, F., & Lieb, K. (2014). Borderline personality disorder and comorbid addiction: epidemiology and treatment. Deutsches Arzteblatt international, 111(16), 280–286. https://doi.org/10.3238/arztebl.2014.0280
7. Clement, S., Schauman, O., Graham, T., Maggioni, F., Evans-Lacko, S., Bezborodovs, N., Morgan, C., Rüsch, N., Brown, J. S., & Thornicroft, G. (2015). What is the impact of mental health-related stigma on help-seeking? A systematic review of quantitative and qualitative studies. Psychological medicine, 45(1), 11–27. https://doi.org/10.1017/S0033291714000129
8. El Hayek, S., Foad, W., de Filippis, R., Ghosh, A., Koukach, N., Mahgoub Mohammed Khier, A., Pant, S. B., Padilla, V., Ramalho, R., Tolba, H., & Shalbafan, M. (2024). Stigma toward substance use disorders: a multinational perspective and call for action. Frontiers in psychiatry, 15, 1295818. https://doi.org/10.3389/fpsyt.2024.1295818
9. Crapanzano, K. A., Hammarlund, R., Ahmad, B., Hunsinger, N., & Kullar, R. (2018). The association between perceived stigma and substance use disorder treatment outcomes: a review. Substance abuse and rehabilitation, 10, 1–12. https://doi.org/10.2147/SAR.S183252
10. https://www.who.int/news/item/02-09-2025-over-a-billion-people-living-with-mental-health-conditions-services-require-urgent-scale-up
11. https://www.who.int/news/item/25-06-2024-over-3-million-annual-deaths-due-to-alcohol-and-drug-use-majority-among-men

Материал подготовлен медиапроектом «Чистые Когниции». Копирование без ссылки на источник запрещено. ПоддеEscapeаржите проект и получите доступ к эксклюзивным бонусам, подписавшись на:

• Патреон (для карт, выпущенных не в России)
• Бусти (для российских карт)

Наши каналы:

• Сайт
• Telegram-канал
• YouTube-канал
• Психологические консультации от Клиники Чистых Когниций

В XX веке в ряде стран установились тоталитарные режимы. Психологи и психотерапевты, которые работали в этих условиях, сталкивались с постоянным давлением. Идеологический контроль проникал в университеты, клиники и исследовательские центры — специалистам приходилось выбирать между верностью гуманистическим ценностям и подчинением системе. Этот выбор мог стоить карьеры, свободы и даже жизни.

В таких обстоятельствах некоторые психологи были вынуждены эмигрировать (подробнее о них в этой статье), другие же, вопреки рискам, решили остаться. Для них продолжение работы на родине стало формой внутреннего сопротивления: им было важно развивать психологию и помогать людям, следуя профессиональной этике. Они искали способы говорить о человеческих переживаниях в условиях цензуры, адаптировали методы, защищали пациентов и студентов. Этот опыт показывает, что даже в условиях тоталитарного давления забота о людях и верность ценностям могут находить формы выражения.

Германия

Карл Ясперс, философ и психиатр, был одной из ключевых фигур немецкой философии XX века. В 1930-е годы он преподавал в университетах Германии и занимался исследованиями в области философии экзистенции и этики [1]. Его работы касались вопросов ответственности, свободы, сущности человеческого бытия и природы зла. Уже в начале нацистского режима Ясперс критически осмысливал национал-социализм и предупреждал о губительных последствиях подчинения человека государству и идеологии.

В переписке с исследовательницей тоталитаризма Ханной Арендт Ясперс подчеркивал, что опасно говорить о злодеянии как о чём-то «сатанинском» и монструозном. Вместо этого необходимо видеть злодеяния в их «прозаической тривиальности, потому что именно это их действительно характеризует» [2]. Для Арендт эта переписка стала фундаментом, на котором она позже сформулировала идею о банальности зла [3].

Критика режима и отказ подчиняться идеологии подвергали Ясперса опасности. Жена Карла была еврейкой, что создавало риски и для жизни в Германии, и для эмиграции. В 1930-е годы нацистское государство преследовало Ясперса за преподавание и публикации, считая его потенциально опасным интеллектуальным оппонентом. Несмотря на давление, психиатр остался в стране, но его деятельность строго контролировали: ограничили преподавательские полномочия, цензурировали лекции и отслеживали переписку с коллегами заграницей [4]. Автор биографии Ясперса Сьюзан Киркбрайт считает, что он мог не эмигрировать также из-за глубокой увлечённости идеями ответственности, вины и долга немцев в условиях гитлеровского режима [5].

В 1933 году Ясперсу запретили сотрудничать с администрацией Гейдельбергского университета, а в 1937 году лишили права преподавать в нём. В 45-м году Ясперса с женой должны были депортировать в концентрационный лагерь, но прибывшие в Германию американские войска нарушили эти планы [6].

