После пробуждения, осознав себя фоновым мужем, я решил просто плыть по течению Глава 90. Наставник Хуэйкун (часть 1)

Супруги наскоро омыли руки и сели за стол.
Оба были голодны как волки. По счастью, Цинтао незадолго до этого раздувал угли в очаге ради факела, так что ужин оставался тёплым.
— Как хорошо, что ты поспел вовремя! А не то проклятая скотина и впрямь выломала бы ворота и ворвалась в дом, — Цинтао до сих пор содрогался всем телом, стоило ему вспомнить пережитый ужас.
— Угу. Я и сам боялся, что задержусь и ты тут со страху с ума сойдёшь. Оттого, едва сдав наставника Хуэйкуна с рук на руки братии, сразу припустил обратно на все корки… Ох, беда! — вдруг спохватился Лу Суй.
— Что такое? — испуганно вздрогнул Цинтао.
— Наставник Хуэйкун на прощание одарил меня парой гранатов из их храмового сада, велел тебе передать, чтобы полакомился. А я, как прибежал, сдуру бросил их на траву у забора, да так там и позабыл.
Услышав это, Цинтао с облегчением перевёл дух и весело прыснул:
— Да ну тебя… А я-то уж невесть что подумал! Не волнуйся, это не важно. Вот поужинаем, тогда и занесёшь в дом.
— Нет, я сейчас мигом, — Лу Сую не сиделось на месте. Отставив чашу с палочками, он скорым шагом вышел во двор и вернулся лишь тогда, когда надёжно запер за собой калитку на все засовы. Бережно опустив на стол два крупных плода, он улыбнулся: — Вот, слава богу, целы, не побились.
— Да с чего бы им побиться-то? — Цинтао придвинул плоды ближе к масляной лампе, разглядывая гостинец. Гранаты оказались на редкость крупными, наливными и спелыми; сквозь тонкую кожицу угадывались тугие, сочные зерна. — Наставник Хуэйкун право слово чересчур учтив.
— Та давешняя скотина, судя по всему, как раз и была тем самым вепрем, что напал на монаха, — Лу Суй снова взялся за палочки и принялся за еду, рассуждая между глотками: — Я когда тушу разделывал, приметил в боку свой утренний наконечник. Видать, этот боров дождался темноты и по следу приковылял к нашей избушке, дабы кровную обиду выместить.
— Надо же, и такое бывает? — Цинтао и подумать не мог, что лесное зверьё столь злопамятно, что способно по запаху выследить обидчика ради мести.
— Угу, — кивнул Лу Суй. — Волки да матёрые кабаны — твари на редкость мстительные. Мне бы самому повнимательнее быть да понять это сразу, а я, дурак, тебя такой опасности подверг, едва до полусмерти не напугал.
Цинтао и впрямь знатно перетрусил, но поскольку лицом к лицу с вепрем столкнуться не пришлось, всё обошлось благополучно. Он поспешил утешить мужа:
— Да ладно тебе, пустяки. Я ведь только сперва, как грохот услышал, оробел, а опосля, как он принялся ворота крушить, во мне такая злость вскипела — одна мысль в голове крутилась: как бы эту тварь изловить да со свету сжить… Зато теперь, раз уж он околел, нам больше не придётся каждый день оглядываться да жить в вечном страхе.
Лу Суй вскинул на него взгляд и лукаво приподнял уголки губ:
— Ишь ты, каков храбрец! Откуда только в таком маленьком теле столько отваги берется?
— А то! Я вообще-то парень не из пугливых, чтобы ты знал! — принялся бахвалиться Цинтао. Всё равно Лу Суй не станет брать его с собой на настоящую охоту против тигров, так отчего бы и не присочинить малость ради красного словца? — Я уж грешным делом рассудил: коли проломит скотина засов, мы с Сяо Хэем сойдёмся с ней в рукопашную и зададим жару!
Слушая его похвальбу, Лу Суй не выдержал и тихо, хрипло рассмеялся, а под конец поддразнил:
— Ну и ну… Право слово, глупец и чёрта не боится.
— Эй! Ты чего это обзываешься! — шутливо надулся Цинтао, пихнув его в плечо.
— Да я не в обиду, — Лу Суй продолжал улыбаться, глядя на него теплыми глазами. — Просто подумал, что ты у меня и впрямь… с характером.
