После пробуждения, осознав себя фоновым мужем, я решил просто плыть по течению Глава 84. Жетон

С сухим шуршанием «хруст» Ся Цинтао пробежал ещё несколько шагов и, увидев, что Сяо Хэй просто-напросто погнался за диким хорьком, покачал головой от смеси смеха и досады. Он громко позвал:
— Сяо Хэй! А ну назад!
Пёс оказался на редкость послушным: едва услышав окрик хозяина, он тут же бросил погоню. Однако уходить не спешил — видимо, заприметил под ногами что-то ещё и принялся усердно разрывать лапами лесную подстилку:
— Гав-гав! Гав-гав!
Цинтао не на шутку заинтересовался, что же там такое, и сделал ещё несколько шагов вперёд. Присмотревшись, он увидел, что из развороченной собачьими когтями земли показался какой-то предмет. Упершись руками в бёдра, юноша низко наклонился над землёй — это оказался небольшой железный обрубок, размером чуть меньше его ладони.
— Это ещё что такое?
Любопытство взяло верх, и он всё-таки протянул руку, поднимая находку. Железяка оказалась небольшой, но весьма увесистой, густого чёрного цвета и прямоугольной формы. Самый верхний её заострённый кончик венчало отверстие, в котором уцелел обрывок напрочь сгнившего шнура. На самой поверхности, несмотря на въевшиеся следы ржавчины, всё ещё смутно угадывались рельефные узоры и знаки. Вот только, хотя Цинтао и обучился грамоте, этих письмен он разобрать не смог — линии были извилистыми, причудливыми, точь-в-точь как даосские заклинания-фувэнь в храмах.
Но откуда в этих глухих, первозданных горах, где отродясь не ступала нога простого смертного, взяться такой вещице? Судя по её виду, она пролежала здесь под слоем листьев уже очень и очень много лет.
Юноша рассудил, что Лу Суй, возможно, окажется более сведущим в таких делах, а потому решил забрать находку с собой.
— Сяо Хэй! Пошли домой!
Кликнув пса, он подхватил железный брусок и зашагал обратно к избушке.
К тому времени полдень уже остался позади, и Цинтао изрядно проголодался. Плотно заперев калитку, он принялся за готовку.
Поскольку с утра рис уже был наварен, он просто выложил остатки в котелок, добавил туда сушёных овощей, пышного омлета, хорошенько прогрел всё на огне и в полном одиночестве устроился в зале обедать.
Покончив с трапезой и вымыв чашки, юноша снова взялся за вышивку. В тишине, когда никто не отвлекал, а силы после сна вернулись, он за один вечер умудрился полностью закончить узоры сразу на двух платках.
Когда солнце уже начало клониться к закату, Цинтао снял с верёвок высохшую одежду, убрал под навес подносы с подсохшим муэром и нарвал у ручья свежего амаранта. Он как раз сидел на крыльце, перебирая сочные стебли, когда со двора донёсся долгожданный шум — вернулся Лу Суй.
— Цинтао, это я!
— Ой, иду-иду!
Едва распахнув калитку, юноша всплеснул руками: в руках мужа покачивались упитанный заяц и крупный дикий фазан.
— Надо же, снова заяц и фазан!
Лу Суй приподнял уголки губ в мягкой улыбке:
— Угу. Заяц целехонек, живой ещё, пускай пока посидит в клетке — потом в уезде продадим. А вот с фазаном возиться недосуг, хлопотно его выхаживать, так что сегодня же его забьём да сварим.
— Вот и славно, не придётся голову ломать, что на ужин выдумывать, — обрадовался Цинтао. — Только дикая птица — она ведь жёсткая, её варить долго надо. Давай сегодня забьём, а завтра утром как раз знатное кушанье будет.
— Хорошо.
За разговорами супруги плотно закрыли за собой калитку.