В послевоенные годы жизнь Ясперса резко изменилась. Он занял видное место в Белом списке оккупационных сил США — перечень политиков и интеллектуалов, которых признали не связанными с НСДАП (Национал-социалистическая немецкая рабочая партия) и допустили к публичному участию в политическом переустройстве Германии. Ясперс вёл деятельность как педагог и философ. В своих работах он комментировал вопросы политической ориентации и гражданской морали: сначала в переходный период 1945–1949 годов, затем — в первые годы существования Федеративной Республики Германии. Как профессор он настаивал на необходимости университетских реформ, подчёркивал роль либерального гуманистического образования как средства распространения демократических идей в Германии и выступал против реабилитации профессоров, связанных с нацистской партией [6].

В 1946 году Ясперс выпустил обновлённую версию своей книги «Идея университета» (1923). В ней он описывает университет как свободное объединение преподавателей и студентов, связанных общей целью поиска истины. Ясперс подчёркивает, что именно такое академическое сообщество способно и обязано сыграть главную роль в восстановлении Европы на основе просвещения и гуманистических ценностей. Тогда Ясперс был одним из немногих мыслителей, кто имел моральное право говорить о значимости подобной позиции перед лицом угроз свободе и человеческому достоинству. Признание гуманизма Ясперса нашло отражение в многочисленных наградах, которые он получил после войны: Премии Гёте (1947), Премии мира Немецкой книжной торговли (1958), Премии Эразма (1959) и Премии Фонда Ольденбурга для почётных граждан {6].

СССР

В 1920-е годы Блюма Вульфовна Зейгарник, советский психолог литовско-еврейского происхождения, занималась исследованиями памяти. В 1931 году она вместе с мужем переехала из Берлина в Москву, где начала сотрудничать с психологом Львом Выготским в Институте высшей нервной деятельности. Для Зейгарник Выготский, как и немецко-американский психолог Курт Левин, были значимыми фигурами: она считала их выдающимися психологами, учителями-вдохновителями и друзьями [7]. В 1933 году Левин приехал в Москву с лекциями по психологии, и именно Зейгарник познакомила его с Выготским. Они провели несколько часов, беседуя о психологии и жизни.

Четыре года спустя Блюма тяжело пережила смерть Выготского и разлуку с Левином из-за «железного занавеса».

В последующие годы она никогда не говорила о духовной пустоте, возникшей у неё в результате разлуки с бывшими друзьями по Берлинскому университету, со своим учителем и, по сути, со всем миром за пределами границ «социалистического лагеря».

— писал Андрей Зейгарник в мемуарах о матери [7].

В 35-м году Зейгарник присвоили степень кандидата биологических наук. При этом немецкую степень доктора философии Блюма была вынуждена скрывать: её могли расценить как свидетельство «буржуазных» взглядов, противоречащих официальной идеологии.

Летом 1936 года вышло постановление ЦК ВКП(б) «О педологических извращениях в системе Наркомпроса», что стало серьёзным ударом по советской экспериментальной психологии. В документе подвергались критике практика массового психологического тестирования, представления о врождённых и социально фиксированных различиях между детьми, а также сама претензия педологии на научное объяснение закономерностей детского развития. Постановление предписывало ликвидацию педологических служб и дисциплин, изъятие учебников и реорганизацию научных и образовательных учреждений. Эти меры привели к фактическому разгрому педологии и существенно сузили возможности развития экспериментальных исследований в области психологии детства. Исследования многих учёных, включая Выготского, подверглись идеологической критике. Дневниковых записей или писем, в которых Блюма Вульфовна делилась бы своими мыслями и переживаниями на этот счёт, не сохранилось. Однако известно, что с 1936 по 1939 год она не опубликовала ни одной научной работы.

В 1940 году муж Зейгарник, Альберт, был арестован по обвинению в шпионаже в пользу Германии и приговорён к десяти годам лагерей без права переписки. Блюма осталась одна с двумя маленькими детьми. Она регулярно приходила на Лубянку, чтобы узнать о судьбе мужа. Одновременно Зейгарник столкнулась с материальными трудностями. В этот мрачный период ей помогали друзья и коллеги, особенно психологи Александр Лурия и Сусанна Рубинштейн. Последняя сопровождала Блюму на Лубянку и даже ходила туда вместо неё. Альберт умер в лагере в том же году [9].

Во время Второй мировой войны Зейгарник с детьми эвакуировали из Москвы в небольшой поселок Челябинской области. Там она вместе с Лурией работала в нейрохирургическом госпитале: занималась восстановлением когнитивных и психических функций у пациентов с черепно-мозговыми травмами и реабилитацией раненых [8].

В мемуарах о матери Андрей Зейгарник писал:

События этих лет оставили глубокий след в душе Блюмы на всю оставшуюся жизнь. Центром её повседневной жизни стал страх, особенно за судьбу своих детей. Она выработала внутреннего цензора, так что вместо подлинной открытости, которая была такой важной чертой её характера, появилась крайняя замкнутость. В семье она избегала разговоров о родственниках заграницей и о своей жизни до и после переезда в Берлин. Всё, что связывало её с западной наукой, стало фактическим табу. Марксистское мировоззрение было «официальным» в семье, и можно было только догадываться, что она на самом деле думала и чувствовала. Даже в конце 70-х и начале 80-х, когда я учился в средней школе, разговоры между Блюмой и Сусанной Рубинштейн велись так, словно они были участниками конспиративной встречи (и не по инициативе последней, поскольку Сюзанна была из тех, кто открыто говорит обо всём) [7].