Цинтао тоже не удержался от улыбки, и перепалка сама собой сошла на нет.
Путём нехитрых трудов супруги насытились, после чего споро сытно накормили сегодняшних «верных заступников» — Дамэня и маленького Сяо Хэя. Покончив с этим, Цинтао ушёл возиться со скребком у лохани с посудой, а Лу Суй принялся разводить огонь в чане для мытья. Когда ключевая вода как следует прогрелась, оба по очереди смыли с себя дневную грязь и дорожную копоть.

После купания Цинтао достал заветный глиняный флакончик и принялся обрабатывать рану на руке мужа. Лу Суй порывался было сбегать к ручью за целебными кореньями, но юноша в такую темень наотрез отказался пускать его за порог. Домашнее снадобье от крови хоть и стоило добрых денег, зато затягивало края в миг. Цинтао на такое добро для мужа ни капли не жалел: здоровье кормильца — дело святое, тут о монетах думать не пристало.
Обильно присыпав рану целебным порошком, Цинтао бережно и плотно перевязал предплечье чистым холщовым платком.
— Чтобы завтра мне ни ногой со двора не смел! А ну как рана снова лопнет да кровью изойдёт? — с искренней тревогой и нежностью приказал Цинтао.
— Да ладно тебе, пустяки, царапина ходовая, кости-жилы целы — чего горевать? — Лу Сую казалось, что супруг чересчур уж убивается по пустякам. — Я когда только начинал с наставником-охотником в эти дебри забредать, по неопытности и не такие рваные отметины получал. Дело привычное, не бери в голову.
— И слушать ничего не желаю! Экая полоса вымахала — тут никак не меньше дня покоя надобно, — заупрямился Цинтао. — К тому же, как я погляжу, этот наш поход в горы с самого начала как-то не задался: то одно приключится, то другое — не к добру это. Раз уж драгоценный линчжи у нас в руках, считай, промысел удался. Завтра отлежишься, послезавтра проверишь старые силки на фазанов да зайцев — и ходу домой, к родной печи.
Лу Суй не отличался жадностью до наживы, да и тайную тревогу в глазах любимого супруга приметил сразу, оттого спорить не стал:
— Ладно, пускай будет по-твоему. Как скажешь, так и сделаем.
Покончив с перевязкой, супруги устроились у зыбкого огонька масляной лампы, принявшись неторопливо лущить спелые гранаты за тихой беседой.
— Как воротимся в деревню, по моим подсчётам, не больше месяца останется до того, как невестка разродится, — Цинтао подцепил пальцами пригоршень рубиновых зёрен из чаши, отправил в рот и принялся со вкусом жевать. — Нужно будет всенепременно прикупить гостинцев да наведаться к ней в гости.
В их краях бытовал незыблемый обычай: за месяц до положенного срока родня со стороны матери или мужа будущей роженицы должна была принести в дом особые дары «для скорых родов». И пусть Цинтао технически не был кровным родственником, но с Синхуа они изначально жили душа в душу, так что проведать её перед важным днём велел сам долг.
Лу Суй, разумеется, прекрасно знал, как дорог мужу этот союз, а потому кивнул:
— Хорошо. Как распродадим в уезде лесные богатства, выкроим монету на знатные яства да целебные снадобья для молодой матери.
— До чего же гранат хорош! На, отведай тоже, а то всё мне да мне лущишь, — Цинтао пододвинул чашу ближе к мужу. — Сладкий, сочный — чистый нектар!
— Угу, — Лу Суй подцепил пару зёрен и отправил в рот.
Стоило прикусить прозрачную кожицу, как язык обдало прохладным, ароматным соком. Тонкая сладость и неповторимый дух спелого плода мгновенно разлились во рту.
— А ещё я вот о чём подумал… — Цинтао решил поделиться с мужем теми мыслями, что одолевали его днём у кувшина с грибами. — Раз уж у нас скопилось немалое богатство, какие у тебя соображения на этот счёт? Станем ли мы прикупать новые пахотные земли или же сразу затеем постройку нового просторного дома?