Цинтао растопил малый очаг и водрузил на него кувшин с водой, чтобы согреть кипятка для ощипывания птицы. Лу Суй тем временем прибрал охотничьи инструменты и определил зайца в клетку. Он уже собирался подойти и помочь мужу, но Цинтао мягко остановил его:
— Ты присядь, отдохни с дороги. Как вода согреется, ты фазана забьёшь да кровь пустишь, а я уж сама его выпотрошу и внутренности промою. Ты пока печь большую разведи да рис поставь, ладно?
— Договорились.
Лу Суй послушно устроился на деревянном пороге залы, переводя дух, а Цинтао ушёл на кухню — мыть рис и зелень.

Вскоре вода закипела, и юноша позвал мужа. Пока Лу Суй ловко перехватывал птицу за крылья и шею, Цинтао крепко держал её за лапы. Кровь быстро стекла в глиняную плошку. Мужчина уложил тушку в деревянный таз, а Цинтао ошпарил её крутым кипятком, чтобы перья отходили легче. Птичью кровь он поставил париться в большой чан прямо поверх риса — Лу Суй такое угощение очень любил, а вот сам Цинтао к нему не прикасался, находя вкус крови излишне специфическим. Впрочем, солонины и зелени ему и так хватало с лихвой. Пока Лу Суй возился у поддувала большой печи, поддерживая огонь, юноша споро ощипывал фазана.
За работой супруги вели неспешную беседу.
— Сегодня, когда ходил по лесу, кабаньих следов так и не нашёл, — проговорил Лу Суй, подбрасывая в топку сухие щепки. — Зато наткнулся на свежие отпечатки оленьих копыт. Завтра отправлюсь поглубже в чащу, попробую выследить сохатого. Если удастся добыть — это будет знатный куш. Даже если туша окажется старой, оленья шкура да панты-рога в уезде бешеных денег стоят.
Цинтао, споро выдёргивая жёсткие перья, с улыбкой отозвался:
— Всё на пользу, считай, чистый дар от гор. Лишь бы заработать побольше, чем у нас в деревне, тогда и поход этот не зря затевался.
Лу Суй прекрасно знал, что его молодой муж лишён жадности и больше всего печётся о его безопасности, а потому лишь тепло улыбнулся в ответ.
— Ах, да! — вспомнил Цинтао о своей дневной «находке». — На том самом старом бревне, где мы прошлый раз муэр собирали, грибов высыпало — видимо-невидимо! Летом-то в горах жара да сырость, вот они и прут как на дрожжах. Нам одной этой добычи хватит, чтобы сегодняшний день не пропал даром.
Лу Суй, разумеется, ещё на входе приметил разложенные на бамбуковых подносах чёрные ушки грибов. Он негромко хмыкнул:
— Ну надо же. Наш юный господин Ся снова огребёт целую гору богатства.
Цинтао от этих слов прыснул со смеху и шутливо погрозил ему пальцем:
— Опять ты надо мной потешаешься!
Тут он вспомнил о главном:
— Да, чуть не забыл. Я сегодня в бамбуковой роще позади дома, в самой гуще, нашёл в земле какой-то железный обрубок. Судя по виду, его кто-то обронил очень давно.
— Железный обрубок? — Лу Суй на секунду замер. В этих глухих, нехоженых местах, кроме редких охотников, отродясь никто не бывал. Откуда здесь взяться железной вещице? Он протянул руку: — Ну-ка, покажи, я погляжу.
Цинтао сбегал в залу, принёс оставленный на столе брусок и передал мужу:
— На, посмотри.
Сам он вернулся к тазу с фазаном и, продолжая ощипывать птицу, добавил:
— Мне показалось, железяка эта непростая. Шнурок на ней сгнил до основания, а сам металл почти не покрылся ржавчиной. Да и знаки на ней выбиты странные, точь-в-точь как заклинания в даосских храмах, я ни одного слова разобрать не смог.
Раз уж Цинтао, обученный грамоте, ничего не понял, то Лу Суй и подавно не мог прочесть надпись. Однако, поворачивая брусок так и эдак под разными углами и взвешивая его на ладони, мужчина всё же приметил кое-какие важные детали. Его взгляд потемнел:
— И впрямь вещь редкая. Металл этот на простое железо не похож, сдаётся мне, это воронёная сталь. И к тому же… это больше всего походит на подорожный жетон-токен.