Несмотря на трагические события в жизни Зейгарник, ей удалось оставить след в советской и мировой психологии. Блюма сыграла ключевую роль в формировании экспериментальной патопсихологии в СССР, объединив клинические и экспериментальные подходы. Она также разработала методы анализа мышления и когнитивных нарушений и систематизировала знания о расстройствах мышления, что оказало долговременное влияние на психологию и психиатрию.

Австрия

В 1924 году студент-медик Венского университета Виктор Франкл опубликовал свою первую научную работу по психологии — статью в Международном журнале психоанализа. В это же время он начинает критически переосмысливать фрейдистский психоанализ и регулярно посещает собрания кружка австрийского психолога и психиатра Альфреда Адлера. А в 1925 году совместно с учениками Адлера публикует вторую научную статью «Психотерапия и мировоззрение». Франкл стремится исследовать границу между психотерапией и философией и сосредотачивается на фундаментальном вопросе смысла жизни и ценностей [10].

В 1926 году Виктор Франкл проводит публичные лекции на конгрессах в Дюссельдорфе, Франкфурте и Берлине. В том же году он впервые озвучивает идею смыслоцентричного подхода к исцелению психики, для которого использовал термин «логотерапия».

В 1933—1937 годах Франкл был главврачом отделения по предотвращению самоубийств одной из венских клиник. За это время его пациентками стали десятки тысяч женщин. Однако после прихода нацистов к власти в 1938 году психиатру запретили лечить «арийских» пациентов из-за его еврейского происхождения, поэтому он был вынужден начать частную практику.

Незадолго до захвата Австрии Германией у Франкла была возможность эмигрировать в США, однако он ею не воспользовался: приглашение не распространялось на его родных, а он не мог их бросить [11]. Франкла должны были отправить в лагерь смерти, но ему повезло — гестаповец, оформлявший депортацию, узнал в нём своего психолога и вычеркнул из списка.

В 40-м году Франкл возглавил неврологическое отделение Ротшильдской больницы — на тот момент единственного медицинского учреждения в Вене, куда допускали евреев [11]. Там ему удалось спасти нескольких пациентов от нацистской программы эвтаназии: он намеренно искажал диагнозы людей с ментальными расстройствами, чтобы предотвратить их неминуемую гибель. В этот период в Австрии царила атмосфера тревоги и отчаяния. Это подтверждает приглашение Виктора Франкла прочитать две лекции на тему «Психологические проблемы еврейской молодежи».

В 1941 году Франкл женится на медсестре Тилли Гроссер, с которой он работал в больнице Ротшильда. Вскоре после свадьбы нацисты заставили молодую пару сделать аборт. В 42-м году Виктора и Тилли арестовали, и вместе с его родителями депортировали в гетто Терезин. Его сестра Стелла бежала в Австралию, а брат Вальтер с женой пытались бежать через Италию. После полугода в Терезиенштадте его отец умер от истощения [10].

В лагере Франкл оказывает психологическую помощь — он организует группу быстрого реагирования для работы с кризисным состоянием у новоприбывших заключённых. Франкл также занимается профилактикой суицидального поведения у узников вместе с другой заключённой, Региной Йонас, первой в мире женщиной-раввином. Позже психолог напишет:

Любая попытка восстановления внутренней силы узника предполагает в качестве важнейшего условия успеха отыскание некоторой цели в будущем. Слова Ницше: «Если есть Зачем жить, можно вынести почти любое Как» — могли бы стать девизом для любых психотерапевтических и психогигиенических усилий... Горе тому, кто не видел больше ни цели, ни смысла своего существования, а значит, терял всякую точку опоры [12].

В 1944 году Франкла переводят в трудовой лагерь Тюркхайм, где через год он заболеет брюшным тифом. Чтобы избежать смертельного сосудистого коллапса, он не спит ночами и восстанавливает рукопись своей книги «Психотерапия для врача», уничтоженную по прибытию в концлагерь. Франкл пишет её на клочках бумаги, украденных из лагерной канцелярии [10].

В апреле 1945 года лагерь освобождают, и тогда он узнает о смерти жены и родных. Виктора поддерживают друзья и стремление написать книгу о жизни в концлагере. Его друг Бруно Питтерман, член нового правительства, предоставляет ему квартиру, устраивает на работу и обеспечивает пишущей машинкой. В этом же году Франкл издает всемирно известную книгу «Сказать жизни „Да!“: Психолог в концлагере».

В дальнейшем Франкл развивает теорию логотерапии, издаёт более тридцати книг, проводит лекции по всему миру и получает многочисленные почётные докторские степени. В своих работах Франкл подчёркивает важность смысла жизни, личной ответственности и стойкости перед лицом трудностей. Его ключевые достижения — создание кафедры логотерапии в США, публикация книги «Воля к смыслу» и признание «Человека в поисках смысла» одной из десяти самых влиятельных книг в Америке.

