В данном материале из трёх частей преподаватель Илья Розов рассматривает процесс горевания и работу с ним в АСТ. В первой части Илья затрагивает исследования эффективности АСТ, а также характеристики горя, его виды и последствия. Во второй — будет показана работа в АСТ с гореванием на примере конкретного кейса. Третья часть — перевод исследования, в котором специалисты, работающие с горем, делятся, как АСТ может быть полезна для таких запросов.

АСТ в работе с гореванием на примере конкретного кейса

Мэри — 52-летняя женщина европеоидной расы. Она рассказывает своему консультанту, что недавно переехала в новый город — когда её младший сын съехал. Она мать-одиночка, которая заботилась о троих детях после того, как её муж ушёл 10 лет назад. С тех пор они не общались. Мэри была недовольна своей работой, уволилась после 20 лет в компании и нашла новую работу в другом штате. Женщина решила, что раз детей больше нет дома, она может начать новую жизнь.

После переезда два года назад она начала испытывать приступы депрессии, сопровождающиеся плачем. У неё пропала мотивация заниматься тем, что раньше приносило удовольствие. Мэри была обеспокоена своим положением и обратилась за медицинской помощью. Врач сказал, что с ней всё в порядке; он посоветовал ей гулять и знакомиться с новыми людьми. Она спрашивает психолога, не сходит ли она с ума; когда-то она была очень счастливым человеком, любившим жизнь. Она также рассказывает, что всегда была экстравертом, но теперь выходит из дома только на работу.

Запрос: на вопрос о том, что привело её к психотерапевту, Мэри отвечает, что начала играть в азартные игры и тратить и слишком много денег. До того, как дети съехали, у неё никогда не было с этим проблем. Изначально она начала играть в бинго, чтобы выйти из дома и познакомиться с людьми.

В последнее время она почти каждый день ходит по магазинам и в казино. Мэри плачет, когда рассказывает психологу, что ей с трудом удается оплачивать аренду жилья каждый месяц, несмотря на высокооплачиваемую работу. Она пыталась избегать трат, но начинает плакать, когда не занимается подобными вещами. Она обеспокоена и хочет получить помощь.

Ниже мы пройдемся по основным процессам клиентки — помните, что это не руководство, которому нужно следовать неотрывно. Каждый кейс и работа с горем будут индивидуальным.

Осознанность поможет Мэри установить контакт с настоящим моментом — замечать свою грусть, скорбь и любые другие чувства, не выбирать избегание, а использовать движение навстречу этим чувствам. Когда она играет в игры, она может не замечать свою грусть и само желать играть. Но осознанность может ей помочь сделать технику СТОП: заметить грусть и выбрать поведение.

Принципы ACT поддерживают постоянный непредвзятый подход к личным или явным переживаниям скорбящих клиентов. Они способствуют полному присутствию в переживании или нахождению в моменте вместе с болью клиента. Это ещё больше подкрепляет просьбу к Мэри принять своё переживание. Консультант помогает ей взглянуть на своё переживание с непредвзятой точки зрения, не навязывая свои ценности. Основной процесс присутствия позволяет Мэри соприкоснуться с переживанием горя, а также довериться связи со своим консультантом и самому процессу консультирования.

Принятие. В рамках ACT предполагается, что попытка контролировать ситуацию проблематична. Поскольку горе естественным образом связано с чувством утраты, клиенты могут пытаться контролировать переживание через избегание. Контроль может казаться эффективным решением, поскольку его потеря может казаться непостижимой. Мэри боится присутствовать в настоящем моменте, потому что опасается, что потеря причинит боль. Она избегает переживания горя. Для Мэри принятие не означает, что она смирилась с уходом детей, это означает, что она принимает ситуацию, даже если ничего не может с этим поделать и изменить.

Когнитивное разделение. Эти методы направлены на изменение способа взаимодействия клиентов с нежелательными мыслями и другими личными событиями. Теоретический фокус когнитивного разделения направлен на использование языка; в частности, на то, как клиенты используют язык, который подкрепляет ловушки, такие как обоснование, эмоциональный контроль и буквальное самоописание. ACT признает, что язык ограничен в способности полностью описать чей-то опыт. Это особенно верно в отношении утраты, поскольку это сложное и порой непостижимое переживание. Слова не могут в полной мере выразить утрату и горе.

Стремясь использовать стратегии для нейтрализации внутренней речи, консультант сначала помогает Мэри осознать этот диссонанс. Мэри понимает, что у неё возникают мысли, которые почти не выражают её горе. Мы можем заметить правила, например: «Если я заплачу, то я совсем сломаюсь». Разделяясь с правилами, которые поддерживают избегание горя, мы можем соприкоснуться со своими чувствами.

Селф как контекст. Селф как контекст определяется тремя показателями: концептуализированное «Я», Я как процесс и Я как перспектива. В этом процессе консультант просит Мэри заглянуть внутрь себя и осмыслить свой опыт горя. Этот процесс был бы невозможен без здоровой дистанции. Таким образом, осознание того, что её мысли были неточными, помогает Мэри лучше понять себя, что потенциально может вызвать стресс. В ходе этого процесса консультант пытается нормализовать происходящее с ней во время сеанса и процесс переживания горя. Кроме того, он объясняет Мэри, что самосознание как контекст формируется на основе опыта, а не логики.

Ценности. Ценности — это основа для будущего. Ценности, как описывают Хейс и др. (2006), — это «выбранные качества целенаправленного действия, которые никогда нельзя получить в виде объекта, но которые можно воплощать в жизнь ежеминутно». Это требует от Мэри определения своих ценностей. После этого, Мэри может проложить путь для развития своего опыта переживания горя в контексте своих будущих целей. Без определения ценностей Мэри может иметь лишь минимальное представление о своих идеалах. В этом процессе крайне важно, чтобы она определила, что именно она ценит как поведенческую траекторию. Это можно сделать, не избегая столкновения с прошлым или настоящим опытом переживания горя. Консультант выступает в роли проводника, помогая ей ориентироваться в желаниях и ценностях на будущее.

Целенаправленные действия. Наконец, ACT использует ценности, определенные клиентом, для разработки моделей будущих действий. Эта техника похожа на традиционную поведенческую терапию, за исключением предыдущих стратегий, которые затрагивают проблемы, более характерные для горя. ACT использует некоторые традиционные поведенческие методы изменений, такие как домашние задания, краткосрочные и долгосрочные цели, а также преодоление психологических барьеров. Чтобы быть целеустремленной, Мэри будет последовательна в своих действиях независимо от реальных или предполагаемых последствий. Это не означает, что она не будет периодически переоценивать цели и ценности. Однако это означает, что она готова преодолевать барьеры, противоречащие её целям. Консультант использует метафоры для описания несоответствия между ценностями и действиями, чтобы преодолеть и разрешить амбивалентность.

Терапия принятия и ответственности — это процесс. Мэри может начать избегать негативных реакций, потому что это кажется ей более естественным. Клиенты, пережившие травматическое прошлое, могут бояться триггеров, которые вызывают болезненные воспоминания. В случае Мэри, она борется с чувством вины, особенно в связи с пережитой утратой. С опорой на открытость своим чувствам мы можем ей помочь установить связь с настоящим моментом и двигаться к своим ценностям.

Текст: Илья Розов

Редактура: Екатерина Федотова

Источники

1. https://manifold.counseling.org/read/using-acceptance-and-commitment-therapy-to-negotiate-losses-and-life-transitions/section/10042645-7fa4-4751-b317-bb3045e7dd5c

Материал подготовлен проектом «Терапия Принятия и Ответственности». Копирование без ссылки на источник запрещено. Поддержите проект и получите доступ к эксклюзивным бонусам, оформив:

• донство во ВКонтакте
• подписку в Telegram

Другие наши каналы:

• Сайт
• Telegram-канал
• YouTube-канал
• Психологические консультации от Клиники Чистых Когниций

В конце мая вышли последние серии «Эйфории» — сериала, который смело исследует уязвимость и травмы. Иногда детализированность и откровенность некоторых его сцен вызывают желание отвернуться — последний сезон не стал исключением и с первых минут погрузил зрителей в мрачную сторону наркопотребления, насилия и личностных кризисов.

За эту честность сериал и любят, и осуждают. Но удаётся ли «Эйфории» говорить о сложных темах, не уходя в излишнюю эстетизацию и романтизацию? Или это — неизбежная часть репрезентации ментального здоровья в массовой культуре? Поговорили об этом с психологом и главным редактором ЧК Антоном Вотриным.

Как изменился сериал к третьему сезону

В новом сезоне фокус смещается с переживаний героев на их внешние проявления. Внутренние конфликты больше не ограничиваются личной рефлексией — они напрямую влияют на жизнь и решения повзрослевших персонажей. Так история главной героини Ру (Зендея) теперь строится больше на расплате за зависимость, а не на её эмоциональном состоянии. Линия Кэсси (Синди Суини) показывает, как потребность в любви перерастает в одержимость её поиском и саморазрушение, которое влияет на всех вокруг. Режиссёр сериала Сэм Левинсон подтверждает, что в третьем сезоне не было цели углубиться во внутренний мир персонажей: «Мы хотели увидеть, как они [герои] существуют в этом мире и в жизни» [1].

Третий сезон также затрагивает проблему опиоидной эпидемии в Америке, делая акцент на фентаниле [2]. На этот выбор повлияла трагедия, которая произошла между съёмками: в 2023 году от случайной передозировки смертельной комбинацией наркотиков, включая фентанил, умер актёр Ангус Клауд, игравший Феско. Сегодня в США от передозировки этим синтетическим опиоидом ежедневно умирает 200 человек [3]. «Во многом сквозной темой этого [сезона] стал фентанил, но также и потеря близких, то, как смерть придаёт жизни смысл — через неё мы осознаем, насколько ценно наше время на этой Земле», — говорит режиссёр [4].

Почему показывать ментальные проблемы в массовой культуре важно

Изменения в последнем сезоне и их связь с социальными проблемами даёт зрителям возможность не только наблюдать за героями, но и рассуждать о сложных темах. В этом контексте «Эйфория» становится частью дискуссии — исследователи отмечают, что сериал способен повлиять на отношение молодого поколения, прежде всего зумеров, к проблеме наркопотребления и вызвать сочувствие к тем, кто живёт с зависимостью [5].

«Массовая культура — способ диалога с обществом и возможность рассказать о социальных феноменах на большую аудиторию. О ментальных проблемах, болезнях и других сложностях, с которыми сталкиваются люди. Она подсвечивает и помогает осмыслить эти проблемы, и тем самым снижает стигму вокруг них», — считает Антон.

Один из наиболее действенных способов снижения стигматизации — знакомство или общение с человеком с ментальным расстройством. Но это может происходить и через наблюдение за героями. Подобный опыт помогает сделать проблему более понятной и менее пугающей, а также влияет на более успешное лечение расстройств [6].

Благодаря такой репрезентации, по мнению Антона, люди начинают нормализовывать чувства, лучше понимать свои переживания и опыт близких. Например, истории персонажей Кэсси и Кэт (Барби Феррейра) могут помочь понять состояние человека, у которого есть трудности с восприятием собственного тела или расстройство пищевого поведения.

«Видимость проблемы влияет на готовность общества её обсуждать. Чем заметнее она становится, тем проще её решать активистам, исследователям, журналистам и даже политикам», — добавляет Антон.

Однако массовая культура может как содействовать уменьшению стигматизации, так и наоборот — усиливать её.

Можно ли избежать романтизации ментальных проблем

GQ назвал сюжет третьего сезона «поворотом в сторону тьмы». Сериал пытается честно показать последствия зависимости, насилия и эксплуатации — но за это его и критикуют [7]. The Guardian писал, что герои «Эйфории», ранее противоречивые и уязвимые, кажется, стали объектами зрелища и провокации. И первые эпизоды третьего сезона правда шокируют: зритель наблюдает за изнанкой наркоторговли, смертью от передозировки и процессом съёмок эротического контента [8].

Яркость, визуал и клиповый монтаж выглядят эстетично — из-за этого, как считает Антон, и может показаться, что сериал делает из проблем зрелище и романтизирует их. Однако, как продолжает психолог, романтизация не всегда поддаётся контролю со стороны создателей. Даже если показать проблему максимально правильно и реалистично — это не гарантирует, что часть аудитории не начнёт подражать персонажам и идеализировать их.

«Режиссёры здесь уже не властны — это происходит само собой. И это необязательно плохо: так проходит процесс переработки искусства и его осмысления. Здесь важен не запрет подобной реалистичности, а открытая общественная дискуссия вокруг проблем и обсуждение понятных способов получить помощь», — продолжает он.

Надо ли называть диагнозы

Стоит понимать, что «Эйфория» — не пособие или документальный фильм, а художественное высказывание. Её точность, говорит Вотрин, не в диагнозах, а в сильной актёрской игре. Благодаря ей убедительно показаны такие феномены как созависимость и токсичная маскулинность, семейные проблемы, стыд и давление соцсетей, а также проблемы наркопотребления, тревоги и депрессии.

«Мы видим проблемы не с психиатрической или психологической точки зрения, а через переживания героев, их диалоги и поступки — это добавляет реалистичности, ведь человек всегда шире, чем диагноз. Зритель видит людей, которым тяжело, которые пытаются справляться с болью, иногда избегают её. И это тоже приближенно к жизни, ведь мы пытаемся делать также: учимся справляться с болью, дискомфортом и проблемами. Такой подход позволяет увидеть себя в героях, провалидировать свои чувства и нормализовать их. Возможно, задуматься и решить, что стоит поработать со специалистом», — считает Антон.

Реалистичность «Эйфории» прослеживается и в отказе от простых решений. Ментальные проблемы в ней показаны как широкое социальное явление, разрешить которое удаётся не всегда. Мрачный финал показывает, как нежелание обращаться за помощью и криминогенная среда могут привести к тому, что человек теряет здоровье и постепенно разрушается. И это, по мнению Антона, тоже часть нашей реальности.

Текст: Саша Зорина, журналистка
Комментарии: Антон Вотрин, психолог, главред Чистых Когниций
Редактура: Екатерина Федотова, Анна Ткаченко

Источники

1. https://www.thewrap.com/creative-content/tv-shows/euphoria-season-3-sam-levinson-interview/
2. https://tass.ru/obschestvo/17668545
3. https://www.forbes.ru/mneniya/531061-geopolitika-na-opioidah-pocemu-tramp-ob-avil-vojnu-fentanilu-i-pri-cem-zdes-kitaj
4. https://www.indiewire.com/features/interviews/euphoria-angus-cloud-fentanyl-impacted-season-3-1235188504/
5. Gierzynsky. A., Blaber M., Brown M., Feldman S, Gottschalk H, Hodin P, Hoechner E. The ‘Euphoria’ effect: A popular HBO show, Gen Z, and drug policy beliefs. — 2024.
6. https://www.psychiatry.org/patients-families/stigma-and-discrimination
7. https://www.gq-magazine.co.uk/article/euphoria-season-3-is-a-descent-into-hell
8. https://www.theguardian.com/commentisfree/2026/jun/02/the-guardian-view-on-euphoria-the-show-once-pushed-the-envelope-but-shock-now-seems-to-be-the-point

Материал подготовлен медиапроектом «Чистые Когниции». Копирование без ссылки на источник запрещено.

