После пробуждения, осознав себя фоновым мужем, я решил просто плыть по течению Глава 88. Опасность (часть 1)

В глухую пору предрассветного часа дождь мало-помалу утих.
На следующий день небо затянуло плотной пеленой туч. Ранним утром земля ещё оставалась сырой, а в воздухе разлилась бодрящая, омытая ливнем свежесть и прохлада.
Лу Сую предстояло уходить на промысел, а потому Цинтао, как и заведено, поднялся с первыми петухами и закрутился у печи. С ужина остался добрый пригоршень пышного риса, так что юноша просто разогрел в котле вчерашнее кушанье вместе с подливой, а на малой печи-семиделке испёк для мужа два пышных, сытных пресных пирога из дрожжевого теста, щедро сдобрив их свежим яйцом да зелёным луком.
Едва Лу Суй скрылся за калиткой, Цинтао споро задал корму зайцу, прибрался на кухне, перестирал бельё и развесил его сушиться на верёвках. Покончив с домашними делами, он подхватил коромысло и поспешил к лесному ручью за водой: после вчерашнего ливня поток заметно вздулся, но за ночь успел отстояться, так что вода бежала хрустальная и чистая.
Натаскав полное до краёв деревянное ведро, он отправился собирать муэр. Вчерашний ливень пришёлся древесным грибам по душе: они высыпали на стволах с такой силой, что те крошечные шляпки, которые юноша накануне пожалел и оставил подрастать, теперь вымахали размером с ладонь младенца.
Не помня себя от радости, Цинтао набрал полную корзину. Те немногие грибочки, что ещё оставались совсем мелкими, он трогать не стал, решив вернуться за ними через пару дней.
Собрав добычу, он тут же, у ручья, дочиста промыл нежные шляпки от лесного сора, а вернувшись во двор, разложил их на широком бамбуковом сите подсыхать.
Ближе к полудню из-за туч наконец несмело выглянуло солнце. Юноша поспешил вынести на просушку обваренные накануне финики, а драгоценный линчжи пристроил под навесом крыльца — пускай вялится на сквозняке. По счастью, Лу Суй заготовил бамбуковых сит с избытком, так что места для лесных богатств хватило с лихвой.
Поскольку мужа дома не было, с обедом можно было не торопиться. Цинтао вдруг до досады захотелось отведать пышных паровых пампушек-маньтоу. Недолго думая, он завёл тесто, добавив в него добрую ложку старой закваски, что осталась от утренних пирогов. После этого он отправился на огород, срезал последние стебли дикого амаранта, отрубил от свиного окорока небольшой кусок солонины и мелко накрошил его. Обжарив зелень с мясным фаршем в капле масла, он приготовил знатную, сочную начинку.
Когда тесто как следует поднялось, он принялся лепить пампушки, бережно защипывая края у каждой заготовки.
У них на юге маньтоу лакомились нечасто, но в уездном городке на торговых рядах их продавали вовсю: чаще всего с начинкой из сладкой бобовой пасты или солёной горчицы, по три вэня за штуку. Попадались, конечно, и мясные пампушки, да только просили за них целых шесть вэней, оттого простой люд покупал их неохотно, да и сами крестьяне дома их почти не готовили.
А между тем эти пампушки, едва снятые с огня, исходили таким упоительным ароматом и были до того мягкими, что прямо-таки таяли во рту. Ся Цинтао до сих пор отчётливо помнил, как в шестилетнем возрасте матушка впервые взяла его с собой на уездный базар. Завидев паровую лавку, они со старшим братом так и замерли, уставившись на лотки, хоть перед выходом из дома оба сытно позавтракали. Матушка прекрасно поняла этот сиротский взгляд и, вздохнув, купила каждому по штуке. Поскольку старший брат к тому времени уже вошёл в лета, ему досталась простая пустая пампушка без начинки, а маленькому Цинтао матушка расщедрилась на сладкую маньтоу с бобовой пастой.
Пампушка была обжигающе горячей, пышной и такой сладкой, что вкус её казался юноше чистым блаженством. Брат тогда так жалобно косился на его лакомство, что Цинтао, не выдержав, протянул ему пампушку — укуси, мол. Да только у брата рот оказался широким: он как цапнет — так разом половину сладости и слизал! Цинтао от обиды тут же залился горючими слезами, а матушка, и смех и грех, знатно оттаскала старшего сынка за вихры.