Заключение

Случаи Ясперса, Зейгарник и Франкла ярко демонстрируют, что психологи XX века, жившие в условиях тоталитарных режимов, смогли соблюдать профессиональную этику и следовать гуманистическим ценностям даже под давлением идеологии и угрозой жизни. Их деятельность стала формой внутреннего сопротивления и внесла значительный вклад в развитие психологии и психотерапии. Эти примеры напоминают, что психология неразрывно связана с ответственностью, состраданием и смелостью, а верность своим ценностям и идеалам способна выстоять в любых исторических обстоятельствах.

Текст: Дарья Смородина, АСТ-психологиня, авторка телеграм-канала «Зелёная кнопка» и ведущая проекта «Фемпросвет»

Редактура: Екатерина Федотова, Анна Ткаченко

Источники

1. https://www.britannica.com/biography/Karl-Jaspers?utm_source=
2. https://archive.org/details/isbn_9780156225991?utm_source=
3. https://doi.org/10.1093/oso/9780199915453.003.0002
4. Kirkbright, Suzanne. Karl Jaspers: A Biography – Navigations in Truth. Yale University Press, 2004. ISBN 9780300102420
5. https://archive.org/details/karljaspersbiogr0000kirk?utm_source=
6. https://plato.stanford.edu/entries/jaspers/?utm_source=
7. https://www.gestalttheory.net/uploads/pdf/GTH-Archive/2007Zeigarnik_Memoir.pdf
8. М. Марко. Жизнь и творчество психолога Блюмы Зейгарник (1901-1988). Нейронауки и история 2018; 6(3): 116-124
9. Ломпшер, Дж. (2011). Блюма Вольфовна Зейгарник: Einheit des Psychischen. В: Фолькманн-Рауэ, С., Люк, Х. (ред.) Bedeutende Psychologinnen des 20. Jahrhunderts. VS Verlag für Sozialwissenschaften.
10. https://www.viktorfrankl.org/biography.html
11. https://web.archive.org/web/20190108200631/http://frankl.hpsy.ru/biography/
12. Франкл, Виктор Э. Man’s Search for Meaning. — 1‑е англ. изд.: Beacon Press, 1959.

Материал подготовлен медиапроектом «Чистые Когниции». Копирование без ссылки на источник запрещено. Поддержите проект и получите доступ к эксклюзивным бонусам, подписавшись на:

• Патреон (для карт, выпущенных не в России)
• Бусти (для российских карт)

Наши каналы:

• Сайт
• Telegram-канал
• YouTube-канал
• Психологические консультации от Клиники Чистых Когниций

Международное коммуникационное агентство LAMPA и платформа для онлайн-знакомств Twinby решили выяснить, грозит ли реальным отношениям цифровой соперник. Совместное исследование* зафиксировало неожиданный тренд: для 42% активных пользователей общение с ИИ стало ежедневной практикой, и за этим стоит не только поиск информации.

Целью исследования был поиск ответа на провокационный вопрос: может ли в перспективе ИИ-ассистент стать идеальным партнёром для человека? Результаты показали, что искусственный интеллект уже давно перестал быть только инструментом. Он превратился в полноценного участника приватной жизни: для 38% он служит источником личной поддержки, для 29% — пространством для рефлексии, а каждый десятый и вовсе использует его, чтобы симулировать живое общение.

Женщины ищут понимания, мужчины — решений, одинокие — диалога

Запросы к ИИ различаются в зависимости от пола и семейного статуса. Женщины чаще используют его для эмоциональной поддержки (41%) и самопознания (32%). Мужчины в первую очередь решают с его помощью практические задачи (43%) или обращаются для развлечения (19%). Также показательна разница между теми, кто состоит в отношениях, и одинокими. Свободные люди чаще ищут в ИИ поддержку (45%), рефлексию (45%) и общение (22%).

Доверие без осуждения: почему ИИ узнаёт сокровенные тайны

Более половины опрошенных (55%) заявили, что могут доверить ИИ личную информацию, которую сложно рассказать даже близким. 25% ценят то, что «он не осудит и никому не расскажет» (этот аспект особенно важен для мужчин), а 20% — то, что ИИ предложит решение «без лишних эмоций».

Высокий уровень доверия к ИИ объясняется прежде всего психологической безопасностью, которую он даёт. Раньше человек тоже искал ответы — в статьях, форумах, чужих историях, — но почти всегда сталкивался с фрагментарностью и ощущением, что это «похоже, но не про меня». ИИ же отвечает на конкретный запрос здесь и сейчас, сочетая персонализацию, поддержку и структурированное объяснение, что снижает тревогу и создаёт ощущение, что тебя правда услышали. Для психики это важный момент: человек получает отклик без риска осуждения, без социальных последствий и без необходимости справляться с чужими эмоциями. Поэтому ИИ часто воспринимается как безопасное пространство для рефлексии и разговора о сложном — особенно у тех, кто одинок или не чувствует возможности обсудить личное с близкими.