Наши каналы:

• Сайт
• Telegram-канал
• YouTube-канал
• Психологические консультации от Клиники Чистых Когниций

В данном материале из трёх частей преподаватель Илья Розов рассматривает процесс горевания и работу с ним в АСТ. В первой части Илья затрагивает исследования эффективности АСТ, а также характеристики горя, его виды и последствия. Во второй — будет показана работа в АСТ с гореванием на примере конкретного кейса. Третья часть — перевод исследования, в котором специалисты, работающие с горем, делятся, как АСТ может быть полезна для таких запросов.

Часто на своих курсах я встречаю вопрос: «Как именно терапия принятия и ответственности работает при горевании?». Кажется, что часто идеи ACT и её призма могут быть очень непонятными:

• Как работает принятие, если клиент и так горюет?
• Как работает разделение — мы же не можем сказать человеку в горе что-то вроде «мысли это просто мысли»?
• Как находиться в настоящем моменте, если всё напоминает о горе?
• Ценности и ценностные действия — как приглашать клиента к этому направлению, чтобы это не было инвалидацией?
• Селф как контекст — как говорить с клиентом о роли, идентичности и других вещах?

Начнём с исследований — в целом, быстрый поиск по рандомизированным контролируемым исследованиям показал, что у нас есть 4 исследования, посвящённых теме потери/утраты:

1. Бехруз, Б. (2015). Эффективность групповой терапии принятия и обязательств при посттравматическом стрессовом расстройстве, стилях совладания и самоэффективности у девочек с аномальным горем (DOI: 10.22075/jcp.2017.2220)
2. Дэвис, Э.Л., Дин, Ф.П., Лайонс, Г.К.Б., Барклай, Г.Д., Борн, Дж., и Конноли, В. (2020). РКИ осуществимости вмешательства в виде терапии принятия и обязательств (ACT) для преодоления горя и психологического дистресса у лиц, осуществляющих уход за пациентами паллиативной помощи. Журнал психологии здоровья, 25 (3), 322-339. DOI: 10.1177/1359105317715091
3. Алкасир, Э., Масджеди-Арани, А., Бахтияри, М., и Исфидваджани, М.С. (2024). Эффективность терапии принятия и ответственности в снижении симптомов сложного горя, тревоги, связанной с коронавирусом, и улучшении качества жизни у лиц, переживших потерю близких из-за COVID-19. Журнал образования и укрепления здоровья, 13 (1), 406. DOI: 10.4103/jehp.jehp_1372_23
4. Хан, А., Остер, Р., Юэн, Х., Дженкинс, Дж., Хокинс, Дж., и Эдвардс, Л. (2025). Терапия принятия и обязательств, проводимая с помощью видеоконференций для опекунов людей с деменцией: пилотное РКИ. JMIR Formative Research, 9, e67545. DOI: 10.2196/67545

Если кратко пробежаться, то можно заметить основные вещи:

1. АСТ может быть адаптирована для различных форматов и клиентов;

2. Выборки небольшие, поэтому нам нужно проводить больше исследований, чтобы показать, что АСТ эффективно работает в этом контексте и с этой проблемой.

Что такое горе

Горе — это глубокая эмоциональная реакция на утрату, особенно на потерю любимого человека, однако оно может включать в себя множество других потерь. Оно проявляется по-разному, включая печаль, гнев, растерянность и даже облегчение. Горе — это личный и уникальный опыт; каждый переживает его по-своему, под влиянием таких факторов, как характер утраты, индивидуальные механизмы преодоления и культурный фон.

Ключевые аспекты горя часто включают в себя:

• Чувства печали, отчаяния, вины или гнева;
• Изменения сна, аппетита и уровня энергии;
• Трудности с концентрацией внимания или принятием решений;
• Отдаление от друзей и семьи или изменения в отношениях.

Это может быть сложным и непрерывным процессом, и хотя никогда не бывает установленных сроков, иногда люди оказываются в ловушке горя и не в состоянии двигаться дальше по жизни. Ловушка может возникать по разным причинам, в том числе из-за:

• Травматических или неожиданных обстоятельств, связанных со смертью;
• Чрезмерного использования стратегий эмоционального притупления (например, посредством употребления психоактивных веществ);
• Таких эмоций, как сожаление, вина или стыд;
• Трудностей с доступом к соответствующей поддержке;
• Сложностей или напряженности отношений с умершим;
• Предыдущего негативного опыта, связанного с утратой;
• Других сложных жизненных обстоятельств, возникающих одновременно (например, смерть, приводящая к серьёзным финансовым и/или жилищным трудностям).

Обращение за поддержкой к друзьям, семье или к профессиональным психотерапевтам может помочь справиться с горем.

Виды горя

Важно отметить, что легко говорить о горе как о явлении, а не как о наборе поведенческих реакций. Но в поведенческом контексте его можно рассматривать как поведение:

• Влияние контекста утраты —кто погиб, при каких обстоятельствах, какова личная история скорбящего человека (предшествующие факторы, которые запустили горе);
• Определенная ФОРМА — мысли, чувства, физические действия (как именно проявляется горе как поведение, в том числе и внутреннее);
• Наличие ПОСЛЕДСТВИЙ — здесь важна практическая осуществимость, в том числе, если это влияет на заботу о себе, отталкивает людей и т. д. (на что влияет или к каким последствиям приводит горевание).

Горе часто описывают как переживание, у которого множество различных типов. Как и в случае с диагностическими категориями, знание этих описаний может помочь в работе. При этом важно относиться к ним с осторожностью, поскольку исследования, подтверждающие эти различия, ограничены — трудно охватить всю сложность человеческого опыта, связанного с утратой. Тем не менее, специалисту может быть полезно знать некоторые из распространённых описаний:

• Предвосхищающее горе — горе перед неизбежной утратой, часто наблюдается в случаях неизлечимой болезни. Люди начинают обрабатывать эмоции ещё до того, как произойдёт фактическая потеря.
• Проблемное горе — длительное и сильное горе, которое мешает повседневной жизни. Оно может сопровождаться постоянной тоской, трудностями в преодолении и сильной скорбью. Симптомы включают чувство пустоты, избегание напоминаний о потере и трудности в принятии утраты.
• Отложенная скорбь — скорбь, которая откладывается, часто из-за обстоятельств, затрудняющих немедленное осмысление утраты. Чувства могут всплыть позже из-за новых потерь или напоминаний.
• Горе, лишённое признания — этот тип горя не может быть открыто признан или получить социальную поддержку, например, потеря домашнего животного, выкидыш или смерть бывшего партнёра. Это приводит к тому, что люди чувствуют себя изолированными или обесцененными в своём горе.
• Коллективное горе — горе, испытываемое группой или сообществом, часто в ответ на общую утрату, такую ​​как потеря общественного деятеля, катастрофа, национальная трагедия или культурное событие.
• Хроническое горе — длительная форма горя, которая сохраняется в течение продолжительного периода, часто характеризующаяся постоянным очень высоким уровнем стресса и трудностями в дальнейшем.
• Скрытая скорбь — скорбь, которая не распознается и не выражается, часто приводя к физическим симптомам или изменениям в поведении вместо эмоционального признания. Она может проявляться в виде гнева, усталости или тревоги.

Основные характеристики горя

Иногда о горе говорят как о последовательности стадий, которые мы проходим (например, отрицание, гнев и т. д.), но сегодня большинство людей признают, что это гораздо более индивидуальная реакция. Хотя это распространенные проявления горя, большинство людей не переживают эти стадии линейно, поэтому гораздо важнее рассматривать горе как личный путь. В случае осложненного или затянувшегося горя необходим индивидуальный план лечения для его эффективного преодоления, и именно здесь терапия может быть чрезвычайно полезна.

Горе проявляется по-разному и может характеризоваться целым рядом эмоциональных, физических, когнитивных и социальных симптомов. Но как именно использовать АСТ для помощи людям с гореванием? — читайте в следующей части нашей статьи.

Текст: Илья Розов

Редактура: Екатерина Федотова

Источники

1. https://manifold.counseling.org/read/using-acceptance-and-commitment-therapy-to-negotiate-losses-and-life-transitions/section/10042645-7fa4-4751-b317-bb3045e7dd5c
2. https://contextualconsulting.co.uk/knowledge/mental-health/grief-and-act/

Материал подготовлен проектом «Терапия Принятия и Ответственности». Копирование без ссылки на источник запрещено. Поддержите проект и получите доступ к эксклюзивным бонусам, оформив:

• донство во ВКонтакте
• подписку в Telegram

Другие наши каналы:

• Сайт
• Telegram-канал
• YouTube-канал
• Психологические консультации от Клиники Чистых Когниций

Бимбо-стоицизм выглядит как очередной ироничный тренд из ТикТока, но его популярность объясняется не только удачной эстетикой. Он отражает культурные особенности последних лет: рост интереса к контенту про самопомощь, дестигматизацию психических расстройств и популяризацию идей феминизма.

В статье исследуем это явление, его истоки и связь с психологией и философией.

Что это за явление

Бимбо-стоицизм трудно назвать философией в строгом смысле. Этот феномен можно рассматривать как упрощённую и местами искажённую версию идей и механизмов, которые описаны в психологии, психотерапии, философии и феминистской литературе.

Мысль становится доступнее, но при этом теряет глубину.

Для стоиков внутренняя устойчивость была результатом серьёзной работы над собой, а в поп-версиях это часто подаётся как «не думай слишком много», «не обращай внимания на мнение других».

Как мог сформироваться бимбо-стоицизм

«Бимбо» перестаёт быть оскорблением и становится эстетикой. Раньше этот термин использовался как уничижительное обращение к женщине, которую считали привлекательной, но недостаточно умной [3]. Новые «бимбо» разрушают стереотипы и показывают, что гиперфеминность может сочетаться с интеллектом, уверенностью и самостоятельной позицией.

В процессе переосмысления термина люди стали оформлять свои идеи в целые течения с набором правил и установок: так появляется бимбо-феминизм, а потом и бимбо-стоицизм. Бимбо-феминизм начался с тренда из англоязычного интернета, который с 2020 года популяризирует ТикТок-блогерка Крисси Клапека [4].

Одно из первых видео про бимбо нового поколения Крисси снимала в образе феминной блондинки, с нарочито высоким голосом и подчёркнуто глуповатым поведением. Инфлюенсерка утверждала, что Gen Z bimbo — это персона леворадикальных взглядов, которая может быть легкомысленной, но при этом имеет высокий эмоциональный интеллект. Крисси также подчёркивала, что яркий образ — это то, что она делает не ради «мизогинного мужского взгляда», а для себя [5].

Так, постепенно это оформилось в течение бимбо-феминизма, а потом даже сформировался BimboTok [6].

Популяризаторы бимбо-феминизма спорят с тем, что люди должны заслуживать уважения и признания через строгость, серьёзность, демонстрацию высокого интеллекта или карьерные достижения. Вместо этого они транслируют: люди могут любить розовый цвет, яркий макияж, откровенную одежду, выглядеть броско и привлекательно, и это не умаляет их умственные способности. Человек остаётся личностью со своими взглядами, границами и политической позицией.

Русскоязычный бимбо-стоицизм — вариация бимбо-эстетики. Он соединил визуальный код бимбо-феминизма с идеями стоицизма и практиками из популярной психологии. Фундамент концепции остаётся прежним: девушки возвращают себе возможность выглядеть как хотят, и играют со стереотипами, доводя их до абсурда с помощью внешних образов. При этом русскоязычный и англоязычный бимбо-феминизм — не одно и то же.

Поведенческая психологиня и автор канала «Зеленая кнопка» Дарья Смородина противопоставляет эти два тренда:

Одна из основоположниц тренда — блогерка Аня Бабушка, anya_babooshka. Она рассказывает о «правилах» бимбо-стоицизма в своих роликах [7].

Аня делится, почему начала популяризировать бимбо-стоицизм и как путь подстройки под стандарты красоты стал его основой:

В видео и интервью девушка также рассказывает, что её интерес к стоицизму возник на фоне личного контекста — жизни с РАС. Идеи, которые она транслирует, связаны в том числе с опытом маскинга. Люди с нейроотличиями используют эти стратегии сознательно или неосознанно, чтобы «быть как все»: копируют мимику и интонации, заставляют себя поддерживать зрительный контакт, скрывают сенсорную перегрузку, заранее продумывают реплики и контролируют реакции [8, 9].

Так у бимбо-стоицизма появляются новые грани. Из ТикТок-тренда он становится способом описывать сложности, с которыми сталкиваются люди с диагнозами, валидировать разный опыт и искать пути адаптации — через изменение отношения к себе, более аутентичное поведение и постепенный отказ от изматывающего маскинга.

Как проявляется бимбо-стоицизм

Узнаваемые образы, яркие наряды, термины и определённый взгляд на себя и жизнь — рассмотрим атрибуты бимбо-стоика.

Установки и взгляд на мир

В основе бимбо-стоицизма лежит идея радикального принятия: мир не всегда будет удобным, справедливым и бережным. Поэтому важно не тратить силы на борьбу с тем, что мы не можем контролировать, а искать опору в том, что действительно зависит от нас — в отношении к себе и миру, границах и способах проявляться.

В одном из видео Аня Бабушка формулирует это так:

«Сестра, помни: ты дочь великой Праматери. Ты достойна по умолчанию и имеешь право отстаивать себя. И для этого тебе не надо быть лучшей… Великой Праматери никакого дела до того, сколько ты весишь и насколько ты душа компании.

Высшие силы поддержат тебя в тот момент, когда ты решишь быть главным героем своей жизни независимо от твоих исходных данных» [10].

Психоаналитик и шеф-редакторка ЧК Ольга Кравченко считает, что бимбо-стоицизм даёт женщинам право быть разными:

Внешние атрибуты и отношение к себе

Блёстки, Барби, гламур нулевых, Пэрис Хилтон, мини-юбки, стразы — эстетика, которую долго связывали с образом «глупой девчонки». Если девушка любит розовый, яркие наряды и выглядит «слишком женственно», значит, она поверхностная, легкомысленная и зависит от чужого мнения. Пытаясь дистанцироваться от стереотипа «глупой девчонки», женщины отказывались от таких атрибутов.

