После пробуждения, осознав себя фоновым мужем, я решил просто плыть по течению Глава 92. Ураган (часть 1)

Сяо Цинтао уже успел помыться после дороги и теперь устроился в спальне с вышивкой, когда Лу Суй наконец вернулся. Однако охотник не спешил в дом, а о чём-то долго и негромко переговаривался на дворе с младшим братом. Ведомый любопытством, Цинтао накинул платьё и выглянул за порог. Оказалось, Лу Суй вовсю ладил подпорки и крепил кровлю у скотного загона, а Лу Янь покорно держал над ним масляный фонарь, подавая нужные снасти.
Юноша скорым шагом подошёл к братьям:
— Что стряслось-то? С чего вы на ночь глядя за плотницкое дело взялись?
— Мужики на селе говорят, будто на нас ураган — идёт, — Лу Суй обернулся к нему, утирая пот со лба. — Цинтао, твоё чутье тебя и на этот раз не обмануло.
— А? — Цинтао на миг опешил.
Лу Янь, не отрывая взгляда от натянутых верёвок, поддакнул:
— Мы когда на поля бегали, чтобы воду с канавок спустить, наткнулись на старейшин да дядюшек из соседних дворов. Те тоже прибежали шлюзы открывать. Говорят, по всем приметам видать — ураган идёт, не иначе! Вот вся деревня и поднялась на ноги.
— Надо же, неужто и впрямь… — Цинтао с явной тревогой вскинул взор к небесам.
Небо над головой стояло чернее сажи. Ветер, что ещё полчаса назад завывал на все корки, теперь как-то странно утих, но от этой мертвенной, глухой тишины становилось лишь солонее на душе. Вокруг разлился такой покой, словно сама природа замерла в ужасе перед грядущим.
Бог весть, из каких заморских далей прилетала эта напасть, но в их прибрежных краях на исходе лета — в седьмой, восьмой да девятый месяцы по лунному календарю — ураганы были делом привычным. В последние годы небо являло милость, бури обходили их стороной или налетали едва-едва: пошумит ветродуй, прольётся знатный ливень -посадки на пашнях, конечно, подмочит, но до полного разорения дела не доходило.
Однако в памяти Цинтао доселе жил тот страшный год, когда ему едва исполнилось шесть лет. Тогда налетел такой ураган, что ветер шутя срывал кровли и рушил бревенчатые избы, словно гнилую солому, а вековые дубы вырывал с корнем. От проливного багрового ливня местная речушка вздулась в миг, превратившись в ревущий поток; с горных круч сошли сели из грязи и валунов, погребая под собой крестьянские дома и скотные загончики. О полях и говорить нечего — у большинства селян поздний рис сгнил на корню, так что и горсти зерна собрать не удалось.
В такие чёрные дни, коли государственная казна задерживала -серебро для погорельцев, выжить можно было лишь за счёт былых амбаров да заветной заначки. А тогда… в один миг люди лишились и крыши над головой, и пропитания; кого-то придавило рухнувшей балкой, кого-то утащила за собой ревущая сель. Дед Цинтао покойный говаривал, что в ту пору над деревней день и ночь стоял сплошной бабий вой и плач — и ни капли в тех словах приукрашено не было.
Старики поговаривали, будто ураганы эти приходят с Великого моря. Ведь коли податься на закат или к полуночи, тамошний люд о такой напасти отродясь не слыхивал и отродясь её не видывал. И поскольку на самом побережье, на святой горе Путошань, высилась обитель самой богини Гуаньинь, здешние крестьяне усердно несли ей поклоны да молили, дабы Пречистая Дева заступилась за них и удержала бурю посреди морской пучины.
Именно оттого в нынешнем году вся община Луцзявань не пожалела звонкой монеты на пышное празднование дня рождения Гуаньинь — чаяли отвести беду от родных полей.
Узнав от сыновей, что на деревню прёт ураган, Юньнян перепугалась не на шутку. Она строго-настрого наказала Лу Сую и Лу Яню не просто укрепить скотник, но и обвязать верёвками ветви старой хурмы во дворе, притянув их к тяжёлым валунам. Жаль только, ночь уже на дворе стояла — до кровли самого дома добраться никак не успели бы.