— комментирует Лариса Каравайцева, психолог платформы Twinby

ИИ как советник в любви и редактор конфликтов

Искусственный интеллект стал полноценным участником разговоров о личной жизни — почти 40% респондентов уже обсуждают с ним отношения и конфликты. Показательно и вовлечение молодежи 18–24 лет: каждый второй использует ИИ как советчика по отношениям, каждый четвёртый — «выговаривается». Люди в отношениях, живущие вместе, реже обсуждают с ИИ свои социальные связи, но в два раза чаще используют его как редактора для сложных диалогов с партнёром.

Мы наблюдаем рождение феномена «цифрового доверенного лица» — ИИ становится безопасной средой, где можно без страха осуждения или сплетен обсудить слабости и сложности в отношениях. Это становится своего рода психотерапевтической практикой, доступной круглыми сутками. Это крайне важно для поколения, которое выросло в диалоге с технологиями.

— комментирует Варвара Никифорова, менеджер по коммуникациям международного коммуникационного агентства LAMPA

Преимущества «цифрового плеча»: доступность, терпение и такт

Россияне чётко обозначили преимущества цифрового общения. На первом месте — круглосуточная доступность и мгновенный отклик (56%). Далее идут непредвзятость (41%), безграничное терпение (29%), спокойствие и такт (27%).

Показательно, что почти треть (30%) пользователей хотя бы раз ловили себя на мысли, что «ИИ понял их чувства или ситуацию лучше, чем люди». Это создаёт парадоксальную, но уже привычную реальность, где понимание можно найти у алгоритма.

Несмотря на глубокую интеграцию ИИ в приватную сферу, около 70% россиян скептически относятся к возможности возникновения романтических или дружеских отношений человека с ИИ в будущем. Их мнения делятся почти поровну: одни считают это иллюзией и тоской по недостижимому идеалу, другие — опасной деградацией человеческих связей.

Однако уже сегодня каждый десятый уверен, что романтические или дружеские отношения человека с ИИ в будущем — неизбежны, и мужчины разделяют эту точку зрения чаще, чем женщины.

*В исследовании приняли участие около 1500 пользователей сервиса Twinby из всех регионов России.

LAMPA — международное коммуникационное агентство, специализирующееся на брендинге, запуске новых проектов и продуктов, креативных интеграциях, нестандартных ивентах и антикризисном PR. В 2024 году «Рейтинг Рунета» добавил LAMPA в ТОП-3 агентств по услугам PR-сопровождения компаний и в ТОП-10 digital-подрядчиков крупнейших компаний. А жюри XXVI Международного фестиваля рекламы и маркетинговых коммуникаций Silver Mercury наградило #lampateam в номинации «Лучшее некоммерческое мероприятие».

Twinby — приложение для поиска партнёров на основе психологической совместимости, запущенное в 2023 году. В отличие от классических приложений, Twinby строит мэтчи на основе психологии и тестов личности. Чтобы подобрать потенциальных партнёров, пользователю предлагается пройти несколько психологических тестов, включая опросы, основанные на известных моделях личности. Исходя из результатов, алгоритм оценивает уровень совместимости между пользователями. Месячная аудитория — около 1,6 млн человек.

Материал подготовлен медиапроектом «Чистые Когниции». Копирование без ссылки на источник запрещено. Поддержите проект и получите доступ к эксклюзивным бонусам, подписавшись на:

• Патреон (для карт, выпущенных не в России)
• Бусти (для российских карт)

Наши каналы:

• Сайт
• Telegram-канал
• YouTube-канал
• Психологические консультации от Клиники Чистых Когниций

Каждый день мы принимаем десятки, если не сотни решений: что надеть, что приготовить, стоит ли отвечать на сообщение прямо сейчас. Это кажется мелочами, но к вечеру мозг перегружается, и более важные вопросы откладываются на потом, например, смена работы или отпуск. В статье разбираемся, что с нами происходит во время принятия решений, как это связано с прокрастинацией и тревогой, а главное — как справиться с парадоксом выбора.

Принятие решений — когнитивный процесс, во время которого мы оцениваем альтернативы, взвешиваем плюсы и минусы, прогнозируем последствия и выбираем действие. Это было критично для выживания в древности: в условиях ограниченных ресурсов и постоянных угроз правильный выбор повышал шансы на выживание и размножение. Даже простые механизмы, такие как страх перед неизвестным и предпочтение знакомого, помогали избегать смертельных ошибок, формируя основу современных когнитивных процессов [1]. Но в нынешнем мире с его разнообразием и тысячами вариантов мозг перегружается. Исследования показывают, что пандемия, удалённая работа и неопределённость усилили эти ловушки, повысив стресс, импульсивность и трудности в выборе [2].

Парадокс выбора

Представьте, вы заходите в кофейню с меню на 10 страниц: кофе, латте и капучино, сиропы, без молока, холодный и горячий. Стоите, читаете, сравниваете и в итоге берёте американо. А потом думаете: «А вдруг раф был бы вкуснее?». Больше вариантов — больше свободы?