Бимбо-стоицизм предлагает посмотреть на это иначе. Принять розовый — не значит носить его каждый день или соответствовать какому-то образу. Скорее, это призыв перестать автоматически отказываться от того, что культура считает чисто «женским» и вернуть себе право выбирать, как выглядеть [11].

Образы

«Внутренняя бабища» как фигура опоры. Если популярная психологическая метафора «внутреннего ребёнка» связана с уязвимостью и потребностью в заботе, то «внутренняя бабища» воплощает силу, способность собраться и выдерживать давление. Бимбо-стоицизм предлагает нам мысленно возвращаться к этому образу в сложных ситуациях.

Яркие примеры таких «бабищ»: Татьяна Кравченко в образе Валентины Петровны в «Сватах» и Ирина Домнинская в роли учительницы английского в одной из серий «Ералаша» [12].

Дарья Смородина полагает, что бимбо-стоицизм помогает женщинам начать выбирать себя и вернуть то, что культура долго у них отнимала:

Ещё один характерный элемент — «тотемные животные». Женщинам предлагают соотнести особенности своего поведения и внешности с образом животного и увидеть не набор недостатков, а естественную силу.

В то время как общество заставляет человека вести себя социально приемлемо, бимбо-стоику предлагают не прятать свои отличительные черты, а найти для них естественный образ из мира животных и развивать его, ведь для зверей их внешние признаки и особенности поведения — это биологическая адаптация, а не причина для комплексов и ненависти к себе [13].

При этом в бимбо-стоицизме встречаются противоположные идеи. С одной стороны, последовательницы настаивают, что девушкам нужно принимать свою внешность, с другой, говорят, что женщина может меняться как хочет, прибегая к пластическим операциям, потому что «сестра, ты не должна никому ничего объяснять».

Для Оли Камининой, клинического психолога и pr-менеджерки Чистых Когниций, бимбо-стоицизм — это течение, которое нормализует наши отличия:

Почему это становится популярным

Популярность бимбо-стоицизма можно объяснить некоторыми психологическими и социокультурными факторами. Опишем три возможных причины.

Рост тревоги и поиск новых опор. Экзистенциальный психолог Ролло Мэй, опираясь на Кьеркегора, пишет, что тревога неотделима от свободы. Она неизбежно возникает, когда человек сталкивается с необходимостью самостоятельно определять, кем быть и как жить, — как сигнал того, что выбор реален и ответственность за него лежит на нас [14].

При этом уровень тревоги зависит не только от внутреннего состояния, но и от состояния культуры. В стабильные времена жить проще — общество предлагает понятные роли, ориентиры и ценности. Но когда общественные нормы становятся менее устойчивыми, тревога возрастает [15]. Для XXI века это особенно актуально: пандемия, изменение климата, экономическая нестабильность, угроза атомной войны — всё это порождает чувство неопределённости.

Одновременно с этим меняются и привычные социальные институты: прежние сценарии — учёба в университете, стабильная работа по специальности до пенсии, семья — перестали восприниматься как универсальные и надёжные. Формально человек стал свободнее, но на деле — сильнее дезориентирован. Эта уязвимость заставляет людей искать новые внешние опоры, чтобы справиться с трудностями.

На этом фоне становятся популярны интернет-течения и практики самопомощи, в том числе растёт интерес к упрощённым интерпретациям стоицизма, на волну которого удачно запрыгнул феномен «бимбо». Например, во время пандемии выросли продажи книг Марка Аврелия и Сенеки. А к 2024 году газета The Washington Post назвала стоицизм чуть ли не «ведущей нерелигиозной доктриной» в США [16, 17].

Однако массовая культура адаптировала философию под себя. Современный стоицизм — и бимбо-стоицизм в частности — развивается не в виде сложных рассуждений, а в формате коротких, практических советов [17]. Предлагая готовые модели поведения и простые ответы на сложные вопросы, бимбо-стоицизм превращается в способ компенсировать нехватку устойчивых ориентиров. Такие практики привлекают внимание, потому что дают людям, уставшим от неопределённости, надежду в трудные времена.

Популяризация концепта новой искренности. Диагнозы и симптомы постепенно перестают быть табу: в интернете люди собирают сообщества вокруг личного опыта и открыто говорят о том, что раньше оставалось за пределами публичного обсуждения. Онлайн-общение даёт людям с ментальными расстройствами ощущение общности, снижает чувство одиночества и помогает обмениваться способами справляться с повседневными трудностями [8, 18].

Так, в комментариях под постами про бимбо-стоицизм в ТикТоке формируется сообщество: девушки делятся историями, узнают себя в чужих рассказах, вместе ищут тотемное животное.

Форма и интонация. Стоическая философия, феминизм, психологические концепции превращаются в набор цепляющих формулировок вроде «открой в себе Прамать» и упаковываются в короткие видео и мемные картинки. Подобные мысли не требуют глубокого анализа и внутренней работы, остаются узнаваемыми и местами комичными — такая форма и помогает им распространяться.

Как это связано с психологией

Бимбо-стоицизм можно рассматривать как популярную, сильно упрощённую и местами искажённую версию идей и механизмов, которые описаны в психологии и психотерапии.

В основе лежит попытка упростить обработку опыта: не застревать в мыслях и не погружаться в тревожные сценарии. Это отчасти напоминает навыки из Терапии принятия и ответственности (ACT), где человек учится разделяться с мыслями, чтобы они меньше влияли на поведение. Но в терапии это достигается через осознанный контакт с опытом, а не через его игнорирование [19].

Установка «не усложнять» может опираться на разные механизмы — от гибкого переключения внимания до избегания. Главный критерий здесь — способность по-разному реагировать в зависимости от контекста. Если упрощение становится универсальной реакцией в любой ситуации, это существенно сужает поведение.

Бимбо-стоицизм можно рассматривать и как форму копинга, который бережёт ресурсы психики в условиях стресса, чтобы снизить интенсивность переживаний. В краткосрочной перспективе это может помогать, но при закреплении может превратиться в отрицание проблем — с рисками усиления тревоги.

Приём с «тотемным животным» — попытка снизить самокритику. Черты внешности перестают восприниматься как недостатки и становятся частью выбранного образа. Здесь работают несколько механизмов: переоценка меняет смысл признака, а не сам признак; дистанцирование даёт зазор между «я» и критическим взглядом на себя, что ослабляет автоматические негативные реакции; элемент игры упрощает контакт с внешностью.

Это может приносить облегчение, особенно если женщина склонна к жёсткой самокритике. Но если принятие держится только на образе — «я ок, пока соответствую ему» — чувствительность к оценке не исчезает и может возвращаться в ситуациях сравнения или внешней обратной связи. В более устойчивом варианте этот приём может быть промежуточным шагом, который со временем поможет чаще находить опору в себе, чем во внешнем мире.

Итоги

Бимбо-стоицизм начинался как ироничный тренд из ТикТока — и остаётся им. Но за блёстками и образом «внутренней бабищи» стоит серьёзный запрос: как оставаться собой в мире, который одновременно даёт слишком много свободы и слишком мало ориентиров.

Справляться с этим бимбо-стоицизм предлагает через простые действия: не тратить силы на то, что невозможно контролировать, искать опору в себе, отстаивать индивидуальность и находить собственные ролевые модели. В русскоязычной среде эти идеи расширились — тренд стал ещё и способом говорить о ментальных расстройствах, в частности о жизни с РАС.

С точки зрения психологии эта «философия» становится попыткой снизить тревогу и самокритику. Такая рамка может помочь мягче относиться к своей внешности и личностным особенностям, но в то же время при чрезмерном упрощении рискует увести от проблем, которые требуют внимания и внутренней работы.

Текст: Марина Похващева, редактор и обучающийся психодраматерапевт, https://t.me/marina_pohvacheva

Редактура: Екатерина Федотова, Анна Ткаченко

Источники

1. Epictetus. The Encheiridion, or Manual. Perseus Digital Library

2. Anya Babooshka. Sister, never forget who you are. YouTube

3. Oxford English Dictionary. Bimbo, n.²

4. UN-Disturbed Journal, University of Waterloo. Are We the Bimbos from Hell?

5. Chrissy Chlapecka. Exploring the Definition of a Bimbo in Gen-Z Culture. TikTok, 2020

6. BimboTok. TikTok

7. Babooshka - YouTube

8. Anya Babooshka. #autism #race #neurodifferency #asperger. YouTube Shorts

9. National Autistic Society. Masking

10. Anya Babooshka. #бимбостоицизм #бимбо #философия. TikTok

11. ABC News Australia. Gen Z is embracing the term 'bimbo' — but this time it's about empowerment, 2023

12. Anya Babooshka. #бимбостоицизм #бимбо. TikTok

13. Anya Babooshka. #бимбостоицизм #бимбо #тотемноеживотное #тень. TikTok

14. May R. The Meaning of Anxiety. 1950

15. May R. Man's Search for Himself. 1953

16. The Guardian. How stoics are speaking to locked-down readers, 2020

17. The Washington Post. Stoicism, 2024

18. Naslund J. A. et al. The future of mental health care: peer-to-peer support and social media. Epidemiology and Psychiatric Sciences, 2016

19. Association for Contextual Behavioral Science. Acceptance & Commitment Therapy (ACT).

Материал подготовлен медиапроектом «Чистые Когниции». Копирование без ссылки на источник запрещено. Поддержите проект и получите доступ к эксклюзивным бонусам, подписавшись на:

• Патреон (для карт, выпущенных не в России)
• Бусти (для российских карт)

Наши каналы:

• Сайт
• Telegram-канал
• YouTube-канал
• Психологические консультации от Клиники Чистых Когниций

Музыка, подобно языку, является универсальной частью человеческой культуры. В среднем люди тратят 20,7 часов в неделю на её прослушивание, согласно отчёту Международной федерации звукозаписывающей индустрии (IFPI) за 2023 год [1]. Как музыка влияет на наше состояние и обладает ли она терапевтическим эффектом — читайте в статье.

Роль музыки в нашей жизни 

Предполагается, что способность воспринимать музыку могла формироваться в процессе эволюции человека и его предков — человекообразных приматов. Так, некоторые исследователи считают, что они одни из немногих животных, которые способны различать её характерные составляющие: ритм, гармонию, динамику, мелодию и текст [2]. А мозг младенца уже в первые часы после рождения реагирует на музыку и способен различать её тональности [3]. Можно сказать, что музыка является универсальным стимулом, который человек способен распознавать и усваивать с самого рождения, независимо от своего опыта. 

Как способ влияния на состояние музыку начали использовать ещё в древности. Антропологи полагают, что изначально она служила только прикладным целям и сопровождала бытовые действия: например, люди пели когда готовили пищу, а также создавали ритмичные сигналы во время охоты и праздничных танцев с помощью подручных средств [4]. Это помогало передавать информацию быстро и сразу большому числу людей, укрепляло чувство общности, а во время ритуалов — погружало в медитативный транс. 

Из-за того, что музыка долго была только приложением к основной деятельности, её эффекты на состояние тесно сплетались с движением. И только в эпоху Возрождения музыка начала оформляться в самостоятельное направление искусства. В ней появились новые направления и жанры, например, классическая музыка, а позже — поп-музыка, джаз и рок. Так музыка стала объектом научного изучения и одновременно неотъемлемой частью нашей повседневной жизни. Сегодня благодаря технологиям мы можем слушать её где угодно: дома, на тренировке, в дороге или в торговом центре. Но за счёт чего мы так любим музыку? И обладает ли она терапевтическим эффектом?

Как музыка влияет на наше состояние

Хотя музыка — слуховой стимул, её эффекты выходят далеко за рамки такого восприятия. Она способна вызывать мультисенсорные реакции на когнитивном (мышление, речь, внимание, память), перцептивном (восприятие), соматическом (телесном) и поведенческом уровнях. За счёт этого при прослушивании у человека возникают сильные эмоциональные переживания.

Музыка может влиять на нас двумя способами:

1. Через активацию биологических систем

• Звуковые волны запускают высвобождение нейромедиаторов, благодаря чему после прослушивания музыки мы чувствуем подъём и внутреннюю мобилизацию. Звуковые волны вызывают колебание слуховых ворсинок, а те передают психофизических сигналы в мозг, запуская цепную реакцию с последовательным высвобождением серотонина и дофамина.
• Ритм сердечных сокращений синхронизируются со звуковыми волнами, что изменяет состояние человека — этот процесс называется ритмической синхронизацией. Предполагается, что вся метрическая музыка — с ритмом и тактом — оказывает такой эффект. В результате при прослушивании спокойной музыки человек замедляется, а весёлой и быстрой — воодушевляется. Это подобно механизму проприоцептивной обратной связи: нам становится веселее после того, как мы механически улыбаемся [5; 6].
• Прослушивание музыки может вызывать выброс дофамина за счёт чередования периодов напряжения и покоя, что улучшает настроение и придаёт силы [7]. Такой эффект связан с ритмическим вовлечением, которое порождает ожидания: это может быть предвосхищение пикового момента в песне или повторения бита. В частности, поэтому рекомендуют слушать классическую музыку — у неё сложная структура, в которой больше неожиданных поворотов, способных вызвать эмоциональный отклик.

2. Через когнитивные и эмоциональные процессы

• Мы слушаем музыку, чтобы сбросить эмоциональное напряжение или выразить чувства, которым не можем подобрать словесную форму. Тогда на помощь приходят эмоциональные тексты и мелодии, помогающие разделить состояние с кем-то и прожить его. В этом случае музыка вызывает приятные мысли, которые мозг интерпретирует как сигнал безопасности, что приводит к выбросу дофамина.
• Исследователи предполагают, что повторное прослушивание любимых мелодий из прошлого помогает укреплять самоидентичность. Это возможно благодаря мультимодальному характеру воздействия музыки и её тесной связи с воспоминаниями, особенно — с автобиографическими [8; 9]. Например, мелодия из старой игры, в которую мы долго играли, или песня из любимого школьного лагеря, вызывает образ конкретного промежутка нашей жизни. Он встраивается в наше представление о себе и создаёт ощущение связности жизни. Это особенно актуально для людей с ментальными расстройствами, при которых страдает автобиографическая память и представления о себе становятся фрагментарным, например, при депрессии и ПТСР [10; 11]. Знакомые мелодии помогают восстановить воспоминания и интегрировать их в образ «Я».
• Во время стресса музыкальная импровизация и прослушивание музыки могут помогать переключить внимание с сильных переживаний и снизить уровень напряжения. При этом результаты исследований о влиянии музыки на стресс могу зависеть от подхода исследователей. Например, работы, которые рассматривают стресс как физиологическое возбуждение, доказывают, что прослушивание музыки и музицирование способствуют снижению артериального давления, уменьшению уровня кортизола и частоты сердечных сокращений — основных физиологических маркеров стресса [12]. Исследования, которые учитывают также когнитивные и эмоциональные компоненты стресса, например, руминации, катастрофизацию и чувство тревоги, дают более сдержанные результаты: музыка оказывает кратковременный успокаивающий эффект и только при лёгком стрессе. В случае острого и хронического стресса, а также при депрессии и тревоге её эффективность остаётся ограниченной [13; 14].