Цинтао тоже без дела не сидел. Верный пёс Дамэнь и домашняя птица вели себя на редкость неспокойно, почуяв недоброе, оттого юноша подбросил собаке свежих костей, а курам с утками сыпанул добрую пригоршень пустых колосьев, ласково приглаживая их и пытаясь утихомирить.

Когда с нехитрыми трудами было покончено, Юньнян собрала всё семейство в чистой половине дома перед домашним алтарём, дабы затеплить заветные палочки благовоний перед ликами святых угодников и духами предков.
Перво-наперво они вознесли благодарность за то, что небо уберегло Цинтао и Лу Суя в диких горах и позволило им вернуться целыми и невредимыми. А после — принялись истово молить, дабы грядущий ураган пощадил их жилище и не побил молодую пашню.
Деревенский люд завсегда от милости неба зависел: коли сам всё, что в твоих силах, сладил — остаётся лишь уповать на заступничество высших сил.
Когда супруги наконец добрались до постели, за окнами уже вовсю ухало и свистело — ветер закручивал лихие петли.
Оба лежали в темноте, и на душе у них было неспокойно. Бог весть, какой силы окажется этот ураган. Даже коли стены выстоят, а ну как ветер поломает и прибьёт к земле молодые побеги? А коли хлынет затяжной ливень и затопит чеки, так что весь рис сгниёт в воде — что тогда в зиму есть станут? А ведь налоги никто не отменял: пусть за неурожай пахотную подать и сбавят, так ведь подушный налог всенепременно стребуют, вынь да положь.
И пусть теперь у них в сундуке водилась добрая копейка, но ведь шутка ли — четырнадцать му пашни под корень потерять!
— Ох, послушай только, как воет… Страсть какая, — тихо вздохнул Цинтао, прижимаясь к плечу мужа.
Лу Суй задул зыбкий огонёк масляной лампы, забрался под одеяло и обнял его:
— Мы со своей стороны всё, что могли, сделали. Коли небу так угодно — тут уж ничего не попишешь.
— Оно-то так, да только…
— И всё же, как хорошо, что мы сегодня домой повернули, — Лу Суй повернулся на бок, лицом к супругу. — Благодарение твоей догадливости. А ну как заупрямились бы да остались в избушке? Заперло бы нас в тех дебрях, и носа наружу не высунешь. Да и дома… останься А-Янь один с матушкой, у неё бы сердце разорвалось от страха, да и я бы себе места не находил.
Цинтао и сам содрогнулся от этой мысли. Останься они на горе — застряли бы там дня на три, а то и на все четыре. И пусть припасов у них хватало с лихвой, но извелись бы со свету, переживая, как тут матушка с младшим братом справляются с бурей.
До чего же удачно вышло, что он вовремя почуял недоброе и настоял на возвращении!
Лу Суй притянул его к себе за талию, утыкаясь подбородком в макушку:
— Всё обойдётся, я с тобой. Спи давай.
— Угу.
И пусть на душе по-прежнему скребли кошки, но Лу Суй обладал удивительным даром — стоило ему обнять мужа, как всякая тревога отступала. В его надёжных, тёплых объятиях, под глухой и натужный вой ветра за стенами, Цинтао сам не заметил, как дневная усталость взяла своё. Веки потяжелели, и юноша погрузился в глубокий, безмятежный сон.
Лу Суй, заслышав его ровное и глубокое дыхание, понял, что супруг уснул, и сам позволил себе закрыть глаза.
Ветер бушевал всю ночь напролёт, а к утру, когда над лесом ещё и рассвет не занялся, наконец хлынул дождь. Тяжёлые, крупные капли сплошной стеной застучали по кровле: «так-так-так». Порывы ветра швыряли потоки воды со всей силы, так что носа на улицу было не высунуть — даже под навесом сеней всё залило лужами.
Цинтао из-за тревоги спал чутко. Стоило Лу Сую тихонько подняться с постели, как он тут же разлепил веки. Выйдя в сени умыться, он застал у таза и Юньнян — свекрови тоже не спалось в такую темень.
— Ну и ливень… Точно небо прохудилось, — со вздохом покачала головой женщина.
— И не говорите, матушка. При такой воде наши чеки на пашне мигом до краёв нальются, — поддакнул Цинтао.