Кажется, что чем больше возможностей, тем лучше, но на деле мы ощущаем давление и страх упустить идеальное. Парадокс выбора показывает, что многообразие истощает. Это нормальная реакция мозга, который не создан для бесконечных сравнений. Мы можем держать в голове в среднем 4-5 вариантов одновременно. Больше опций вызывают перегрузку: мысли скачут, тревога усиливается, решение откладывается или принимается импульсивно [3].

Классический пример парадокса выбора — эксперимент американского психолога Барри Шварца, который он провёл в супермаркете [4]. На одном дегустационном стенде выставили 6 видов джема: клубничный, малиновый, апельсиновый и несколько редких, но понятных вкусов. На соседнем — 24 вида, включая экзотику вроде имбирного, лавандового и даже с чили. Люди чаще подходили к большому ассортименту, потому что он выглядел привлекательнее и обещал «найти что-то особенное». Они пробовали больше вкусов, обсуждали, сравнивали, но когда дело доходило до покупки, всё менялось: с маленького стенда джем уносили в 30% случаев, а с большого — в 10 раз реже. Люди утопали в сомнениях — «этот слишком сладкий, тот острый, а вдруг дома никому не понравится, и деньги на ветер?». Страх сделать ошибку и мысли о возможном «лучшем» варианте парализовали действие [4].

Дети и парадокс выбора

1. Маленькие дети 2–3 года: чем больше, тем лучше. В исследовании протестировали 100+ тодлеров, чтобы понять, как выбор влияет на детей этого возраста. Учёные проверяли, предпочитают ли малыши выбрать из нескольких вещей или взять единственную предложенную [5].

Детям сказали, что они будут играть в игру и выбирать наклейки с животными. Ребёнку показывали разворот страницы, где с одной стороны была одна наклейка, с другой — много наклеек: в первом эксперименте от 2 до 26 штук, во втором — до 53. Затем их спрашивали: «Ты хочешь выбрать эту или одну из этих?». В итоге малыши предпочитали выбирать из большого количества наклеек в 70% случаев. Они видели в этом игру, а не проблему — у них не отмечалось перегрузки выбором.

2. Дети 7-10 лет: чем больше, тем сложнее. В работе объединены данные из нескольких исследований с сотнями детей [6]. Здесь наборы поделили на два типа: маленький — до 6 вариантов, и большой — до 18 вариантов.

Исследование показало, что дети младшего школьного возраста уже могут сравнивать и жалеть о не выбранном. Удовлетворённость первоначальным выбором зависит от уровня развития исполнительных функций и когнитивных способностей. При более высоких когнитивных способностях больший набор повышает удовлетворённость и ощущение контроля. Детей же с более низкими когнитивными способностями относительно возрастной нормы большой ассортимент чаще демотивирует, снижает удовлетворённость и вызывает стресс. Эта тенденция усиливается к подростковом возрасту [6].

В 2–3 года мозг фокусируется на исследовании мира, а не на идеальном выборе. Это объясняет, почему тоддлеры в магазинах хватают всё подряд. Поэтому родителям и воспитателям стоит давать малышам много игрушек — это развивает, а не пугает. Но к младшему школьному возрасту выбор лучше ограничивать.

Эти эксперименты подчеркивают, что парадокс выбора «включается» постепенно в процессе развития [5].

Усталость от решений

Понятие «усталость от решений» стало известно благодаря исследованиям американского социального психолога Роя Ф. Баумайстера. Он разработал эту концепцию в рамках исследований по истощению эго (ego depletion) и самоконтролю в 1990-х годах. Баумайстер считал, что последовательное принятие решений истощает ресурсы воли, что приводит к ухудшению качества последующих решений, импульсивности или избеганию выбора [6].

Сегодня усталость от решений рассматривается комплексно, учитывая мотивационные, когнитивные, физиологические и контекстуальные факторы [7]. Эта концепция основана на эмпирических исследованиях, проведённых в 2020–2025 годах — они подчёркивают важность её применения в здравоохранении, лидерстве и повседневной жизни. Хотя ранние работы Баумайстера связывали усталость с ограниченными ресурсами самоконтроля, аналогичными мышечному утомлению, современные исследования показывают, что их эффект не всегда воспроизводим и может объясняться сдвигами в мотивации, внимании или даже биологическими маркерами: уровнем глюкозы или гормонов стресса [7].

Примеры из жизни:

• Час листаешь каталог в Netflix, и в итоге бросаешь, потому что нет ничего толкового. А если выбирать вдвоём или компанией, процесс затягивается ещё сильнее: вроде бы фильмов море, обсуждаете, спорите, но в итоге сдаётесь и либо включаете что-то старое и проверенное, либо уже ничего не смотрите.
• На Tinder без фильтров свайпаешь сотни анкет, устаёшь, а свиданий — ноль. Слишком большое количество кандидатов приводит к перегрузке выбором и влияет на самооценку — неудача списывается на собственные недостатки [9].

Парадокс учит: качество важнее количества. Шварц делит людей на «максимизаторов», которые ищут идеал и страдают, и «довольствователей», которые выбирают достаточно хорошее [4].