Использование музыки в терапии

Музыкальная терапия — структурированная клиническая практика, основанная на использовании музыкальных действий. Исследователи выделяют следующие формы такой терапии:

• рецептивные — прослушивание музыки
• активные — исполнение, импровизация, создание музыки

Первые упоминания об использовании музыки в клинической практике связаны с Флоренс Найтингейл — известной сестры милосердия. Помимо классических форм помощи она предлагала раненым солдатам сеансы музыкальной терапии, на которых они слушали подборку классической музыки.

В конце XX века музыкальная терапия уже предполагала прослушивание классических произведений, подобранных под разные состояния, в спокойной обстановке в течение 20–40 минут. Иногда это сопровождалось ароматерапией, визуальными образами и тренингами саморегуляции.

Однако в последние годы развиваются альтернативные подходы, которые расширяют представления о терапевтическом потенциале музыки. Например, Нейрологическая музыкальная терапия (НМТ) предполагает, что можно использовать ритм и мелодию для восстановления когнитивных и двигательных функций [15]. Исследователи отталкиваются от представления, что хронический стресс и травматический опыт связаны со структурными и функциональными изменениями в областях, отвечающих за эмоции, речь, память и социальное взаимодействие. На это указывают структурные изменения гиппокампа, базальных ганглиев, островка и поясной извилины у пациентов с депрессией, ПТСР и у людей, переживших сексуализированное насилие в детстве [16; 17; 18]. Также под действием гормонов стресса нарушается работа дофаминергической системы — это может вызывать тревожные и панические расстройства, депрессию, шизофрению, зависимости, СДВГ, болезнь Паркинсона и ПТСР [19; 20; 21; 22]. Музыка, в свою очередь, активирует эти же зоны мозга и нейронные сети, что делает её потенциально эффективным терапевтическим инструментом [23]. С точки зрения нейропластичности это означает, что такая стимуляция может способствовать формированию новых нейронных связей и частичному восстановлению утраченных функций. Это перспективное, но тем не менее относительно новое направление, поэтому пока сложно судить, насколько музыка способна менять структуру мозга.

Также исследуется эффективность НМТ в работе с людьми с расстройством аутистического спектра (РАС). Они могут испытывать трудности в повседневном общении и распознавании эмоций, однако способны распознавать и переживать эмоциональные аспекты музыки. Об этом свидетельствует то, что во время прослушивания у них активизируются зоны, участвующие в обработке эмоций [24; 25]. Исследователи предполагают, что этот метод может стимулировать нейропластические процессы и в будущем способствовать снижению алекситимии и улучшению социальных навыков у людей с РАС.

Существуют предположения, что благодаря мультисенсорности музыка может влиять на телесные зажимы и использоваться в терапии расстройств, связанных с телесной целостностью и травмой. Однако у этой гипотезы есть ограничения: В исследованиях музыка применялась вместе с движением или разговорной терапией, а не как самостоятельный терапевтический инструмент; Травматические переживания сложно переработать только с помощью музыки, так как она в основном воздействует на физиологические и эмоциональные процессы, и без дополнительной терапии её эффект ограничен [11].

Некоторые исследования показывают, что прослушивание музыки стимулирует «блуждание ума» — процесс спонтанного непреднамеренного мышления, которое обычно включается в состоянии покоя [26]. Это погружение в собственный поток сознания, где возникают непроизвольные мысли. Блуждание ума может включать креативность, когда вы ищете варианты решения творческой задачи, но чаще это размышления о себе, других, прошлом и будущем. Нейротипичные люди отмечают, что такие мысли часто окрашены негативно — при ментальных расстройствах это проявляется крайне ярко. Исследователи полагают, что на содержание мыслей в состоянии свободного размышления влияет контекст и предыдущий опыт, а умелое использование музыки в тандеме с терапией может помочь преодолеть состояние негативно окрашенного блуждания ума [27].

Эффекты воздействия музыки зависят и от степени вашей вовлечённости. Даже самая зажигательная или спокойная музыка не окажет влияния, если не слушать её осознанно — обращая внимание на текст и мелодию.

Выбор музыки для терапии

Существуют доказательства, что прослушивание классической и поп-музыки положительно связано с психологическим благополучием [28]. Однако специалисты всё чаще говорят, что музыкальная терапия эффективнее, когда музыка подбирается с учётом предпочтений пациента, его культурного контекста и прошлого опыта [29]. Например, раньше считалось, что прослушивание рок-музыки негативно влияет на благополучие [28]. Тем не менее, метаанализ Olsen et al. показал: люди, предпочитающие тяжёлую музыку, получают от неё больше пользы, чем те, кому она не нравится [30]. Классическая музыка или джаз, которые традиционно считаются подходящими для терапии, тоже не всем нравятся — их прослушивание может вызвать раздражение и усталость. Поэтому терапевты рекомендуют давать пациентам возможность самостоятельно выбрать частоту, ритмичность и длительность музыкального вмешательства, ориентируясь на их внутреннее состояние.

Если хотите выбрать музыку под своё состояние:

• грустная и спокойная музыка может активизировать состояние «блуждающего ума», а быстрая и весёлая мотивировать и заряжать энергией;
• мелодия с простым повторяющимся мотивом и битами будет возбуждать нервную систему, но за счёт предсказуемости не будет сильно отвлекать;
• мелодии с яркими, неожиданными, «пиковыми» вставками могут приводить к выбросу дофамина;
• прослушивание любимой музыки, независимо от её стиля, также может приводить к выбросу дофамина [7].

Терапевтическими могут быть любые аспекты музыкального поведения:

• генерация музыки: игра на музыкальных инструментах, обучение игре, написание песен, пение;
• рецептивное восприятие: прослушивание музыки без слов, ориентация только на слова, танцы и подпевание, и даже анализ того, о чём думал и что чувствовал автор, когда писал музыку.

Заключение

Потенциал использования музыки в терапии огромен. Несмотря на расхождения в результатах исследований, терапия музыкой демонстрирует улучшение состояния и остаётся перспективным направлением для изучения. Она ценится за доступность, безвредность и неинвазивность, но как и у любого другой терапии, у неё есть ограничения. Тем не менее, вы можете попробовать её уже сегодня, проанализировав свои любимые песни: какие ощущения они у вас вызывают? За что вы их цените? В каком случае включаете? У вас есть плейлист для солнечного утра? Какого они цвета? На какие мысли наталкивают?

Ответив на эти вопросы, вы сможете понять, как использовать музыку себе во благо и создавать настроение.

Удачных открытий!

Текст: Дарья Пономаренко

Редактура: Екатерина Федотова, Анна Ткаченко

Источники

[1] Hatton, C. (2023, December 11). IFPI’s global study finds we’re listening to more music in more ways than ever

[2] Pearce, M., & Rohrmeier, M. (2012). Music cognition and the cognitive sciences. Topics in Cognitive Science

[3] D. Perani et al. (2010) Functional specializations for music processing in the human newborn brain

[4] Clayton, M., Sager, R., & Will, U. (2005). In time with the music: the concept of entrainment and its significance for ethnomusicology

[5] Trost, W., & Vuilleumier, P. (2013). Rhythmic entrainment as a mechanism for emotion induction by music

[6] Juslin, P. N., & Sloboda, J. (2011). Handbook of music and emotion: Theory, research, applications

[7] Salimpoor, V. N., Benovoy, M., Larcher, K., Dagher, A., & Zatorre, R. J. (2011). Anatomically distinct dopamine release during anticipation and experience of peak emotion to music

[8] Bailes, Freya, 'Empirical Musical Imagery beyond the “Mind’s Ear”', in Mark Grimshaw-Aagaard, Mads Walther-Hansen, and Martin Knakkergaard (eds), The Oxford Handbook of Sound and Imagination, Volume 2

[9] Belfi, A. M., Karlan, B., & Tranel, D. (2015). Music evokes vivid autobiographical memories. Memory

[10] Нуркова, В. В. (2000). Психология автобиографической памяти личности

[11] Бессел ван дер Колк, Б. (2024). Тело помнит все. Какую роль психологическая травма играет в жизни человека и какие техники помогают ее преодолеть

[12] Pfaff, D. W. et al. (2007). Relations between mechanisms of CNS arousal and mechanisms of stress. Stress

[13] Song, Y. et al. (2024). The effect of music on stress recovery

[14] Thoma, M. V. et al. (2013). The effect of music on the human stress response

[15] Wei, Y., & Qiao, Z. (2024). Neurologic music therapy’s impact on neurological disorders

[16] Videbech, P., & Ravnkilde, B. (2004). Hippocampal volume and depression: a meta-analysis of MRI studies

[17] Bremner, J. D. (1999). Does stress damage the brain?

[18] Stein, M. B. et al. (1997). Hippocampal volume in women victimized by childhood sexual abuse

[19] Melcangi, R. C. (2025). Commentary: Neuroactive steroids and the dopaminergic system

[20] Reddy, D. (2005). Physiological role of adrenal deoxycorticosterone-derived neuroactive steroids in stress-sensitive conditions

[21] Бочарова О. А., Бочаров Е.В., Кучеряну В.Г., & Карпова Р.В. (2019). Дофаминергическая система: стресс, депрессия, рак (часть 1)

[22] Chen, H. et al. (2024). Dopaminergic system and neurons: role in multiple neurological diseases

[23] Koelsch, S. (2018). Investigating the Neural Encoding of Emotion with Music

[24] Allen, R., & Heaton, P. (2010). Autism, music, and the therapeutic potential of music in alexithymia

[25] Caria, A., Venuti, P., & De Falco, S. (2011). Functional and dysfunctional brain circuits underlying emotional processing of music in autism spectrum disorders

[26] Taruffi, L., Pehrs, C., Skouras, S., & Koelsch, S. (2017). Effects of sad and happy music on mind-wandering and the default mode network

[27] Smallwood, J., & O'Connor, R. C. (2011). Imprisoned by the past: unhappy moods lead to a retrospective bias to mind wandering

[28] Bogt, T. T., Hale III, W. W., & Becht, A. (2021). “wild years”: rock music, problem behaviors and mental well-being in adolescence and Young adulthood

[29] Stouffer, J. W., Shirk, B. J., & Polomano, R. C. (2007). Practice guidelines for music interventions with hospitalized pediatric patients

[30] Olsen, K. N., Terry, J., & Thompson, W. F. (2023). Psychosocial risks and benefits of exposure to heavy metal music with aggressive themes: Current theory and evidence

Материал подготовлен медиапроектом «Чистые Когниции». Копирование без ссылки на источник запрещено. Поддержите проект и получите доступ к эксклюзивным бонусам, подписавшись на:

• Патреон (для карт, выпущенных не в России)
• Бусти (для российских карт)

Наши каналы:

• Сайт
• Telegram-канал
• YouTube-канал
• Психологические консультации от Клиники Чистых Когниций

В истории психотерапии и психиатрии были не только значимые прорывы, но и идеи, которые усиливали стигму и поддерживали мифы о людях. Иногда профессиональные концепции превращали общественные предрассудки в «диагнозы» и тем самым закрепляли неравенство.

Так происходило с патологизацией сексуальности, представлениями об «истерии» и расистскими трактовками результатов IQ-тестов. Подобные идеи вредили людям, служили оправданием дискриминации и могли влиять на законодательство.

В статье рассматриваем примеры этих концепций, а также то, как практика пересматривает такие подходы и с какими новыми этическими вызовами сталкивается сегодня.

Контекст для распространения предрассудков

Исторически некоторые из стигматизирующих идей в психиатрии и психотерапии были обусловлены политическими, социальными и экономическими факторами. Так, на протяжении столетий психиатрия использовалась как инструмент контроля. Французский философ и историк Мишель Фуко писал, что с XVII-XVIII веков изоляция «безумцев» в специальных учреждениях была частью общей логики надзора за «девиантными» группами: нищими, бродягами, преступниками. Это было важно для формирующегося индустриального общества, требующего дисциплины и продуктивности [1]. Таких людей лишали права голоса — общество отказывалось вести с ними диалог, как это было в Средневековье. В конце XVIII–XIX веков «безумие» перешло из ведения полиции и общественной морали в руки врачей. Фуко критиковал этот переход как форму дисциплинарной власти, где пациент становится объектом, а его «освобождение» — новой, более тонкой формой контроля.

XX век создал беспрецедентный спрос на психотерапию. Как пишет чешский врач-психиатр Д.А. Стехликова, в технизированном и бюрократизированном обществе ослабевает влияние традиционных институтов, которые придавали смысл существованию: церковь, община, семья, неписаные законы нравственности. Американский социолог Элвин Тоффлер предупреждал, что неопределенность и нестабильность современной цивилизации имеют серьёзные психологические последствия — индивид лишается стабильных жизненных ориентиров. Чтобы выжить в условиях «шока будущего», он должен стать более адаптивным [2].

Эту двойственность свободы исследовал философ и психоаналитик Эрих Фромм. В книге «Бегство от свободы» (1941) он показывает, что освобождение от внешних авторитетов — церкви, сословных ограничений, традиционной морали — имеет и обратную сторону: изоляцию, одиночество и чувство бессилия. Фромм размышляет, может ли эта свобода стать для человека непосильным бременем. Негативная свобода («свобода от») без позитивной («свободы для») порождает невыносимую тревогу. Тогда человек встаёт перед выбором: полноценно реализовывать себя или избегать свободы [3]. Фромм описывает несколько механизмов такого «бегства»: авторитаризм — стремление подчиняться другим или, наоборот, доминировать над ними; деструктивность — попытку справиться с бессилием через разрушение; и автоматический конформизм — отказ от собственной индивидуальности в пользу полного соответствия социальным нормам. Автоматический конформизм становится главной защитой также и в демократических обществах: человек усваивает предлагаемые культурой шаблоны мышления, чувства и желания и считает их своими.

Психотерапия в этом контексте получает функции, которые раньше выполняли религия и культура — интерпретацию переживаний и регуляцию поведения. Она наследует и властные отношения: теперь терапевт, а не священник или старейшина, наделён правом решать, что есть «норма», а что — «отклонение; что есть «зрелость», а что — «инфантильность». Сама терапевтическая культура рискует стать институцией, предлагающей готовые формы автоматического конформизма, и адаптировать человека к существующему порядку, а не помогать ему обрести автономию.