— Жетон-токен? — Цинтао о таком слове отродясь не слыхивал. Вспомнив про деревянные бирки, что выдавали на уездном рынке, он спросил: — Это вроде тех дощечек, что на базаре стражникам показывают? Ну, чтобы те сразу видели, что пошлина уплачена?
— Угу, — Лу Суй поднял на него глаза. Его молодой муж был на редкость сообразителен и хватал всё на лету. — Я, когда в уезд возил казённое зерно, видел, как староста Сюй показывал смотрителю амбаров похожую бляху, и тот нас сразу пропустил. Только та бляха была из чистой меди и куда меньше этой. А эта вещица сработана на редкость тонко и искусно, её наверняка обронил человек из очень знатного и богатого дома.

Цинтао искренне изумился:
— Надо же, неужто богатеям из знатных родов охота была тащиться в такую глушь? И чего они забыли в этих диких горах?
Лу Суй ненадолго задумался:
— Доводилось мне слышать от людей, будто у богатых господ молодые бездельники-сынки обожают выезжать на охоту. Им, видите ли, собственных заповедных рощ да усадеб мало для забавы, вот они и забираются в такие нехоженые дебри. Должно быть, тогда-то жетон и обронили. Раз шнур в прах обратился, вещица эта в земле не один десяток лет пролежала.
— Ах, вот оно что. Ну, тогда от неё всё равно никакого толку нет, — улыбнулся Цинтао.
— Угу, — Лу Суй тоже не придал находке особого значения и небрежно опустил чёрный жетон на край печного кузнечного меха.
К моменту, когда Цинтао полностью выпотрошил и промыл фазана, рис в большом чане как раз дошёл до готовности.
На плите, помимо упаренной птичьей крови, исходил паром суп из сушёных овощей, миска сочного таро и сочная пареная солонина. Лу Суй с аппетитом принялся за кровяное угощение, сдобренное соевым соусом, а Цинтао, хоть и воротил нос от специфического запаха, вполне наелся солониной с рисом — трёх блюд на столе им хватило с избытком.
Сумерки постепенно сгущались над горами, и супруги разделили ужин в главной зале. Задав корму зайцу и накормив собак, Цинтао принялся мыть чашки, а Лу Суй остался у очага — разводить огонь под большим котлом, чтобы поставить тушиться фазана. Дикую птицу следовало томить долго, до глубокой ночи, чтобы мясо стало мягким и нежным — тогда к завтраку оно будет прямо-таки таять во рту.
Вымыв посуду, Цинтао растопил малый очаг и согрел два больших кувшина воды для купания. Оставив угли догорать, он наказал мужу присматривать за огнём, а сам ушёл в спальню мыться.
Освежившись и переодевшись в чистую одежду, он вышел во двор, подбросил охапку свежей травы в клетку к зайцу. К этому времени фазан уже достаточно потомился на плите, так что Лу Суй притушил огонь, оставив угли медленно угасать в топке, и сам отправился мыться.
Цинтао вернулся в спальню, зажёг конопляный светильник и достал привезённую книжку-рассказ. До этого он успел прочесть лишь половину, а теперь, когда в лесной избушке воцарился покой, а вышивка на платках была закончена, можно было немного побаловать себя чтением.
Из-за стены доносился приятный, звонкий плеск воды. Вскоре Лу Суй закончил купание. Он успел даже промыть свои длинные волосы и теперь вошёл в спальню, рассыпав влажные чёрные пряди по плечам. Цинтао, взглянув на него, с улыбкой спросил:
— Чего это ты вздумал средь ночи голову мыть?
Лу Суй принялся усердно тереть концы волос чистым лоскутом ткани:
— Вчера, пока пробирались через заросли, на голову столько лесной пыли да трухи насыпалось, а сегодня, когда бежал по роще, с ветки прямо на меня старое птичье гнездо свалилось. Весь в трухе был.