Чтобы сэкономить время и силы, Шварц советует: [4]

1. Пользоваться правилом «достаточно хорошо»: выбирайте нормальное, а не идеальное.
2. Использовать фильтры заранее: «нужен свитер чёрный, до 3000, шерсть».
3. Ставить себе дедлайн: «выберу за 5 минут».

Серьёзные последствия

Многократное принятие решений истощает исполнительные функции и умственные ресурсы, и это может повлиять на наши последующие решения. Израильские учёные проанализировали 1112 решений судей по условно-досрочному освобождению в трёх тюрьмах Израиля. Исследователи заметили, что доля положительных решений в пользу условных сроков или УДО резко падала с 65% до 0% непосредственно перед перерывами на еду. Это объяснялось влиянием голода и усталости на когнитивные ресурсы судей: в таком состоянии они склонялись к более простому и строгому решению — отклонить просьбу заключенного. Но сразу после перерывов ресурсы восстанавливались и положительные решения возвращалась к отметке в 65%. Эти результаты вызвали дискуссию о роли физиологических факторов в правосудии [10].

Другое исследование о влиянии усталости от решений в медицине провели учёные в США. Они проанализировали более 21 000 визитов пациентов с острыми респираторными инфекциями, при которых назначение антибиотиков часто не нужно. Выяснилось, что вероятность назначения антибиотиков без показаний росла в течение рабочего дня: на 1% во втором часу, на 14% в третьем и на 26% в четвертом по сравнению с первым часом — врачи чаще выбирают вариант выписать рецепт, чтобы избежать лишних усилий [10].

Таким образом накопление усталости приводит к сдвигу в сторону «простых» решений, эффект ослабевает после перерывов или в начале дня. Концепция подтверждена последующими обзорами и подчеркивает важность расписания смен для снижения ошибок и избыточного использования антибиотиков.

Как это применять в жизни

1. Принимайте важные решения в первой половине дня, когда энергии больше. Планируйте день с вечера, делайте меньше выборов на ходу, придерживайтесь предсказуемости.
2. Создавайте рутины: например, фиксированное меню на неделю, сон в одно время.
3. Делайте перерывы для восстановления: после 3–4 решений — 5–10 минут чаепития, прогулки или отдыха.
4. Делегируйте: пусть партнёр решает, что приготовить на ужин по чётным дням, дети выбирают одежду сами (из 3–4 вариантов) — это сохранит вашу энергию.

Связь с прокрастинацией, депрессией и тревогой

Прокрастинация знакома многим из нас. Мы можем понимать, что чем дольше тянуть с выполнением задачи, тем хуже будет потом — дедлайны сожмутся, качество пострадает, самобичевание усилится. Однако в момент выбора «сделать сейчас или потом» мы ищем быстрый выход [11]. Согласно профессору психологии и исследователя прокрастинации Тимоти Пичила, прокрастинация — одно из типичных последствий усталости от решений: после множества выборов за день исполнительные функции мозга истощаются, и даже простая задача начинает казаться угрозой. Тогда мы откладываем дело на потом — делаем временный выбор, чтобы получить мгновенное облегчение и избежать негативных эмоций. Это работает, но ненадолго, потому что дальше приходит вина за бездействие, тревога усиливается и заставляет нас снова прокрастинировать. Таким образом, модель Пичила описывает прокрастинацию как замкнутый цикл [11].

Исследования показывают: чем больше выборов, тем чаще мы ничего не делаем. Особенно тяжело людям с хронической депрессией и тревогой — застревание в этом цикле у них происходит чаще [12]. Принятие решений требует детального представления о задаче, что помогает планировать [13]. Симптомы депрессии и тревоги связаны с ухудшением показателей рабочей памяти и способности к планированию, поэтому выбор становится сложнее. В результате люди прибегают к упрощённым стратегиям, что приводит к принятию менее оптимальных решений.

Перфекционизм подливает масла в огонь: мысль «если я выполню задачу неидеально, лучше не начинать» парализует действия. Перфекционисты часто застревают в бесконечном поиске лучшего варианта или момента, что приводит к прокрастинации. При этом потенциальная потеря — риск неидеального результата, критика или разочарование в себе — ощущается болезненнее, чем возможный выигрыш: удовлетворение от успеха или похвала [4]. Снизить прокрастинацию в таком случае помогает постановка несложной, достижимой цели, потому что это возвращает ощущение контроля и снижает страх [11].

Примеры из жизни:

• Учёба. Студент видит 10 вариантов курсов и думает: «Если выберу не тот — это конец». Месяц листает отзывы, потом в панике берёт ерунду. Тревога и злость на себя растут.
• Смена работы. «Резюме отправить? Если откажут, станет хуже». Продолжаешь сидеть на нелюбимой работе — копится раздражение, ухудшается сон.
• Уборка. «Перенесу на завтра». Пространство давит, настроение ухудшается — цикл прокрастинации не размыкается.

