На обед были маньтоу и простые обжаренные овощи, но при нынешней погоде у семьи из четырёх человек совсем не было аппетита. Даже Дамэнь и Сяохэй вяло припали к порогу с крайне удручённым видом. После еды из-за такой погоды делать было абсолютно нечего. Ся Цинтао хотел было пойти под дождём покормить кур и уток, но Лу Суй остановил его, сказав, что от одного пропущенного приёма пищи они не сдохнут, а если промокнешь, придётся снова менять одежду, и будет совсем не к делу, если он подхватит простуду. Поэтому всем пришлось разойтись по своим комнатам на полуденный сон. Всё равно сидеть без дела — только время тратить, а сейчас нужно поберечь силы: кто знает, возможно, позже придётся идти на поле вычерпывать воду, так что работы ещё хватит...
Сяо Цинтао уже успел помыться после дороги и теперь устроился в спальне с вышивкой, когда Лу Суй наконец вернулся. Однако охотник не спешил в дом, а о чём-то долго и негромко переговаривался на дворе с младшим братом. Ведомый любопытством, Цинтао накинул платьё и выглянул за порог. Оказалось, Лу Суй вовсю ладил подпорки и крепил кровлю у скотного загона, а Лу Янь покорно держал над ним масляный фонарь, подавая нужные снасти. Юноша скорым шагом подошёл к братьям: — Что стряслось-то? С чего вы на ночь глядя за плотницкое дело взялись? — Мужики на селе говорят, будто на нас ураган — идёт, — Лу Суй обернулся к нему, утирая пот со лба. — Цинтао, твоё чутье тебя и на этот раз не обмануло. — А? — Цинтао на миг опешил. Лу Янь, не отрывая...
— Как-то раз мы с наставником заходили в дебри со стороны Чжаоцзяао — это как раз неподалёку от их храма Небесного Императора. У нашей телеги тогда ось лопнула, вот мы и устроились прямо за монастырской стеной, чтобы колесо починить да дух перевести. Наставник мой разговорился с местным монахом, а Хуэйкун стоял подле них. Слово за слово, и завели они речь о моём сиротстве… В ту пору местный монах сдуру рассудил, будто Лу Суй — родная кровь Чжао Синбяо. Услышав это, старый охотник лишь отмахнулся и со смехом возразил: — Да какой он мне сын! Это ученик мой. С чего бы у меня, старого пня, родился такой статный да пригожий молодец? Это всё Лу, покойные соседи мои — бог весть за какие былые заслуги небо явило им милость. Нашли в глухом...
Супруги наскоро омыли руки и сели за стол. Оба были голодны как волки. По счастью, Цинтао незадолго до этого раздувал угли в очаге ради факела, так что ужин оставался тёплым. — Как хорошо, что ты поспел вовремя! А не то проклятая скотина и впрямь выломала бы ворота и ворвалась в дом, — Цинтао до сих пор содрогался всем телом, стоило ему вспомнить пережитый ужас. — Угу. Я и сам боялся, что задержусь и ты тут со страху с ума сойдёшь. Оттого, едва сдав наставника Хуэйкуна с рук на руки братии, сразу припустил обратно на все корки… Ох, беда! — вдруг спохватился Лу Суй. — Что такое? — испуганно вздрогнул Цинтао. — Наставник Хуэйкун на прощание одарил меня парой гранатов из их храмового сада, велел тебе передать, чтобы полакомился. А я, как...
Это не Лу Суй! Ся Цинтао в миг весь подобрался. Инстинктивно затаив дыхание, он принялся изо всех сил вслушиваться в ночные шорохи за стеной. Но как назло, в этот самый миг снаружи всё внезапно стихло. Юноша перевёл взгляд на Сяо Хэя — пёс, определённо, расслышал то, что было недоступно человеческому уху. Щенок стрелой выскочил на середину двора и яростно зашелся заливистым лаем, глядя на глухую глинобитную стену: — Гав! Гав-гав-гав! Гав-гав-гав! Это был верный знак беды. За оба раза, что Цинтао доводилось бывать в горах, он впервые оказался в подобной переделке. Замерев на несколько коротких мгновений, он вдруг вспомнил наказ Лу Суя. В три размашистых шага юноша долетел до кухни и мёртвой хваткой вцепился в тяжёлый тесак для овощей...