Лу Суй замер, задумчиво глядя на рубиновые зерна граната. Жёлтые, зыбкие сполохи масляной лампы мягко очерчивали его мужественный профиль, делая излом бровей и точёные черты лица ещё более тонкими и благородными. Наконец он вскинул пушистые ресницы и прямо посмотрел на Цинтао:
— Я всё же склоняюсь к тому, чтобы сперва справить новое жильё. Нынешний дом мал и повернуться негде. Если даст бог, со временем у нас появятся дети — в такой тесноте и вовсе житья не будет. Да и если твоя родня решит нагрянуть в гости, или У Чэн с Бай Шуй-эром забредут по делу — хоть будет где людей на ночлег пристроить. Так что сперва построим просторный дом, а на будущий год станем приглядывать добрую пашню. Землю обязательно купить нужно, да только гнуть на ней спину самим вовсе не обязательно.

Цинтао удивлённо округлил глаза, глядя на него с недоумением: «Как это — не самим пахать? Неужто его А-Суй и впрямь вознамерился заделаться уездным богатеем да сдавать наделы в наём рабочих?»
Заметив его растерянность, Лу Суй поспешил пояснить:
— Мы ведь теперь с У Чэном да остальной артелью общее дело закрутили, а это — верный и постоянный доход. В нынешнем году я лишь приглядываюсь да пробую почву на вкус. Коли дело выгорит и принесёт прибыль, на будущий год развернёмся вовсю. У их семьи в Минчжоу имеются надёжные связи и выходы на купцов. Мы могли бы вложить долю звонкой монеты, помочь им построить большую купеческую ладью да нанять больше толковых работников. За один присест такое судно сможет перевезти втрое больше товара! У Чэн со своими людьми станет заправлять делами на том конце, в Минчжоу, а уж здешний сбор лесных богатств и сбыт товара в нашем уезде я полностью возьму на себя.
Вот оно что! Оказывается, в голове его молчаливого мужа зрели такие великие, далеко идущие замыслы!
До Цинтао наконец дошёл весь размах этих планов. В душе его в миг поднялась волна гордости и восхищения своим амбициозным супругом; глаза юноши заблестели мягким, влюблённым светом:
— Надо же, ты, оказывается, всё до мелочей просчитал… Ладно, пускай будет по-твоему. С умом ли мы прогорим или в золоте станем ходить — я во всём тебя поддержу, до конца.
Лу Сую пришёлся по сердцу этот преданный, сияющий взгляд. Он повернул голову к мужу; в полумраке под разлётом густых бровей его глаза казались тёмными, глубокими и полными затаённой страсти:
— Раз уж завтра ты мне настрого запретил со двора выходить и в лес соваться, не грех ли будет провести эту ночь в праздности?
— А… — Цинтао никак не ожидал, что столь чинный и важный разговор о делах в один миг свернёт на эту кривую, греховную дорожку. Ему стало одновременно и смешно, и досадно, а щёки опалило густым девичьим румянцем. — У тебя ведь рука ранена, где тебе силы брать…
Лу Суй тихо, хрипло рассмеялся, и голос его опустился до едва различимого шепота:
— Разве ж в этом деле рука — главный участник?
— Ну ты…
— Иди ко мне.
***
В ту ночь они знатно пошалили, устроив целых два захода, так что под конец Цинтао выбился из сил окончательно.
Дневное потрясение от встречи с вепрем вкупе с ночными трудами забрали все остатки сил, оттого спал юноша без задних ног, глубоким и долгим сном. Когда он наконец разлепил веки на следующее утро, солнце уже стояло высоко над лесом.
Сладко потягиваясь и зевая на ходу, он вышел из спальни. Лу Суй уже возился у очага, готовя завтрак. Завидев заспанного мужа, он с улыбкой спросил:
— Сонный такой, чего еще не поспишь?
— Кошмары одолели… — Цинтао всё ещё вяло тёр кулаками глаза. — Всю ночь снилось, будто за мной тот вчерашний дикий вепрь по пятам гонится!
— И как же ты спасся? — весело прищурился Лу Суй.
— Да как… Пришлось мне на своих двоих от него по всем склонам да оврагам скакать, всю гору кругом обежал — удивительно ли, что под утро спина ломит? — ворчал Цинтао, наливая в таз холодной воды для умывания.
Лу Суй рассмеялся ещё пуще:
— Ну, стало быть, бегун из тебя отменный, раз заставил кабана за собой целую гору отмахать.
— И тебе всё шуточки! А ведь это всё из-за тебя… Ай, да ну тебя, и говорить неохота! — надулся Цинтао и принялся усердно плескать в лицо холодной водой.