Другой контекст — культурная предвзятость психиатрических классификаций и диагностических критериев. Они разрабатывались в западных странах преимущественно белыми специалистами из среднего класса и претендовали на универсальность, но на деле отражали нормы той среды, в которой создавались. Это приводило к систематическим ошибкам в диагностике представителей других расовых и этнических групп. Классический пример — интерпретация подозрительности или недоверия у афроамериканцев как клинической паранойи. В литературе по психиатрии отмечается, что культурно обусловленная тревога может быть ошибочно принята за психотический симптом, если клиницист не учитывает социальный контекст пациента — например, реальный опыт угнетения и дискриминации [4].

Обсуждение социальных предрассудков в психотерапии невозможно и без внимательного разбора психоанализа. Он стал «архивом» идей, которые затем были воспроизведены или адаптированы в других терапевтических подходах. Модель «терапевт как эксперт, интерпретирующий скрытую реальность бессознательного у клиента» заложила основу для патерналистской динамики. В терапевтическом кабинете воспроизводились и социальные иерархии: гендерные и классовые.

Ситуация усугублялась элитарностью психоанализа — он был доступен только тем, кто мог позволить себе многолетнюю терапию. Возникал замкнутый круг: терапевты из образованного среднего класса работали с клиентами из той же среды. Это формировало их представления о «нормальной» психике как о психике человека их социального круга. Люди из других культурных групп, классов или рас чаще всего не попадали в терапевтические кабинеты. В тех редких случаях, когда это происходило в благотворительных клиниках, они сталкивались с интерпретациями, патологизирующими их жизненный опыт [5].

Предрассудки о женщинах

«Истерия» и «фригидность»

На протяжении тысячелетий тревогу, бессонницу, раздражительность, гнев и другие эмоциональные или телесные проявления у женщин объясняли «истерической природой». Понятие «истерия» (от греч. hystera — матка) восходит к античным представлениям о том, что матка может «блуждать» по телу, вызывая различные симптомы [6].

В первой половине XIX века взгляды на истерию были крайне противоречивыми. Одни авторы продолжали придерживаться «маточной» этиологии (Romberg, Valentiner), другие связывали её с воспалением яичников (Schutzemberger). Одновременно с этим развивались и более прогрессивные идеи:

• Французский врач Филипп Пинель первым отказался от поиска органических изменений и отнёс истерию к неврозам. Он рассматривал её как функциональное расстройство нервной системы, возможное и у женщин, и у мужчин [6].
• Австрийский учёный и психиатр Эрнст фон Фейхтерслебен создал динамическую концепцию, предлагая рассматривать истерию на континууме между психическим здоровьем и патологией. Это был принципиальный отказ от жёсткого разделения на «здоровых» и «больных». Он считал, что симптомы истерии могут проявляться у людей в разной степени в зависимости от их личных особенностей, жизненных обстоятельств и этапов развития: например, в подростковом возрасте или климаксе.
• Немецкий психиатр Вильгельм Гризингер придерживался соматической основы истерии, связывая её с заболеваниями матки и яичников. Если у женщины наблюдались проявления истерии, но этих заболеваний не выявлялось, врачи считали, что она лжёт и симулирует болезнь. Такой подход надолго закрепил предвзятое отношение врачей к пациенткам.
• Английский врач Роберт Картер расширил психологическое понимание истерии [6]. Он считал, что подавленные эмоции и сексуальные импульсы трансформируются в симптомы — эту идею позже развил Фрейд. Картер также предложил методы «морального лечения» истерии, многие из которых предвосхитили современную психотерапию: поощрение к рассказу о своих проблемах, прошлом, страхах и достижениях и важность доверия между врачом и пациентом. Однако он, как и Гризингер, относился к пациенткам пренебрежительно.

Сочетание стремления понять психологические механизмы и морального осуждения характеризовало подход к истерии на протяжении XIX века. Именно эта двойственность подготовила почву для психоанализа, где женская сексуальность по-прежнему рассматривалась с точки зрения патологии.

Фрейд рассматривал вагинальный оргазм как признак психосексуальной зрелости в противовес «инфантильному» клиторальному. «Правильное» сексуальное удовольствие определялось только как супружеский вагинальный акт. Он сформулировал это так: «С переходом к женственности клитор должен полностью или частично перепоручить свои функции и главенствующую роль влагалищу» [7]. Женщина, которая не испытывала «зрелого» оргазма, считалась невротичной. Всё это легло в основу представлений о «фригидности» как о расстройстве, требующем лечения [8]. Позже эту концепцию развивали и его последователи — например, Мари Бонапарт, его подруга, пациентка и спонсор [9]. Хотя в поздних работах Фрейд смягчил свои взгляды, в массовой психотерапевтической практике середины XX века эта идея активно воспроизводилась и формировала у миллионов женщин чувство неполноценности.

Перелом наступил только во второй половине XX века, во многом благодаря исследованиям сексологов Альфреда Кинси и Уильямса Мастерса с Вирджинией Джонсон [10], [11]. Они эмпирически показали, что физиология женского оргазма не делится на «зрелый» и «незрелый» типы. Само понятие «фригидности» исчезло из научного оборота.

Из классификаций МКБ-10 и DSM-IV термин «истерия» полностью исключён. Вместо него используются нейтральные описательные категории: диссоциативные и конверсионные расстройства, тревожные расстройства, гистрионное расстройство личности. Это признание того, что за одним ярлыком скрывались разные состояния, а сам ярлык был инструментом стигматизации, а не диагностики.

«Шизофреногенная мать»

Другая вредная психоаналитическая идея — идея о «шизофреногенной матери». Наиболее радикально её выразила немецкая докторка и психоаналитик Фрида Фромм-Райхманн в 1948 году [12]. К середине XX века убеждение в решающем значении поведения матери для психики ребёнка доминировало среди специалистов и было связано с популярностью психоанализа, исследованиями депривации и теории привязанности [13], [14]. Фромм-Райхманн и американский психолог и психиатр Бруно Беттельхайм утверждали, что эмоционально холодная, доминирующая и игнорирующая интересы ребёнка мать может вызвать у него шизофрению или аутизм. Беттельхайм считал, что такие женщины подсознательно желают, чтобы их ребёнок не существовал. Роль отца считалась незначимой из-за его отстранённости и «периферической позиции» в воспитании [12].

Анализ работ Лео Каннера, одного из основателей концепции аутизма, показывает, что в публикациях он формировал представление о родителях детей с аутизмом как о «высокообразованных, интеллигентных и эмоционально отстранённых». Однако архивные записи его клиники свидетельствуют: Каннер видел пациентов с аутизмом, чьи родители не соответствовали этому стереотипу, но не публиковал такие случаи [15]. Это пример предвзятости подтверждения, когда теория подгоняется под желаемый результат, а не строится на всех доступных данных. Из-за этого многие дети с аутизмом оставались недиагностированными.

Последствия этого мифа были разрушительными: тысячи матерей по всему миру жили с чувством вины за болезнь своего ребёнка и сталкивались с осуждением со стороны врачей и общества. Взгляды начали меняться благодаря книге «Ранний детский аутизм» американского учёного Бернарда Римланда. Ему было важно написать такую работу, которая бы защитила его жену от обвинений в аутизме их сына [16]. Римланд убедительно доказал, что причины аутизма не связаны с поведением матерей и выдвинул гипотезу о взаимодействии генетических, средовых и неврологических факторов.

Сегодня концепции «шизофреногенной» и «холодной» матери дискредитированы [17]. Современная наука рассматривает шизофрению и РАС как сложные нейробиологические состояния с многофакторной природой. Однако эти понятия всё еще используется некоторыми специалистами и могут встречаться в поп-психологии [18].

Расистские предрассудки

Диагностические категории отражали не только сексистские, но и расистские предрассудки. Так, в США афроамериканцам диагностировали шизофрению более чем в три раза чаще, чем белым пациентам [19]. Исследование 2012 года показало, что это различие тесно связано с тем, насколько честными врачи воспринимают пациентов [19]. Вероятно, ответы афроамериканцев чаще вызывали недоверие, поэтому диагностические выводы делались из подозрения, что пациент отрицает симптомы, не осознает своё состояние или не готов сотрудничать.

Другая причина — культурная слепота клиницистов. Подозрительность афроамериканцев связана с реальным опытом дискриминации, но ошибочно интерпретируется как психотический симптом [20]. Психиатр Уильям Лоусон называет это «здоровой паранойей» — настороженностью, сформированной негативным расовым опытом, которую неопытные клиницисты могут принять за клинический симптом [21].

Главное исследование этой проблемы опубликовано в 2008 году. Учёные проверили, совпадают ли поставленные врачами диагнозы с реальной картиной заболевания. Для этого они сравнили врачебные заключения с результатами диагностических интервью, которые позволяют точно определить, какое конкретно расстройство у пациента [22]. Работа показала, что у афроамериканцев врачебная диагностика часто не совпадала с результатами интервью. У белых пациентов совпадение было заметно выше, а у латиноамериканцев — ещё выше. Психотические симптомы по-разному интерпретировались в зависимости от расы пациента: у афроамериканцев их переоценивали и с большой вероятностью ставили «параноидную шизофрению», тогда как у белых пациентов их, наоборот, чаще списывали на другой диагноз [22].

Последствия такой гипердиагностики для афроамериканцев:

• Ошибочный диагноз и некорректное, более агрессивное лечение. Исследования показывают, что афроамериканцы с психическими расстройствами реже получают современные препараты. Им назначают антипсихотики первого поколения — устаревшие лекарства с тяжёлыми побочными эффектами [21], [23];
• Стигматизация. Человек получает ярлык, который влияет на все сферы жизни: трудоустройство, отношения, социальный статус;
• Изоляция и вовлечение в систему уголовного правосудия. Пациенты с диагнозом «шизофрения» чаще попадают в психиатрические стационары, а при конфликтах с законом — в тюрьмы. Исследования показывают, что афроамериканские подростки с психическими расстройствами чаще попадают в систему ювенальной юстиции, чем белые подростки с теми же проблемами [23].

Как отмечается в статье Psychiatric News (2014), десятилетия исследований подтверждают расовые и этнические различия в диагностике психических расстройств. Однако такие ошибки по-прежнему остаются серьёзной проблемой и их последствия продолжают затрагивать жизнь тысяч пациентов [21].

Предрассудки и тесты IQ

Первый тест для оценки умственных способностей разработал французский психолог Альфред Бине в 1905 году. Его задачей было выявлять школьников, которым требуется дополнительная педагогическая помощь. Бине признавал ограничения метода и не рассматривал его как инструмент измерения врождённого интеллекта. Вместе с коллегой Теодором Симоном он опубликовал несколько доработанных версий шкалы в 1908 и 1911 годах.

В 1916 году американский психолог Льюис М. Терман адаптировал шкалу Бине-Симона и ввёл понятие коэффициента интеллекта (IQ) как единого числового показателя. Будучи евгенистом и членом «Фонда улучшения человечества», он считал, что интеллект наследуется и определяет социальное положение человека [24], [25]. Стэнфорд-Бинеевская шкала легла в основу современного теста IQ — SB5.

Во время Первой мировой войны тестирование применялось в армии США. Под руководством психолога Роберта Йеркса были созданы тесты «Альфа» (для грамотных) и «Бета» (для неграмотных и не англоговорящих новобранцев), которые прошли более 1,7 миллиона призывников [26], [27]. Недавние иммигранты из Южной и Восточной Европы набирали меньше баллов, чем переселенцы из Северной. Сторонники евгеники интерпретировали это как доказательство врождённого интеллектуального превосходства англичан и белых американцев над афроамериканцами и новыми иммигрантами. Эти выводы использовали для оправдания политики расовой сегрегации [26].

В 1923 году психолог Карл Бригэм опубликовал книгу «Изучение американского интеллекта», в которой использовал армейские данные для влияния на миграционную политику. В предисловии Роберт М. Йеркс писал: «Автор представляет не теории или мнения, а факты. Нам следует учитывать их достоверность и значение, ибо никто из нас, как гражданин, не может позволить себе игнорировать угрозу расовой деградации или очевидную связь иммиграции с национальным прогрессом и благосостоянием» [28]. В результате усилий Бригэма и других евгенистов в 1924 году был принят Акт Джонсона–Рида, ограничивавший иммиграцию из Южной и Восточной Европы.

Идею о «врождённых различиях» критиковали за методологическую несостоятельность — тесты измеряли не умственные способности. Исследователи выделили следующие факторы предвзятости:

1. Языковой и культурный барьер. Тест «Альфа» требовал знания английского языка и американского социокультурного контекста [29]. Например, требовалось узнать марку теннисной ракетки или дополнить рисунок, где отсутствовала деталь, привычная для городского жителя. Иммигрант, который недавно приехал в США, не мог получить по тесту высокие баллы — и хотя это было результатом незнания культуры, ему констатировал низкий интеллект [30].
2. Условия тестирования. Тест «Бета» проводился в непривычных стрессовых условиях военных лагерей. Инструкции передавались жестами, а временные лимиты строго ограничивались. Его результаты тесно коррелировали со степенью аккультурации в США [30].

Ещё одним страшным последствием предрассудков об интеллекте стала принудительная стерилизация. В 1927 году Верховный суд США узаконил её для граждан, признанных «слабоумными» на основе IQ-тестов. Эту процедуру прошли более 65 тысяч человек — в основном из бедного населения и представителей этнических меньшинств. В образовании тесты десятилетиями использовали, чтобы сортировать учеников на потоки и направлять детей из бедных семей в классы для «отстающих».

Таким образом, псевдонаучные теории служили оправданием для дискриминационной политики в области иммиграции, принудительной стерилизации, образовательной сегрегации и закрепления социального неравенства.

Предрассудки о сексуальности

В конце XIX века любые формы сексуальности, которые отходили от «нормативных» и ведущих к деторождению практик, считались отклонением. В 1886 году австрийский психиатр и один из основоположников сексологии Рихард фон Крафт-Эбинг издал книгу «Сексуальная психопатия». Там, среди прочих, он ввёл и подробно описал термины «фетишизм», «садизм» и «мазохизм», определив их как патологию [31]. Она объяснялась наследственной дегенерацией и неврологическими аномалиями. Эта классификация на десятилетия определила развитие сексологии и судебной психиатрии.

К середине XX века накопились данные, которые ставили под сомнение такой подход. В 1950-х годах Альфред Кинси опубликовал масштабные исследования человеческой сексуальности, где сделал вывод, что многие «девиантные» практики (мастурбация, оральный секс, добрачные сексуальные контакты) широко распространены среди населения, а значит, не являются аномалией в статистическом смысле [32].

Тем не менее, первые диагностические классификации — DSM-I (1952) и DSM-II (1968) — сохранили патологизирующий взгляд. В DSM-I «сексуальные девиации» были помещены в категорию расстройств личности, а в DSM-II — выделены отдельно. Принципиально разные явления оказались объединены под одной диагностической категорией:

• консенсуальные практики: фетишизм, садомазохизм;
• социально неодобряемые формы поведения: эксгибиционизм, вуайеризм;
• действия, связанные с принуждением или вовлечением несовершеннолетних.