Цинтао рассмеялся ещё пуще:
— Ну надо же, какая редкая удача тебя постигла! — Он отложил книжку и похлопал по краю постели: — Ладно тебе, иди сюда, я сам тебе волосы вытру.
Лу Суй ломаться не стал, подошёл и присел на край кровати боком к мужу. Цинтао пододвинул стул поближе, принял из его рук полотенце и принялся бережно промакивать влажные пряди. За работой он негромко спросил:
— Ты хоть мыльные орехи использовал? Простой водой лесную смолу да грязь дочиста не смыть.
— Использовал, — кивнул Лу Суй. — Ты вот сейчас напомнил, а я как раз сегодня в лесу приметил дикое мыльное дерево. Завтра прихвачу с собой мешок, наберу побольше плодов. Вернёмся в деревню — у тебя и у матушки знатный запас будет.
За тихой беседой они продолжали сушить волосы. Цинтао действовал с великим терпением, и его взгляд то и дело задерживался на муже. В полумраке спальни Лу Суй казался удивительно хорош собой: чётко очерченный, высокий нос, глубокая ложбинка над губой, волевой подбородок и красивая линия челюсти. Теперь, когда его жёсткие чёрные волосы были распущены по плечам, это скрадывало привычную суровость лица, придавая ему мягкость и какое-то особенное, щемящее очарование.

Обычно Цинтао был слишком застенчив и редко осмеливался первым прикасаться к лицу мужа. Но сейчас, в глухих горах, где они были совершенно одни, былая робость без следа улетучилась, уступив место смелости. Он не выдержал, протянул руку и ласково провёл подушечкой большого пальца по скуле Лу Суя.
Мужчина на секунду замер, удивлённо повернув к нему голову. В его тёмных глазах сперва мелькнуло непонимание, но оно вмиг сменилось безграничной нежностью и лукавой улыбкой:
— М-м? Что такое?
Цинтао не смог сдержать счастливой улыбки и, смущённо опустив длинные ресницы, прошептал:
— Ты… очень красивый.
Лу Суй и сам прекрасно знал, что его маленькому Персику до безумия нравится его лицо. Впрочем, для него в этом не было ничего дурного. Приподняв уголки губ, он тихо проговорил:
— Я весь принадлежу тебе. Можешь касаться меня как пожелаешь, и сколько твоей душе угодно.
С этими словами он снова чуть повернул голову, подставляя мужу профиль.
Цинтао просиял от счастья. В этой покорности и безмолвном подчинении со стороны такого сильного мужчины было что-то, от чего к сердцу юноши прилила мощная, горячая волна нежности. На душе стало так сладко и полно, что дыхание перехватило от избытка чувств.
В это мгновение ему больше всего на свете захотелось ощутить тепло чужого тела.
Он бережно обхватил ладонями мужественное лицо Лу Суя и, преданно, с нескрываемой лаской глядя ему прямо в глаза, прошептал:
— Я… я всё-таки взял с собой ту мазь. Хочешь… попробовать?
В глубине глаз Лу Суя сперва вспыхнуло изумление, но оно мгновенно сменилось жарким, испепеляющим пламенем. Ему показалось, что Ся Цинтао перед ним — это спелый, сочный персик, с которого можно бережно снять тонкую кожицу, чтобы испить сладкий нектар и без остатка раствориться в этой сладости.
Он выдохнул лишь одно слово:
— Хочу.
Ночь окончательно распростёрла свои тёмные крылья над горами, погрузив весь мир во тьму. Изредка где-то в вышине пролетала запоздалая птица, оглашая чащу протяжным, глухим криком. Наевшиеся досыта Дамэнь и Сяо Хэй весело гонялись за светлячками во дворе.
А в спальне лесной избушки ещё очень долго горел огонёк светильника, и до глубокой ночи слышались тихие, прерывистые вздохи. В этих диких, безлюдных горах, сокрытые от всего мира, двое влюблённых беззаветно упивались своим нежданным, украденным у вечности счастьем.