Лу Суй одарил его долгим, полным нежной заботы взглядом и, по-прежнему улыбаясь, подбросил в топку сухую ветку.
Спустя немного времени Цинтао покончил с утренними делами, сон окончательно улетучился из его головы, и он полюбопытствовал:
— И чего ты там наварил?
— Разогрел вчерашнюю свиную солонину, выпустил туда парочку свежих яиц, да пристроил на пару дикий амарант со щами из сушёных овощей.
Поскольку дело было утром, трапезу супруги справили простую и незатейливую.
Цинтао не стал привередничать, лишь спросил:

— А те пампушки-маньтоу, что я вчера напек, ещё остались? Поставил их греться? Смотри, в тепле мигом скиснут.
— Поставил, упревают. До чего же знатное кушанье вышло, — Лу Суй нечасто в открытую хвалил какую-то еду, оттого Цинтао даже удивлённо воззрился на него:
— Тебе и впрямь так понравились?
— Угу, — честно признался охотник. — Вчера, едва из пароварки вынули — прямо-таки таяли во рту.
— Ну, раз так, давай и в обед сообразим маньтоу? — прикинул в уме Цинтао. — У нас ещё осталась добрая горсть яиц. Всё равно послезавтра снимаемся с места да держим путь к дому, так чего добру пропадать? Нарву сейчас свежего зелёного лука, обжарю с яйцом — и выйдет знатная, сочная начинка для новых пампушек. Как тебе такая мысль?
Лу Суй согласно кивнул:
— Ладно. Как приготовишь, так и поедим.
На том и решили: в обед снова затеять пир с пышными маньтоу.
Тесто у Цинтао всегда выходило на редкость удачным — пышным, ноздреватым и ароматным. А уж со сдобной начинкой из обжаренного лука с яйцом вкус получился и вовсе — чистая отрада. Лу Сую это лакомство пришлось до того по душе, что он один за другим умял целых четыре штуки и уже потянулся было за пятой, но Цинтао вовремя шлёпнул его по пальцам:
— Ну куда ты! Мучное в больших количествах в желудке комом встанет, замучаешься после. Я ведь не прячу от тебя, просто подожди не много, пускай уляжется, через часок-другой и доешь.
Лу Суй с явной неохотой отдернул руку от блюда и, вздохнув, заметил:
— Я вчера, когда наставника Хуэйкуна до храма провожал, он мне тоже всю дорогу говорил, мол, пампушки у твоего супруга вышли — пальчики оближешь… Жаль, говорит, больше мне такого лакомства отведать не доведётся.
В его голосе при этих словах прорезались едва заметные, хвастливые нотки, отчего Цинтао невольно прыснул со смеху:
— Ишь ты, вспомнил! Он ведь человек духовного звания, с чего бы ему о мирских разносолах кручиниться? — Юноша помолчал немного и с любопытством спросил: — Но всё же, удивительно мне… Сам посуди: парень из богатой судейской семьи, экзамены на степень сюцая сдал — перед ним ведь все дороги открыты были! И с чего вдруг подался в монахи, обрил голову? В монастыре ведь ни жены, ни детей иметь не дозволено, да и мясного в рот брать нельзя — как только у него духу хватает всё это терпеть?
Лу Суй отхлебнул глоток щей из сушёных овощей и обронил:
— Бог весть. У него вообще нрав с чудинкой.
— Это в чём же?
— Молчун страшный, слова из него клещами не вытянешь. Да и с людьми знаться не любит.
— И что ж тут странного? — весело отозвался Цинтао. — Ты ведь и сам у меня не из говорунов! Помнится, в прежние времена, когда мы ещё и сосватаны не были, невестка мне по секрету нашептывала, мол, чего это Лу Суй вечно как сыч ходит — из него и палкой доброго слова не выбьешь!
Услышав, как родственники за глаза перемывали ему косточки, Лу Суй невольно усмехнулся, но тут же покачал головой:
— Да нет, дело не в этом… Он просто на людей смотрит как-то… чудно.
При этих словах Цинтао, кажется, начал улавливать суть. Любопытство вспыхнуло в его глазах с новой силой, и он нетерпеливо подтолкнул мужа локтем:
— Ну же, не томи! Расскажи подробнее, как именно смотрит?