Различения между практиками по взаимному согласию между совершеннолетними и насилием не проводилось.

Только в последние десятилетия, во многом благодаря активности профессионального сообщества и правозащитных организаций, подход к диагностике изменился. По DSM-5 (2013) и МКБ-11 (2019) диагноз ставится только в том случае, если практики вызывают значимый дистресс, нарушают повседневное функционирование или связаны с причинением вреда либо с вовлечением лиц без их согласия, в том числе несовершеннолетних. При отсутствии этих факторов консенсуальное и безопасное сексуальное поведение взрослых рассматривается как часть разнообразия сексуальности [33], [34].

Психотерапия и предрассудки сегодня

Современная психотерапия и психиатрия выработали институциональные механизмы для преодоления исторического наследия стигматизации. Главную роль здесь играют мультикультурная компетентность и руководящие документы Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ), которые задают стандарты этичной и научно обоснованной практики.

Американская психологическая ассоциация (APA) обновила мультикультурные рекомендации в 2019 году и включила в них интерсекциональность и более широкий спектр идентичностей, помимо расы и этноса. Они описывают позицию культурного принятия (cultural humility) — постоянной рефлексии, направленной на понимание и уважение культурных особенностей других людей.

В клинической практике это реализуется через Культурную формулировку диагноза (Cultural Formulation Interview), включённую в DSM-5. Это помогает систематически оценивать влияние культурного контекста пациента на его состояние и снижать риск диагностических ошибок, связанных с культурной слепотой или неявными предубеждениями [35], [36].

Инициативы ВОЗ по борьбе со стигмой и дискриминацией:

1. Программа WHO QualityRights направлена на улучшение качества психиатрической помощи и соблюдение прав людей с психосоциальными нарушениями и психическими расстройствами. Она включает массовое электронное обучение, которое имеет значительный положительный эффект в снижении негативных установок по отношению к людям с ментальными нарушениями. Программа способствует переходу от стигматизирующих подходов к подходам, основанным на правах человека и Конвенции ООН о правах инвалидов [37].
2. Программа mhGAP масштабирует психиатрическую помощь в странах с ограниченными ресурсами c учётом культурно-социального контекста. Исследователи подчёркивают необходимость рефлексивного обсуждения главных культурных и этических аспектов на всех этапах внедрения программы, чтобы избежать навязывания биомедицинских моделей и рисков медикализации повседневных форм дистресса [36].
3. Пересмотр диагностических классификаций в МКБ-11 — один из самых ярких примеров преодоления предрассудков. Категория «расстройства гендерной идентичности» была заменена на «гендерное несоответствие» (gender incongruence) и перенесена в новую главу о состояниях, связанных с сексуальным здоровьем [38].
4. ВОЗ разрабатывает руководства для преодоления гендерных предрассудков в здравоохранении и создания безопасной системы помощи для женщин, переживших насилие [39]. В такой системе медицинские работники обучены распознавать признаки насилия, даже если пациентки обращаются с другими жалобами, например депрессией или хронической болью. Это подход, ориентированный на пострадавшую — он ставит права и потребности женщины на первое место и исключает практики, усиливающие виктимизацию.

Заключение

Психология, психотерапия и психиатрия никогда не развивались в социальном вакууме. Они были и остаются частью общества, воспроизводя его властные отношения, страхи и предрассудки, которые проявляются в диагнозах или теориях. От античных представлений о «блуждающей матке» до современных исследований расовых различий в диагностике видно, как научный дискурс может закреплять стигму и оправдывать дискриминацию.

Признание этого наследия — необходимое условие движения вперёд. Сегодня в сфере ментального здоровья выработаны институциональные механизмы для преодоления предрассудков. Это показывает, что профессиональное сообщество способно учиться на собственных ошибках.

Тем не менее, проблема не решена окончательно: исследования по-прежнему фиксируют расовые и этнические различия в диагностике, гендерные стереотипы сохраняются в клинической практике, а стигма вокруг психических расстройств остаётся серьёзным барьером для обращения за помощью. Путь к более этичной, научно обоснованной и помогающей практике требует постоянной профессиональной рефлексии, мультикультурной компетентности и готовности замечать свои собственные убеждения.

Текст: Дарья Смородина, АСТ-психологиня, авторка телеграм-канала «Зелёная кнопка»

Редактура: Екатерина Федотова, Анна Ткаченко

Источники

1. Фуко, М. История безумия в классическую эпоху. – СПб., 1997.
2. Стехликова, Д.А. Психотерапия в зеркале культуры. Независимый психиатрический журнал, 1999, №2
3. Фромм Э. Бегство от свободы
4. Психоз или «культурная паранойя»? Current Psychiatry. 2003 September;02(09).
5. Натан Г. Хейл (Nathan G. Hale), «The Rise and Crisis of Psychoanalysis in the United States: Freud and the Americans, 1917–1985»
6. Якубик А. Истерия: методология, теория, психопатология
7. Фрейд З. Новые вводные лекции по психоанализу / Пер. с нем. — М.: АСТ, 2019. — 224 с.
8. Фрейд, З. (2017). Три очерка по теории сексуальности
9. https://www.bbc.com/russian/features-53889455
10. Kinsey, A. C., Pomeroy, W. B., Martin, C. E., & Gebhard, P. H. (1953). Sexual Behavior in the Human Female. W.B. Saunders Company.
11. Reviewed Work: Human Sexual Inadequacy by William H. Masters, Virginia E. Johnson
12. Холмогорова А.Б. Центрированные на семье и интерперсональных отношениях модели генеза нарушений коммуникации при шизофрении
13. Spitz, R.A., & Cobliner, W.G. (1965). The first year of life: A psychoanalytic study of normal and deviant development of object relations
14. Боулби Дж. Привязанность / Пер. с англ. Н.Г. Григорьевой, Г.В. Бурменской
15. Стервальд, К.; Бейкер, Дж. « Замороженные интеллектуалы: как доктор Лео Каннер создал аутичную семью». Perspect Biol Med, том 62, № 4 (2019)
16. Edelson S.M. Editorial: Bernard Rimland‘s Impact: Sixty Years Since the Publication of 'Infantile Autism' // Autism Research Institute. — 2024
17. Neill J. Whatever became of the schizophrenogenic mother?
18. Hartwell CE. The schizophrenogenic mother concept in American psychiatry
19. Диагностическая предвзятость: расовые и культурные проблемы
20. Влияние этнической принадлежности на психиатрическую диагностику: перспектива развития
21. Расовые и этнические факторы в психиатрических исследованиях
22. Minsky S., Vega W., Miskimen T., Gara M., Escobar J.I. Ethnicity Effects on Clinical Diagnoses in Patients with Psychosis: Comparisons to Best Estimate Research Diagnoses
23. Strakowski S.M., Lonczak H.S., Sax K.W., et al. The effects of race on diagnosis and disposition from a psychiatric emergency service
24. Race and Intelligence (1900-1930) // Understanding RACE
25. История психологии в лицах. Персоналии / Под ред. Л. А. Карпенко
26. Гулд С.Дж. Неправильная мера человека
27. Army Alpha and Beta tests // Oxford Reference
28. Brigham C.C. A Study of American Intelligence
29. Popham W.J. The Role of Standardized Tests // Frontline
30. Bond H.M. Intelligence Tests and Propaganda
31. Krafft-Ebing R. von. Psychopathia Sexualis: The Classic Study of Deviant Sexual Disorders
32. Kinsey A.C., Pomeroy W.B., Martin C.E. Sexual Behavior in the Human Male
33. https://www.msdmanuals.com/ru
34. American Psychiatric Association. Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders, Fifth Edition (DSM-5)
35. Изменение мультикультурных принципов: клинические и исследовательские последствия для психотерапии, основанной на доказательствах. Ла Рош, М.Дж. (2024)
36. Engaging culture and context in mhGAP implementation — BMJ Global Health (2020)
37. Breaking stigma, discrimination and promoting rights: global evaluation of the World Health Organization QualityRights e-training on mental health, recovery and community inclusion
38. Suess Schwend A, Winter S, Chiam Z, Smiley A, Cabral Grinspan M. Depathologising gender diversity in childhood in the process of ICD revision and reform
39. https://staging.medbox.org/14SKG8KI/toolbox/sexual-and-gender-based-violence-sgbv

Материал подготовлен медиапроектом «Чистые Когниции». Копирование без ссылки на источник запрещено. Поддержите проект и получите доступ к эксклюзивным бонусам, подписавшись на:

• Патреон (для карт, выпущенных не в России)
• Бусти (для российских карт)

Наши каналы:

• Сайт
• Telegram-канал
• YouTube-канал
• Психологические консультации от Клиники Чистых Когниций

Во второй части рассматриваем конкретные АСТ-упражнения для работы с логофобией* и избеганием:

* (прим. ред.) Боязнь говорить в присутствии людей, выступать публично или общаться. Часто сопровождает заикание — вызывает сильную тревогу, речевые судороги и попытки избегать общения.

Разделение с «пугающими» мыслями («Я замечаю мысль...»)

Целевой процесс ACT: когнитивное разделение

Запрос: «Мысль о том, что я заикнусь, парализует меня ещё до начала фразы»

Когда возникает автоматическая мысль, предвещающая речевую неудачу («Сейчас я заикнусь», «Они подумают, что я странный, глупый и т.д.»), предлагается не спорить с ней и не подавлять её, а изменить способ взаимодействия с этим вербальным стимулом.

Инструкция:

1. Заметьте появление мысли.

2. Добавьте к ней вводную фразу: «Я замечаю, что у меня возникла мысль о том, что...»

3. Произнесите полное предложение про себя или шёпотом: «Я замечаю, что у меня возникла мысль о том, что я сейчас заикнусь».

Почему это работает:

Когда мысль «Я заикнусь» воспринимается буквально, она запускает каскад физиологических реакций (спазм, гиперконтроль дыхания), что провоцирует блок. Добавление фразы «Я замечаю мысль...» создает контекст наблюдения. Мысль перестает быть эквивалентом реального факта, становясь лишь событием внутренней психической жизни. Это ослабляет функцию автоматического подчинения поведению, диктуемому страхом.

Экспозиция с принятием («Иду в страх с открытыми глазами»)

Целевой процесс ACT: принятие и ответственное действие

Запрос: «Я избегаю звонков/ устных ответов в классе/ магазинах, чтобы не испытывать это чувство»

В отличие от классической поведенческой экспозиции, где цель — снижение тревоги через привыкание, в ACT-подходе цель — повышение готовности испытывать тревогу и заикание ради движения в ценностном направлении.

Инструкция:

1. Выбор ситуации: определите небольшое речевое действие, которое обычно избегается (спросить дорогу у прохожего, записаться к врачу не через приложение, а голосом, позвонить по телефону, ответить устно на учебе).

2. Внутренняя установка перед действием: скажите себе: «Я сознательно иду в эту ситуацию. Я готов вместить в себя тревогу, напряжение и возможные запинки. Это "плата" за билет в мою жизнь».

3. После действия: откажитесь от бинарной оценки «получилось/не получилось». Оценивайте только один параметр: «Совершил ли я действие?» (Да/Нет). Если действие совершено — это победа психологической гибкости, независимо от качества речи.

Прояснение ценностей («Зачем мне говорить?»)

Целевой процесс ACT: ценности

Запрос: «Иногда кажется, что проще вообще молчать»

Ценности в ACT — это не цели (например, «выступить без запинки»), а выбранные направления жизни (например, «быть заботливым отцом», «реализовываться в профессии»). Это упражнение помогает сместить фокус с борьбы с симптомом на строительство идентичности.

Инструкция (письменная рефлексия):

Ответьте для себя на следующие вопросы:

1. Каким человеком я хочу быть в общении, когда никто не смотрит на мою речь? (Например: теплым, внимательным, смелым, компетентным)

2. Если бы заикание волшебным образом перестало меня беспокоить, но я бы продолжал избегать людей, изменилась бы моя жизнь к лучшему?

3. Что для меня важнее в долгосрочной перспективе: чтобы меня запомнили, как «человека с идеальной, плавной речью» или как «человека, который сказал важные слова, несмотря ни на что»?

Каждое речевое действие в течение дня, даже самое маленькое, рассматривается не как экзамен на идеальную речь, а как шаг в направлении ценности.

Снижение гиперконтроля («Парадокс отпускания»)

Целевой процесс ACT: принятие

Запрос: «Я постоянно слежу за дыханием и словами, пытаюсь подобрать синонимы полегче»

При заикании часто формируется порочный круг: чем больше сознательных усилий прилагается для контроля артикуляционного аппарата, тем выше тонус мышц и вероятность спазма. В ACT контроль над внутренним опытом рассматривается как проблема, а не решение.

Инструкция:

1. Перед началом фразы дайте себе внутреннее разрешение: «Я позволяю своей речи быть такой, какой она получится. Я не буду подбирать безопасные слова, я скажу то, что хочу сказать».

2. Фокус на смысле, а не на форме: сместите внимание с «как звучит моя речь» на «что именно я хочу донести до собеседника».

3. Легализация пауз: намеренно используйте паузу для вдоха не как способ предотвратить заикание, а как право человека думать.

Принятие телесных ощущений («Пространство для спазма»)

Целевой процесс ACT: принятие, осознанность (здесь и сейчас)

Запрос: «Как только чувствую зажим в горле, начинается паника, и становится только хуже»

Борьба с соматическими проявлениями тревоги (напряжение в гортани, диафрагме) усиливает вторичное заикание. Упражнение направлено на изменение функции ощущения: от «сигнала опасности, который нужно устранить» к «физическому дискомфорту, который можно временно вместить».

Инструкция:

1. При возникновении предречевого напряжения или спазма сделайте короткую паузу.

2. Переведите фокус внимания внутрь и мысленно опишите ощущение нейтральными словами: «Есть давление в гортани», «Есть сжатие в солнечном сплетении».

3. Представьте, что вы делаете вдох не в легкие, а в область этого ощущения, как бы расширяя пространство вокруг него, а не пытаясь его раздавить.

Результат: снижение реактивной тревоги («паники по поводу паники»), что часто приводит к самопроизвольному расслаблению мышц речевого аппарата.

Добровольное (специальное) заикание(упражнение из фильма When I Stutter)

Целевой процесс ACT: когнитивное разделение, принятие

Запрос: «Я сделаю что угодно, лишь бы никто не заметил моих запинок»

Это прямой поведенческий эксперимент по разрушению функции избегания. Человек сознательно и намеренно производит легкую форму заикания в безопасной ситуации.