Кабы такой ливень за день прошёл — полбеды: речные канавы ещё пустые, лишняя вода сама уйдёт. Но коли затянет на пару-тройку дней, река вздуется, выйдет из берегов, и тогда воде с полей деваться будет некуда. Придётся крестьянам самим с вёдрами да тазами в чеках стоять, воду черпать, а не то молодой рис задохнётся в болотной жиже и погибнет.

— Ладно, давайте сперва откушаем, — молвила Юнь-нян. — Чего приготовить-то?
— Да мне без разницы, матушка. Вы лучше риса погуще сварите. А-Сую с А-Янем сейчас всенепременно на пашню бежать придётся, так пускай наедятся досыта, чтобы в теле тепло держалось против сырости, — рассудил Цинтао.
— И то верно, сварю кашу понаваристее, — согласилась женщина и пошла отмерять рис.
Цинтао же принялся за утренний туалет.
Пока на кухне весело трещали дрова в очаге, в калитку постучали — пришёл старший брат покойного отца, дядя Лу Суя. На нём был грубый соломенный плащ, плетёные лапти, а в руке он удерживал промасленный бамбуковый зонт. Стоило ему переступить порог сеней, как с подола плаща и спиц зонта на земляной пол звонко закапали струи воды:
— А-Суй, А-Янь! На селе только и разговоров, что ураган на пороге. Вы скотник-то свой укрепили как следует?
— Всё сладили ещё с вечера, дядя, — почтительно отозвался Лу Суй. — И воду с чеков тоже спустили.
Старик лишь нахмурился и всплеснул руками:
— Мало этого! При таком ливне чеки в один миг до краёв нальются. Вы сточные канавы-то прокопали? Коли нет — живо хватайте лопаты и бегом на поле!
— Хорошо. — Надел у их семьи был немаленький — целых четырнадцать му, и Лу Суй сам не был до конца уверен, во всех ли чеках шлюзы открыты как надо, так что проверить поля следовало всенепременно.
— Глядите у меня, в оба глаза смотрите! — горячился старик. Поскольку Лу Суй рано лишился отца, а сам был ещё молод и в крестьянских делах опыта не нажил, дядя очень за них переживал и прибежал предупредить в первую очередь. — Коли ливень до завтра не уймётся, река поднимется, и пойдёт обратный налив в чеки! Вы этот миг не просмотрите: как только речная вода попрёт на поля — сразу намертво забивайте все стоки глиной! А коли в чеках болотная жижа стоять останется — берите вёдра, корыта, да вычерпывайте воду вручную! А не то весь рис сгниёт, и все ваши весенние труды псу под хвост пойдут!
— Поняли, дядя. Спасибо вам за заботу, мы всё исполним.
Юньнян высунулась из кухни:
— Деверь, а вы сами-то откушали ли? Проходите к столу, с нами позавтракаете…
Старик лишь отмахнулся:
— Сыт я, сыт. Мне и самому ещё свои наделы оббежать надо. Главное — наказ мой не забудьте!
С этими словами он покрепче перехватил зонт и снова шагнул прямо в серую стену проливного дождя.
Цинтао повернулся к мужу:
— Ну, тогда садитесь скорее за стол, поешьте — и в путь.
— Угу, — кивнул Лу Суй, а после повернулся к младшему брату: — А-Янь, ты дома оставайся. Я один на поле схожу. Коли вы оба уйдёте, у меня за дом сердце не на месте будет.
На улице бушевал не шуточный бурелом. А ну как крышу поведёт или дерево во дворе рухнет? Оставлять Цинтао и престарелую матушку одних в такую погоду охотник ни за что бы не решился.
Лу Янь прекрасно понимал мотивы брата, оттого кивнул:
— Ладно, брат. Да только сдюжишь ли ты один на таком просторе?
— Пока вода не поднялась — сдюжу, дел всего ничего. А коли прижмёт и рук не хватать станет — пришлю кого из соседей за тобой, — отозвался Лу Суй.
— Хорошо.
На том братья и решили. Лу Суй наскоро проглотил горячую кашу, накинул соломенный плащ, натянул лапти, водрузил на голову широкую бамбуковую шляпу и, подхватив лопату, вымелся со двора.
Дождь за стенами припустил с такой силой, словно небесные хляби разверзлись вовсю — уши закладывало от сплошного гула. Крупные капли больно хлестали по лицу, а яростный ветер со шквальным дождём не давал открыть глаз. В такую погоду и шагу ступить было трудно, не то что с землей возиться.