Что делать

1. Правило пятиминутного старта. Начните выполнять задачу ровно в течение пяти минут, не думая о результате. Скорее всего вы втянетесь и продолжите дольше, потому что первый шаг — всегда самый страшный. Не втянуться — тоже нормально!
2. План «если, то». Заранее решите: «Если наступит 10 утра, то я открою сайт и посмотрю описание одного курса». Конкретное условие и действие упрощают выбор и снижают тревогу.
3. Запишите свою тревогу на бумаге. Напишите худший исход событий и оцените его вероятность. Такой разбор делает страх видимым и помогает взглянуть на выбор более реалистично.
4. Маленькие шаги с обязательной похвалой. Сделайте один крошечный шаг, например, отправьте одно резюме и сразу похвалите себя: «Молодец, я это сделал_а». Похвала даёт мозгу дофамин и закрепляет успех.
5. Дыхание по схеме 4-6. Вдохните на счёт четыре, выдохните на счёт шесть. Одна минута такой практики снижает физическое напряжение и возвращает контроль.
6. Ищите поддержку. Расскажите о задаче другу, запишите мысли в дневник или обратитесь к психологу, если никак не можете разорвать круг прокрастинации. Взгляд со стороны помогает выбраться из ловушки.

Феминистская оптика

Гендерные роли поддерживают системное неравенство — общество по-прежнему возлагает на женщин функцию «менеджера домашнего хозяйства». Исследование на основе опроса 3000 американских родителей показало: матери сообщают, что берут на себя 71% когнитивной нагрузки, связанной с работой по дому, включая заботу о детях и планирование семейных праздников, по сравнению с 45% у отцов. Разрыв особенно велик в ежедневных задачах: 79% у матерей и 37% у отцов [14].

В результате такой нагрузки женщины сталкиваются с парадоксом выбора, усталостью от решений, тревогой и прокрастинацией, а сил на личные цели или карьеру остаётся мало. Идея свободы выбора оказывается мифом, потому что их жизнь зажата между работой, детьми и попытками отдохнуть. При этом инфраструктурная поддержка женщин часто отсутствует: рабочие графики редко учитывают необходимость совмещения оплачиваемого и неоплачиваемого труда, меры социальной защиты и отпусков по уходу за ребёнком чаще ориентированы на краткосрочную поддержку и предполагают, что главная ответственность остается на женщине. Кроме того, зарплаты женщин в среднем ниже. Подобные эффекты нельзя рассматривать только как индивидуальные трудности — они отражают действие патриархальных структур, которые неравномерно распределяют ответственность.

Гендерные различия в усталости

Домашний труд не является однородным и включает разные типы задач. Различают главные и эпизодические домашние обязанности. К главным относят задачи, которые выполняются регулярно, они необходимы для повседневного функционирования семьи и не подлежат отсрочке. Например, приготовление пищи, покупка продуктов, мытьё посуды, уборка и стирка. Эпизодические обязанности, напротив, выполняются реже и могут быть отложены. К ним относятся садоводство, мелкий ремонт, а также управление семейными финансами. Таким образом, у женщин чаще наблюдается хроническая усталость: она накапливается от десятков повседневных мелочей. А у мужчин — эпизодическая: от одной-двух больших задач, например, выбора машины или проекта на работе [14].

Заключение

Принятие решений требует баланса между логикой, эмоциями и внешними обстоятельствами. Усталость от решений, прокрастинация и тревога — естественные реакции на перегрузку. Современная жизнь с бесконечными опциями и ролями усиливает эти ловушки, особенно у женщин, на которых часто ложится невидимая ментальная нагрузка.

Это можно изменить: ограничивайте варианты, создавайте рутины, начинайте с малого, делегируйте. И помните: идеального выбора не существует, но он и не нужен. Чтобы жить легче, радостнее и осознаннее, достаточно просто хорошего.

Текст: Марина Сингх, психологиня

Редактура: Екатерина Федотова, Анна Ткаченко

Источники

1. https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC4451179/
2. https://www.mdpi.com/2076-3425/13/5/793
3. https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/11515286/
4. Парадокс выбора. Как принимать решения, о которых мы не будем жалеть, Б. Шварц
5. https://www.frontiersin.org/journals/developmental-psychology/articles/10.3389/fdpys.2023.1317426/full
6. https://papers.ssrn.com/sol3/papers.cfm?abstract_id=3494392&referrer
7. https://doi.org/10.1037/0022-3514.74.5.1252
8. https://psyjournals.ru/journals/exppsy/archive/exppsy_2020_n4.pdf
9. https://www.sciencedirect.com/science/article/pii/S0747563221003009
10. https://www.pnas.org/doi/full/10.1073/pnas.1018033108
11. https://files01.core.ac.uk/download/42613080.pdf
12. https://www.frontiersin.org/journals/psychiatry/articles/10.3389/fpsyt.2025.1624094/full
13. https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC3809321/
14. https://onlinelibrary.wiley.com/doi/10.1111/jomf.13057

Материал подготовлен медиапроектом «Чистые Когниции». Копирование без ссылки на источник запрещено. Поддержите проект и получите доступ к эксклюзивным бонусам, подписавшись на:

• Патреон (для карт, выпущенных не в России)
• Бусти (для российских карт)

Наши каналы:

• Сайт
• Telegram-канал
• YouTube-канал
• Психологические консультации от Клиники Чистых Когниций