Инструкция:

1. Техника исполнения: вместо того, чтобы пытаться проскочить трудный звук, намеренно потяните его: «З-з-здравствуйте» или «М-м-мне, пожалуйста...». Важно делать это спокойно, без самоуничижительной интонации.

2. Анализ опыта: отследите, действительно ли случилась катастрофа? Прекратил ли мир существовать? В большинстве случаев клиент обнаруживает, что собеседник либо не заметил, либо отреагировал нейтрально.

Эффект: происходит разрушение слияния стимула «запинка» с реакцией «ужас». Клиент возвращает себе локус контроля — я сам решаю, как мне говорить, и заикание больше не является внезапным нападением, которого я жду в ужасе.

Примечание: важно делать это упражнение из позиции принятия, а не самоуничижения. То есть, не «я же неудачник, «речевой калека», «буду заикаться, чтобы все поняли, что я такой и есть», а «я спокойно и осознанно делаю повтор слова, звука; мне не нужно прятаться, это просто специальная запинка».

Селф-как-контекст («Я — это не моё заикание»)

Целевой процесс ACT: наблюдающее Я (селф-как-контекст)

Запрос: «Я заикаюсь. Это клеймо на всю жизнь»

В модели ACT различают «селф-как-контент» (я заика, я тревожный, я неудачник) и «селф-как-контекст» (я тот, кто замечает, как у него возникают запинки и мысли о неудаче).

Инструкция:

Сформулируйте и запишите в дневнике две разные констатации:

1. Описание процесса: «В данный момент моя речевая моторика испытывает трудности с плавностью перехода от звука П к звуку Е».

2. Описание личности: «Я человек, который ценит искренность и продолжает говорить, когда трудно. Заикание — это лишь один из процессов, который я наблюдаю в своём теле и поведении».

Смысл упражнения:

Это не просто «позитивное мышление», а тренировка навыка замечать разницу между ярлыком и живым, текущим опытом. Это снижает глобальную самооценку через призму дефекта.

Список литературы:

1. Janet M. Beilby; Michelle L. Byrnes; J. Scott Yaruss. Acceptance and Commitment Therapy for adults who stutter: Psychosocial adjustment and speech fluency
2. Oliver Bloodstein, Nan Bernstein, Shelley B. Brundage. A Handbook on Stuttering. Seventh Edition

Авторы: Илья Розов, ведущий проекта ТПО
Виктория Подопригора, клинический психолог, основатель Ассоциации людей с заиканием, специалистов и организаций речевой коммуникации, человек, живущий с заиканием

Редактура: Екатерина Федотова

Материал подготовлен проектом «Терапия Принятия и Ответственности». Копирование без ссылки на источник запрещено. Поддержите проект и получите доступ к эксклюзивным бонусам, оформив:

• донство во ВКонтакте
• подписку в Telegram

Другие наши каналы:

• Сайт
• Telegram-канал
• YouTube-канал
• Психологические консультации от Клиники Чистых Когниций

За последние годы язык психотерапии вышел далеко за пределы кабинета специалистов. Понятия вроде «триггера» и «абьюзивных отношений» прочно вошли в нашу повседневную речь, социальные сети и медиа. Мы шутим про «нарциссов», «отстаиваем границы», избегаем «токсиков», ставим себе и другим диагнозы. В статье рассказываем, что это за феномен, как он на нас влияет и что с этим делать.

Что такое therapy-speak

Как отмечают исследователи, therapy-speak, или терапевтическая речь, возникает тогда, когда термины, понятия или диагнозы из психотерапии и психиатрии используют в повседневном общении не по назначению или как ярлыки, без понимания их исходного смысла [1]. Например, «ОКР», «депрессовать», «сдвгшник», «психопат», «эмоциональные триггеры» и т.д. [2].

Хотя распространение терапевтического языка часто связывают с зумерами, заимствование лексики из сферы психического здоровья не является новым явлением [3]. Исследовательница Даниэль Каррин пишет, что слова, связанные с психопатологией, давно присутствуют в повседневной речи: например, люди десятилетиями используют слово «сумасшедший».

Особенность therapy-speak в его современном виде связана не столько с самими терминами, сколько со скоростью и масштабами их распространения в цифровой среде, где значения слов быстро расширяются и отрываются от исходного значения. В резонансной статье журналистки Ольги Хазан для The Atlantic парные терапевты рассказывают, как их клиенты активно используют термины вроде «нарциссизм», «избегающая привязанность», «триггер» и «травма», чтобы описывать повседневные разногласия, недопонимания и эмоциональные реакции партнёра.

Ещё одной причиной появления терапевтической речи становится упрощение понятий: сложные клинические и теоретические концепции сводятся к коротким, легко воспроизводимым формулам. Так, термин «газлайтинг», который изначально описывал систематическую форму психологической манипуляции, сегодня часто используется для обозначения любого несогласия с кем-то или отрицания своих слов, теряя смысловую точность [3]. По схожей логике в соцсетях появляются тексты и гайды вроде «5 красных флагов отношений» или «10 признаков нарцисса», которые предлагают упрощенные схемы для интерпретации сложных межличностных процессов.

Польза терапевтической речи

Специалисты отмечают, что повседневное использование психологических понятий имеет положительные стороны. Оно отражает рост осознанности в теме психического здоровья, помогает людям находить идентичность и сообщество, а также делает психологию доступнее. Возможность назвать свои чувства и состояния облегчает понимание себя и улучшает коммуникацию с другими [4]. Распространение терминов снижает стигму вокруг ментальных расстройств и обращения за поддержкой и помощью.

Так, в одном исследовании взрослые с диагностированным СДВГ рассказали, что им помогало общение в онлайн‑сообществах: можно было говорить с людьми, которые их понимают, обмениваться способами справляться с трудностями и разобраться в терминах вроде «чувствительности к отвержению» или «исполнительной дисфункции». Так люди узнавали, что для описания того, с чем они сталкивались, есть специальные понятия, и что эти проявления связаны с СДВГ [4].

Почему therapy-speak может быть вреден

Исследования и клиническая практика показывают, что therapy-speak несет не только пользу, но и риски — как для отдельных людей, так и для общественного отношения к психическому здоровью в целом.

Когда психологические и психиатрические понятия переходят в повседневную речь, они часто используются без понимания значения и функций. Как следствие, размывается различие между временными эмоциональными состояниями и клинически значимыми симптомами: становится сложнее понять, где грусть или усталость, а где депрессивный эпизод или выгорание; где нормальная забывчивость, а где СДВГ. Это ведёт к усилению патологизации повседневных переживаний и искажению представления о ментальных расстройствах. При этом опыт людей с диагнозами обесценивается: их тяжёлые состояния начинают восприниматься как черты характера или фигуры речи. В результате therapy-speak парадоксальным образом подрывает задачи психообразования и борьбы со стигмой.

Как пишет журналистка Ольга Хазан, проблема therapy-speak заключается не только в неточности терминов, но и в той функции, которую они начинают выполнять [5]. Семейные терапевты в работе всё чаще сталкиваются c парами, которые приходят уже «вооружёнными» психологическими терминами. Это мешает исследованию истинных эмоций и поведения: ярлыки вроде «ты газлайтер» или «ты нарцисс» обесценивают другого и звучат как окончательный диагноз, что осложняет коммуникацию. Вместо совместного исследования динамики отношений ответственность за происходящее перекладывается на одного партнёра. Это только усиливает защиту, поляризацию и ощущение загнанности в угол. По словам парных терапевтов, в таких условиях работа становится крайне затрудненной [5].

Социальные сети усиливают этот процесс, формируя замкнутую петлю подтверждений: сложные психологические концепты подаются в виде упрощённых чек-листов, которые легко примерить на близкого человека. Это напоминает «синдром студента-медика», когда изучаемые диагнозы начинают обнаруживаться повсюду, но в искажённом виде. При этом уверенность в собственных выводах часто не сопровождается готовностью их пересматривать.

В крайних формах язык психотерапии начинает использоваться как инструмент давления и контроля — процесс, который иногда называют «вепонизацией» therapy-speak. Здесь психологические термины выполняют не проясняющую, а манипулятивную функцию, помогая навязывать собеседнику собственную позицию или взгляды, которые при этом преподносятся как «психологически здоровые» [2].

Одно из таких проявлений — апелляция к «личным границам» для оправдания ультиматумов или дискриминационных требований в отношениях. Формально эти высказывания звучат как забота о себе, но на самом деле превращают диалог в режим односторонних решений. Особенно проблематичным это становится в ситуациях неравенства власти, когда у одного из участников больше социального, материального, эмоционального или институционального влияния. Публичным примером подобного использования therapy-speak стала переписка американского актёра Джоны Хилла с его бывшей девушкой, профессиональной сёрфингисткой. Он говорил о «границах в романтических отношениях» и, среди прочего, требовал её воздержаться от сёрфинга с мужчинами, общения с «женщинами в нестабильной ситуации» и публикации фото в купальнике. Многие увидели в этом использование терапевтической речи как инструмента контроля поведения [1].

Ещё одна связанная с поверхностным использованием терминов проблема — рост самодиагностики. Во-первых, это может приводить к неверной интерпретации собственных симптомов, неадекватной самопомощи и дополнительному стрессу. Во-вторых, клиническая лексика часто закрепляет узкий биомедицинский взгляд на психическое здоровье: трудности воспринимаются как нечто неизбежное и находящееся вне контроля человека, а социальные и контекстуальные факторы оказываются за скобками [2].

Наконец, самодиагностика может влиять на поведение и усиливать симптомы. Исследования показывают, что восприятие лёгкой тревоги как признака тревожного расстройства может приводить к избеганию, которое со временем только повышает уровень тревожности. В результате возникает замкнутый цикл: чем чаще мы называем свои состояния расстройством, тем сильнее они закрепляются в поведении и восприятии, создавая иллюзию точной самодиагностики [2].

Что делать с therapy-speak

Чтобы не вредить общению, важно не только знать о существовании therapy-speak, но и осознанно с ним работать. Это не значит, что нужно отказаться от терминов — их следует использовать так, чтобы они помогали понимать себя и других, не мешали диалогу и не усиливали стресс или давление. Ниже приведём стратегии, которые могут в этом помочь.

1. Фокусироваться на своём опыте, а не на ярлыках. Один из самых простых способов сопротивляться therapy-speak — описывать свои переживания и конкретные действия вместо использования терминов. Клинические понятия часто кажутся объяснением, но на деле отдаляют нас от реального опыта. Формулировки вроде «мне было неприятно», «я растерялся» или «я злюсь и не понимаю, что происходит» дают больше информации для диалога, чем «меня триггернуло» или «ты меня газлайтишь».
2. Использовать термины как предположения, а не обвинения. Вместо утверждений в стиле «у тебя избегающая привязанность» пробуйте использовать формулировки вроде: «мне кажется, нам сложно быть в близких отношениях, и я не понимаю, как ты переживаешь дистанцию». Так термины остаются инструментом исследования отношений, а не оружием в споре.
3. Использовать самодиагностику как к ориентир, а не приговор. Психологические понятия помогают находить себя в описаниях и чувствовать, что вы не одни. В то же время они могут ограничивать — например: «я не могу, потому что у меня депрессия / тревожный стиль привязанности / СДВГ». Это может указывать на то, что ярлыки перестали помогать и начали сужать поведение. Поэтому безопаснее воспринимать их как рабочие гипотезы, а не окончательные объяснения того, кто вы, что вы можете или не можете делать.
4. Отделять описание проблемы от требований. Therapy-speak часто используют, чтобы придать своим запросам «моральный и научно-доказательный» вес. В таком случае полезным может быть вопрос: «говорю ли я о себе или предъявляю ультиматум, прикрытый языком психотерапии?». Фразы про границы, триггеры и безопасность перестают быть про заботу, если не оставляют пространства для ответа и обсуждения.

Если терапевтическая речь направлена на вас, эти стратегии тоже могут быть полезными. Попробуйте вернуть разговор от ярлыков к конкретике, задав уточняющие вопросы, чтобы понять, что человек имеет в виду: «можете сказать, что конкретно я сделал(а)?», «как это проявлялось в моём поведении, если не использовать термины?» Это может помочь снизить давление со стороны собеседника и перевести разговор из режима обвинения в обсуждение фактов. Если у вас не остаётся пространства для диалога, это можно обозначить: «мне важно обсудить это вместе, а не получить ярлык».

Заключение

Therapy-speak — неоднозначный феномен. С одной стороны, он помогает лучше понимать себя и окружающих, снижает стигму и делает психологию доступнее. С другой — может искажать и обесценивать свой и чужой опыт, закреплять ярлыки и использоваться как инструмент давления и принуждения.

Вдумчивое отношение к этим терминам, отделение опыта от ярлыков, а также использование предположений вместо утверждений, позволяет сохранить пользу и избежать вреда. Важно помнить, что язык — это средство для диалога, а не оружие или готовая карта человеческого поведения.

Текст: Полина Ситкевич, психолог
Редактура: Екатерина Федотова, Анна Ткаченко

Источники

1. ‘That’s triggering!’ Is therapy-speak changing the way we talk about ourselves? Eleanor Morgan, The Guardian
2. Isern‑Mas, C., & Almagro, M. (2025). Unmasking therapy‑speak. Theoretical Medicine and Bioethics, (46), 465-489
3. Why "Therapy-Speak" Is Everywhere, and What to Do About It. Danielle Currin
4. How to harness the power of therapy-speak. Anna Medaris, APA
5. Why Couples Therapists Are Sick of ‘Therapy-Speak’. Olga Khazan

Материал подготовлен медиапроектом «Чистые Когниции». Копирование без ссылки на источник запрещено. Поддержите проект и получите доступ к эксклюзивным бонусам, подписавшись на:

• Патреон (для карт, выпущенных не в России)
• Бусти (для российских карт)

Наши каналы:

• Сайт
• Telegram-канал
• YouTube-канал
• Психологические консультации от Клиники Чистых Когниций

Cherry picking — это логическая ошибка, из-за которой человек замечает только информацию, подтверждающую его позицию, и игнорирует то, что ей противоречит [1]. Например, он может ссылаться только на малую часть исследований по теме, чтобы создать впечатление, будто научный консенсус совпадает с его точкой зрения.

Выборочное освещение фактов используется в самых разных сферах — от публичной риторики до повседневных рассуждений. В этой статье мы подробнее разберём, что такое cherry picking, рассмотрим примеры, а также обсудим, как реагировать на него в аргументации других и не допускать в собственных рассуждениях.

Cherry picking в медиа

Выборочное освещение событий часто используется СМИ, когда они освещают только одну сторону ситуации или уделяют ей непропорциональное внимание, игнорируя факты, которые могли бы подтвердить альтернативные точки зрения.