Цинтао рассудил, что коли бы он сам высунул нос за ворота, его бы первым порывом ветра с ног сбило. За мужа на душе было тревожно и боязно, да только поделать ничего нельзя — эти четырнадцать му пашни были главным пропитанием и надеждой всей семьи на сытую зиму, позволить стихии сгубить урожай было никак нельзя.

Вместе с Юньнян они прибрали посуду после завтрака и сразу водрузили на очаг огромный чан с водой. Лу Суй вернётся с поля продрогшим и вымокшим до нитки — тут горячая вода да сухое сменное платьё будут как нельзя кстати, чтобы хворь к телу не пристала.
Покончив со стиркой дорожного белья, Цинтао откровенно заскучал. Ему хотелось было сесть за вышивку платков, да только в горнице из-за туч стояли сплошные сумерки — хоть глаз выколи. Чтобы разглядеть узор, пришлось бы устроиться у самого порога, прямо на сквозняке. Заприметив это, Юньнян ласково пожурила его:
— Цинтао, брось ты это дело! В такой темени глаза только портишь, оно того не стоит. Иди ложись, отдохни малость.
— Да ничего, матушка… — тихо вздохнул юноша. — А-Суй там на поле под ливнем спину гнёт, как-то мне не с руки в тепле без дела нежиться.
Свекровь прекрасно понимала его тревогу за мужа, оттого мягко улыбнулась:
— Полно тебе. Он мужчина, а в крестьянских семьях у всех мужчин доля такая. Отдохни, говорю тебе, коли зрение посадишь — никакой лекарь потом не вернёт.
Лу Янь, сидевший на лавке, тоже принялся поддакивать матери.
Цинтао пришлось отложить иголку с нитками. Поразмыслив немного, он оживился:
— А что, матушка, если я маньтоу сделаю? И к обеду сытное кушанье будет, и в полдник к чаю пригодится.
— О, а это дело знатное! Ты, стало быть, и маньтоу крутить мастак? А начинка какая будет? — полюбопытствовала Юнь-нян.
— Да хоть со свежей капустой и грибами-сянгу, хоть с обжаренными соленьями, — улыбнулся Цинтао. — А-Сую это лакомство страсть как по душе пришлось. Мы когда на горе были, я напёк — так он за один присест четыре штуки умял, едва пальцы не проглотил!
— Батюшки мои, неужто правда? — искренне удивилась свекровь. — Ну, тогда всенепременно готовь! Дай и нам отведать, что за дивное кушанье такое, от которого у моего молчуна аппетит прорезался!
От этих разговоров на душе у Цинтао стало чуточку светлее. Он споро поднялся с лавки и пошёл набирать муку для опары.
Маньтоу уже добрый час как поспели и исходили сладким паром в пароварке, когда на пороге наконец показался Лу Суй. Как и ожидали, охотник вымок до последнего рубчика и продрог до костей. Юньнян тут же метнулась к очагу — подбросить сухих поленьев, чтобы прогреть воду погорячее, а Цинтао вихрем побежал в опочивальню за сухим бельем.
— Ливень стеной стоит, — глухо обронил Лу Суй, стягивая через голову тяжёлый от воды плащ. — Сдаётся мне, к вечеру река вздуется и попрёт из берегов.
— Ну а на полях-то как? — Цинтао бережно разложил на столе чистые порты и рубаху.
— Пока все стоки открыл, вода уходит, чеки не затапливает. Да только коли к ночи река поднимется — шлюзы окажутся под водой, и вот тогда начнется налив.
— И что делать станем? Неужто всей семьёй с вёдрами на пашню пойдём воду черпать?
— Пойдём мы с А-Янем… — Лу Суй помрачнел. Больше всего он опасался, что коли ливень не поутихнет, они вдвоём просто не будут успевать вычерпывать приливающую воду.
Пока они вели этот тревожный спор, в горницу зашла Юньнян с полным деревянным ведром, от которого валил густой пар:
— А-Суй, ну-ка живо хватай полотенце да обтирайся, пока горячая! Переодевайся скорее в сухое.
— Слушаюсь, матушка.
Цинтао помог мужу устроиться у таза, после чего вместе со свекровью послушно притворил дверь и вышел из комнаты, дабы не смущать его.
А за стенами дома проливной дождь и не думал утихать, барабаня по земле с прежней яростной силой.