В глухую пору предрассветного часа дождь мало-помалу утих. На следующий день небо затянуло плотной пеленой туч. Ранним утром земля ещё оставалась сырой, а в воздухе разлилась бодрящая, омытая ливнем свежесть и прохлада. Лу Сую предстояло уходить на промысел, а потому Цинтао, как и заведено, поднялся с первыми петухами и закрутился у печи. С ужина остался добрый пригоршень пышного риса, так что юноша просто разогрел в котле вчерашнее кушанье вместе с подливой, а на малой печи-семиделке испёк для мужа два пышных, сытных пресных пирога из дрожжевого теста, щедро сдобрив их свежим яйцом да зелёным луком. Едва Лу Суй скрылся за калиткой, Цинтао споро задал корму зайцу, прибрался на кухне, перестирал бельё и развесил его сушиться на верёвках...
Когда они вернулись домой, день едва перешагнул за вторую половину. Лу Суй глянул на тени и прикинул, что сейчас середина часа Шэнь (около 16:00), а значит, до заката оставалось ещё больше половины времени. Поскольку Цинтао собирался мыть голову, муж поспешил растопить печь и согреть воды: пока солнце ещё припекало, волосы высохнут куда быстрее, да и простудиться на сквозняке не так боязно. Пока Лу Суй возился у большого очага, Цинтао бережно обтёр линчжи чистым холщовым лоскутом. Он помнил, как в лекарственном трактате говорилось, что целебные грибы любят сквозняк, но до смерти боятся прямых солнечных лучей. Поэтому, очистив находку, он уложил её на бамдуковое сито и пристроил на табурете в главной зале: здесь и дождь не достанет...
— Ты только взгляни туда! — Ся Цинтао внезапно устремился к самому подножию отвесной кручи, и в его голосе зазвучал неподдельный восторг: — Это… это ведь, кажись, линчжи! — Осторожнее! — Лу Суй больше всего на свете пёкся о безопасности своего супруга. Стоило юноше сорваться с места, не дожидаясь, пока он сам расчистит дорогу, как мужчина не на шутку перепугался и бросился следом, чтобы перехватить его: — Не спеши! Дай я пойду впереди… На полуслове он осёкся. Резким движением Лу Суй притянул Ся Цинтао к себе, крепко обнял и прижал его голову к своей груди. В его голосе прозвучали глухие, леденящие нотки: — Не смотри туда! — Гав-гав! — Гав-гав-гав! Дамэнь с Сяо Хэем яростно залились лаем, точно почуяли или увидели нечто из ряда вон...
На следующий день Ся Цинтао проснулся, лишь когда солнце уже стояло высоко в зените. Прошлой ночью Лу Суй изнурял его добрую половину тёмного времени суток. Та мазь оказалась на редкость действенной: даже такой робкий и стыдливый человек, как Ся Цинтао, раззадорился не на шутку и сам без конца ластился к мужу. Так что он, по сути, сам накликал на себя эту блаженную истому, и винить Лу Суя у него теперь не поворачивалось лицо. Юноша полагал, что муж уже давно ушёл на промысел, но стоило ему переступить порог спальни, как он обнаружил Лу Суя. Тот сидел на пороге залы и споро плел бамбуковую корзину. Завидев супруга, мужчина поднялся, и в его глазах отразилась неподдельная забота: — Проснулся? Нигде ничего не болит, не занемог ли? Голоден...
С сухим шуршанием «хруст» Ся Цинтао пробежал ещё несколько шагов и, увидев, что Сяо Хэй просто-напросто погнался за диким хорьком, покачал головой от смеси смеха и досады. Он громко позвал: — Сяо Хэй! А ну назад! Пёс оказался на редкость послушным: едва услышав окрик хозяина, он тут же бросил погоню. Однако уходить не спешил — видимо, заприметил под ногами что-то ещё и принялся усердно разрывать лапами лесную подстилку: — Гав-гав! Гав-гав! Цинтао не на шутку заинтересовался, что же там такое, и сделал ещё несколько шагов вперёд. Присмотревшись, он увидел, что из развороченной собачьими когтями земли показался какой-то предмет. Упершись руками в бёдра, юноша низко наклонился над землёй — это оказался небольшой железный обрубок, размером...