Представим ситуацию, где новое исследование, основанное на данных тысяч учёных в конкретной области, показывает, что 99% из них поддерживают общий взгляд на некоторое явление, и 1% с ним не согласны. Репортёр, склонный к cherry picking, мог бы преподнести новость так: «Недавнее исследование показало, что много учёных не согласны с общепринятой позицией по этому явлению». Здесь упоминается только факт наличия несогласных, но замалчивается, что большинство специалистов пришли к консенсусу.

Важно понимать: общепринятая позиция может иногда быть ошибочной, и в некоторых ситуациях оправданно указывать на это или спорить с ней. Проблема cherry picking здесь не в том, что он продвигает точку зрения, противоречащую общепринятому мнению, а в том, что аргументы подаются искажённо — за счёт игнорирования большей или всей части данных в пользу этой позиции.

Если бы журналист хотел выразить ту же мысль корректно, он мог бы написать: «Недавнее исследование показало, что большинство учёных пришли к консенсусу по этому явлению, но есть и специалисты, которые выступают против него». Такая формулировка точнее, но сложнее и менее сенсационна. Поэтому некоторые медиа предпочитают искажённую версию — особенно если задача состоит в продвижении конкретной повестки, например, убедить аудиторию, что общепринятая позиция ошибочна. В этом случае ошибочная формулировка, вероятно, будет убедительнее.

По этой причине cherry picking также часто используется как риторический приём противниками научного консенсуса по различным вопросам, чтобы подкрепить свою позицию.

Cherry picking в политике

Выборочное использование информации часто встречается и в политическом дискурсе. Например: «Наша новая образовательная программа оказалась удачной — она улучшила результаты учеников по математике!»

Это можно было бы расценить как cherry picking в ситуации, когда программа также привела к снижению оценок учащихся по другим предметам (например, по английскому или естественным наукам), или если улучшение наблюдалось только в малой части школ, где её внедрили (скажем, в одной из тридцати).

Ещё один распространённый пример — когда политики, выступая за или против конкретных мер в своей стране, избирательно ссылаются на опыт других стран и приводят только те примеры успеха или провала этих мер, которые поддерживают их позицию [2].

Cherry picking в исследованиях

Cherry picking — это проблема не только публичных рассуждений, но и самого мышления. Поэтому он распростаранён и в научном сообществе, где влияет на то, как люди проводят исследования и интерпретируют результаты [3].

Например, выборочный отбор данных может быть частью проблематичной практики HARKing — формулирование гипотез после получения результатов. В таких случаях учёные перебирают данные в поиске показателей, выборок, методов анализа или интерпретаций, которые подтверждают их исходное предположение, хотя это делает исследование менее достоверным [4]. Распространённость этой проблемы доказана: исследования показывают, что cherry picking правда влияет на результаты метаанализов рандомизированных клинических испытаний [5].

В научной среде игнорирование данных, которые опровергают главную гипотезу, называют «метлой Оккама» — принципом, согласно которому «неудобные факты заметaются под ковёр ради стройной интерпретации сложной реальности» [6]. Это искажённое применение принципа «бритвы Оккама», согласно которому при прочих равных предпочтение следует отдавать гипотезе, требующей наименьшего числа допущений [7].

Проблема cherry picking

Главная проблема cherry picking в том, что он предполагает анализ и представление информации в искажённом виде — без учёта всех доступных данных.

Таким образом, cherry picking нарушает принцип совокупности доказательств: при оценке вероятности истинности гипотезы необходимо учитывать всю доступную информацию [8].

Почему люди прибегают к cherry picking

К выборочному отбору информации обращаются как намеренно, в разговорах с другими, так и непреднамеренно, в процессе внутренних рассуждений.

Преднамеренное использование этого приёма связано с тем, что он усиливает убедительность аргументов и помогает представить позицию в более выгодном свете. Здесь есть риски: если станет известно, что какие-то данные были опущены, возможна негативная реакция. Однако риторическая выгода часто перевешивает возможный риск, особенно когда вероятность разоблачения невелика или аудитория не склонна замечать подобные искажения.

Непреднамеренный cherry picking обусловлен несовершенством способов обработки информации и принятия решений. Поэтому он может происходить по разным причинам в разных ситуациях — даже у тех, кто знаком с этой концепцией и понимает связанные с ней риски.

Одна из главных причин непреднамеренного отбора удачных фактов — предвзятость подтверждения [9]. Это когнитивное искажение, из-за которого люди склонны обрабатывать информацию так, чтобы она подтверждала их уже существовавшие убеждения [10]. Нам комфортнее чувствовать себя правыми, поэтому сталкиваясь с новой информацией или вспоминая старую, мы склонны сосредотачиваться на том, что согласуется с нашей позицией, и игнорировать то, что ей противоречит.

Ещё одна причина — это требует меньше когнитивных усилий, поэтому cherry picking выглядит привлекательнее [11]. Когда человек сталкивается с большим количеством информации, гораздо проще опереться на несколько наиболее заметные или эмоционально значимых фактов, чем последовательно проанализировать весь массив данных.

Cherry picking и другие логические ошибки

Cherry picking часто сочетают с другими логическими ошибками [12]. Например, его используют с приёмом «соломенного чучела» — искажение позиции оппонента, чтобы её было легче критиковать [13]. Распространённый способ «построить чучело» — выборочно вырвать цитаты собеседника из его высказывания и повторить их вне контекста, чтобы исказить смысл.

Аналогично, выбор фактов может сопровождать аргументацию, основанную только на личном опыте. В этом случае человек опирается на частные примеры, подтверждающие его позицию, и игнорирует систематический массив данных, который ей противоречит.

Стоит отметить, что у этой ошибки есть и другие названия: «ошибка неполных доказательств», «ошибка исключения», «аргументация путём избирательного наблюдения», «аргументация на полуправде», «подтасовка фактов», а также «сокрытие доказательств».

Как реагировать на cherry picking

Есть два главных способа ответа:

1. Указать на ошибочные рассуждения — открыто обозначить, что ваш оппонент игнорирует информацию, которую следует учитывать, и объяснить, почему это является проблемой.

2. Обсудить упущенную информацию — озвучить факты, которые были опущены, и показать, как их учёт меняет картину.

При этом важно помнить, что такое поведение собеседника может быть непреднамеренным. Поэтому, пока это разумно, стоит придерживаться принципа доверия — исходить из предположения, что человек не сознательно искажал данные [14].

Это означает, что лучше сначала попытаться прояснить у собеседника, почему он решил опустить информацию, чем нападать на него. Такой подход помогает отличить умышленное игнорирование от неосведомлённости и может повысить готовность собеседника слушать вас и воспринимать то, чем вы с ним делитесь.

Даже если cherry picking используется сознательно, подобная стратегия может быть полезной, потому что часто заставляет оппонента занимать оборонительную позицию. Он вынужден объяснять, почему не упомянул какие-то факты, и при наличии аудитории это демонстрирует ей, что вы стремитесь к конструктивному обсуждению, в отличие от оппонента.

Как избегать cherry picking

Как уже обсуждалось, выборочное предоставление информации часто происходит непреднамеренно — например, под влиянием стремления подтвердить собственные убеждения. Это означает, что от него не застрахован никто.

Главный вопрос, который полезно регулярно задавать себе, чтобы снизить вероятность попадания в эту ловушку: «Есть ли дополнительные данные или альтернативные интерпретации, которые я не учитываю?» Если ответ положительный, стоит пересмотреть выводы с учётом этой информации.

Чтобы улучшить свои навыки, можно использовать техники работы с предвзятостью подтверждения [9]. Например, не формулировать окончательную гипотезу слишком рано, до знакомства со всей информацией.

Также вы можете применять общие методы снижения предвзятости, например, замедление процесса рассуждения — это снижает вероятность того, что вы будете выборочно использовать информацию [15].

Оригинальный текст: https://effectiviology.com/cherry-picking/

Перевод: Екатерина Федотова

Редактура: Анна Ткаченко

Источники
1. Logical Fallacies: What They Are and How to Counter Them

2. Alluring Ideas: Cherry Picking Policy from Around the World

3. “Cherry Picking”: Writing From Thin Data

4. HARKing: How Badly Can Cherry-Picking and Question Trolling Produce Bias in Published Results?

5. Cherry-picking by trialists and meta-analysts can drive conclusions about intervention efficacy

6. Ockham's broom: A new series

7. Parsimony: Why You Should Prefer Simpler Explanations

8. On the Application of Inductive Logic

9. The Confirmation Bias: Why People See What They Want to See

10. Cognitive Biases: What They Are and How They Affect People

11. The Overkill Backfire Effect: On The Danger of Presenting Too Much Evidence

12. Logical Fallacies

13. Strawman Arguments: What They Are and How to Counter Them

14. The Principle of Charity: Assume the Best Interpretation of People’s Arguments

15. Debiasing: How to Reduce Cognitive Biases in Yourself and in Others

Материал подготовлен медиапроектом «Чистые Когниции». Копирование без ссылки на источник запрещено. Поддержите проект и получите доступ к эксклюзивным бонусам, подписавшись на:

• Патреон (для карт, выпущенных не в России)
• Бусти (для российских карт)

Наши каналы:

• Сайт
• Telegram-канал
• YouTube-канал
• Психологические консультации от Клиники Чистых Когниций

Заикание — нарушение речи, характеризующееся частым повторением или пролонгацией звуков, слогов, слов, частыми остановками или нерешительностью в речи, разрывающей её ритмическое течение. Это определение, взятое из МКБ, но даже оно не отражает всей специфики, с которой сталкиваются люди, страдающие от заикания. Например, Колин Ферт перед ролью в фильме «Король говорит» изучил множество видеоматериалов для работы над своим героем. Он демонстрировал поведение, которое редко показывают: блокирование — когда человек пытается начать говорить, но без голоса.

Заикание влияет на разные жизненные сферы:

• профессиональную (выбор работы)
• социальную (посещение различных мероприятий)
• ментального здоровья (негативные эмоциональные реакции на общение)

Как ACT может быть полезна для клиентов с заиканием

Часто клиенты с заиканием могут использовать разные способы справиться со своим эмоциональным опытом, связанным с заиканием, что только усиливает заикание. Способность общаться в различных повседневных речевых ситуациях не обязательно определяется степенью заикания. При этом эффективность общения может снизиться, если беглость достигается за счёт избегания или неестественных и обременительных речевых приёмов, которые трудно применять постоянно (Manning, 2010; Murphy, Yaruss, & Quesal, 2007a; Murphy, Yaruss, & Quesal, 2007b; Murphy, Quesal, & Gulker, 2007; Shapiro, 2011).

АСТ может помочь снизить неэффективные попытки контроля своих эмоциональных переживаний, связанных с волнением, через 6 процессов психологической гибкости:

1. Принятие для снижения попыток борьбы и открытости своему опыту.
2. Разделение для развития способности воспринимать свои когниции как слова и образы, а не как инструкции, факты и указания к действию.
3. Осознанность для развития способности быть здесь и сейчас и гибко управлять своим вниманием.
4. Наблюдающее Я для развития способности воспринимать себя не через призму Я-ярлыков (я заика), а как вместилище для любого опыта.
5. Ценности для развития способности выбирать то, что важно в жизни.
6. Ответственные действия для развития способности совершать, основанные на ценностях.

Тем не менее данных об эффективности ACT не так много — есть одно исследование, которое предлагает следующую программу (Janet M. Beilbya, Michelle L. Byrnes, J. Scott Yarus):

• 8 встреч по 2 часа
• Логопед и психолог в каждой группе
• Разработаны индивидуальные варианты по улучшению коммуникации и беглости речи
• Упражнения по беглости речи, контролю скорости речи, естественности речи, тайм-ауты в моменты заикания

Подробное описание программы:

Цель первой сессии — ознакомление клиента с ACT и определение терапевтических целей, которые связаны с ценностями клиента. Например, самооценка может включать в себя такие представления, как «я заика», и цель ACT будет заключаться в том, чтобы помочь клиенту осознать, что это мысли о себе, которые вызывают определенные эмоции и на самом деле являются всего лишь попыткой описания беглости речи. Обучение видеть эту разницу помогает клиентам уйти от взгляда на себя через призму идей, эмоций или характеристик и вместо этого стать более гибкими в том, как они определяют себя.

Вторая сессия повысила осведомлённость клиентов об эмоциональном контроле, а также о последствиях попыток контроля. На этой сессии также были представлены концепции готовности и принятия как альтернативы избеганию переживания. В рамках ACT эмоциональный и когнитивный дискомфорт рассматриваются как нормальные, неизбежные последствия человеческого существования. Хотя невозможно искоренить содержание или проявления нежелательных личных переживаний, можно уменьшить их воздействие путем принятия. ACT предоставляет точку опоры для отказа от старых моделей поведения, которые не работают.

Третья сессия включала определение частных событий, которые будут направлены разделение и принятие. На этой сессии также были представлены мероприятия по принятию, селф как контексту и практике навыков осознанности. Модель ACT не пытается изменить образ мышления, как в КПТ-терапии, скорее когнитивное разделение предполагает способность замечать каждую мысль как таковую, а не воспринимать её как факт.

Четвертая сессия ещё больше расширила работу по разделению и распространила навыки осознанности на повседневную жизнь.

Пятая сессия была посвящена завершению процесса разделения, расширению тренинга осознанности и прояснению личных ценностей клиента.

Шестая сессия была посвящена ответственным действиям и выявлению препятствий для таких действий.

Седьмая сессия способствовала продолжению целенаправленной деятельности. В ценностном компоненте ACT клиентов просят определить сферы жизни, которые являются для них наиболее значимыми. Здесь личные ресурсы, которые ранее использовались для контроля негативного опыта и борьбы с ним, направляются на достижение определенных личных ценностей.

На восьмой сессии были проанализированы реакции клиента на завершение программы лечения поставлены цели, способствующие сохранению терапевтических результатов после лечения.

Список литературы:

1. Janet M. Beilby; Michelle L. Byrnes; J. Scott Yaruss. Acceptance and Commitment Therapy for adults who stutter: Psychosocial adjustment and speech fluency
2. Oliver Bloodstein, Nan Bernstein, Shelley B. Brundage. A Handbook on Stuttering. Seventh Edition

Авторы:

• Илья Розов, ведущий проекта ТПО
• Виктория Подопригора, клинический психолог, основатель Ассоциации людей с заиканием, специалистов и организаций речевой коммуникации, человек, живущий с заиканием

Редактура: Екатерина Федотова

Материал подготовлен проектом «Терапия Принятия и Ответственности». Копирование без ссылки на источник запрещено. Поддержите проект и получите доступ к эксклюзивным бонусам, оформив:

• донство во ВКонтакте
• подписку в Telegram

Другие наши каналы:

• Сайт
• Telegram-канал
• YouTube-канал
• Психологические консультации от Клиники Чистых Когниций