Позже, когда брат подрос, устроился на работу и стал сам зарабатывать звонкую монету, он частенько привозил младшему разные уездные гостинцы, среди которых непременно красовались и пышные маньтоу. Со временем Цинтао и сам выведал секрет их приготовления и научился ладить тесто не хуже уездных мастеров, да только батюшка к мучному был равнодушен, оттого дома пампушки пекли редко.
И надо же было такому случиться, что посреди лесной глуши ему вдруг приспичило отведать маньтоу! Юноша мысленно усмехнулся, рассудив, что от праздности в горах он совсем обленился и только и думает, чем бы ещё побаловать своё чрево.
В общей сложности у него вышло восемь аккуратных пампушек. Шесть из них он сработал с сочной начинкой, а на оставшиеся две фарша не хватило, так что они вышли пустыми. Дождавшись, пока заготовки ещё раз поднимутся в тепле, он водрузил их в чан над кипящей водой. Печь следовало держать на хорошем ходу четверть часа, а после — дать пампушкам немного потомиться под крышкой.
Едва он выбрался из-за печной перегородки, как всю кухню наводнил такой густой, умопомрачительный аромат свежего хлеба, что у юноши, хоть он и не был голоден, слюнки потекли.
Пока пампушки доходили до готовности под плотной крышкой, из глуши двора вдруг донёсся отчётливый стук в калитку:
— Тук-тук-тук, тук-тук-тук…
Сердце Цинтао ухнуло вниз, и он весь мгновенно подобрался от нехорошего предчувствия.
Он торопливо выбежал на крыльцо, но едва ступил на землю, как до его слуха донёсся знакомый голос Лу Суя:
— Цинтао, это я. Отпирай.
А-Суй? И чего это он сегодня воротился в такую рань?
«Да точно ли это мой муж?» — промелькнула в голове пугливая мысль. Юноше поневоле вспомнились строчки из городских рассказов о лесных оборотнях да лисицах, что умели оборачиваться близкими людьми, дабы обманом проникнуть в дом и выпить из человека жизненные соки или сожрать его сердце.
Он робко приблизился к деревянной калитке и, точно сомневаясь, тихо окликнул:
— А-Суй? Это вправду ты?
— Ну а кто же ещё, — в голосе Лу Суя зазвучали привычные, безмятежные нотки. — Я тут по дороге повстречал наставника Хуэйкуна, он ногу сильно подвернул. Вот, принёс его к нам, пускай передохнёт с дороги.
Вот оно что! Цинтао поспешно отодвинул тяжёлый засов и распахнул калитку.
Взглянув во двор, он и впрямь обнаружил мужа: Лу Суй держал на закорках человека. Незнакомец оказался буддийским монахом-иноком — его гладковыбритая голова была усыпана круглыми шрамами от прижигания. На вид монаху было за тридцать, лицо его было бледным и гладким, без единой волосинки, а во всём облике сквозила удивительная кротость и благожелательность. Облачён он был в серую, сплошь покрытую заплатами монашескую рясу. Встретившись взглядом с юношей, буддист поспешно отвёл глаза в сторону и благочинно проговорил:
— Амитабха. Прегрешил я, нарушив покой вашей обители.
Цинтао прежде почти не доводилось близко общаться с монахами, оттого он изрядно оробел и лишь торопливо поклонился:
— Здравия вам, почтенный наставник.
Лу Суй аккуратно внёс гостя во двор. Цинтао прикрикнул на Дамэня, увлекая пса за собой, и надёжно запер калитку на тяжёлый засов.
Пройдя в главную залу, Лу Суй бережно опустил монаха на широкий бамбуковый стул подле дверей, а сплетённую из лозы корзину с лекарственными кореньями пристроил у самого порога, проговорив:
— Вы посидите пока, наставник, переведите дух. А мой супруг сейчас сообразит для вас чашу горячего риса.
Услышав это, Цинтао лишь виновато охнул:
— Ах, беда какая… Я ведь сегодня как раз затеял пампушки печь, и из них всего две пустые, без мясной начинки вышли… — Он спохватился и торопливо добавил: — Ничего-ничего, я сейчас в миг печь растоплю да свежего риса в котёл засыплю!
— Полно вам, благодетель, не стоит утруждаться, — мягко остановил его буддист. — Я и без того обременяю вас своим присутствием, к чему же ещё и новые хлопоты доставлять? Простой пампушки будет более чем достаточно, дабы утолить голод.

С этими словами он снова благочинно сложил ладони перед грудью, безмолвно благодаря за приют.
Цинтао растерянно перевёл взгляд на мужа, и Лу Суй рассудил.
— Ну, раз так, принеси две пустые маньтоу да миску со щами из сушёных овощей, что мы вчера томили.
— Ладно, я мигом! — Цинтао поспешил на кухню, споро достал горячие пампушки, уложил две пустые в глубокую чашу и вместе со щами принёс к столу в главной зале. — Кушайте не торопясь, почтенный наставник, а я вам сейчас ключевой воды принесу.
С этими словами он сбегал на кухню и притащил кружку хрустальной воды.
Опасаясь, как бы гость не смущался под их бдительными взглядами, Лу Суй с мужем под благовидным предлогом поспешили выйти во двор.
Пока муж омывал руки у печной пристройки, Цинтао тихо спросил его:
— А сам-то ты успел пообедать?
Лу Суй кивнул:
— Угу, поел. Нашёл в лесу сухой пятачок, уплетал те пироги, что ты мне поутру справил. Только закончил, как слышу — дикий вепрь в чаще яростно визжит. Я на шум бросился, глядь — а там этот дикий боров наставника Хуэйкуна по кустам гоняет. Пришлось мне выхватить лук да всадить в тушу стрелу, да и Дамэнь знатно оскалился — в общем, удрал секач. Поглядел я — а монах ногу сильно подвернул, ступить не может. Оставлять его одного посреди тайги было боязно — мало ли, хищник на запах крови прибежит, а до Храма Нефритового Владыки - путь неблизкий. Вот я и рассудил, что сподручнее будет принести его к нам.
— Храм Нефритового Владыки? Так он, выходит, из тех мест монах? — полюбопытствовал Цинтао.
— Угу, — Лу Суй дочиста омыл ладони и принялся вытирать их чистым холстом. — Мы прежде с наставником-охотником, когда в горы уходили, завсегда через-ущелье Чжао пробирались. А там тропа как раз мимо Храма Нефритового Владыки вьётся, вот мы с тамошней братией и свестились. Наставник Хуэйкун частенько в эти дебри за целебными травами забредает, так что с ним мы знакомы лучше прежнего.
— Вот оно как. Погоди-ка секунду, — Цинтао юркнул на кухню и вернулся, держа в каждой руке по пышной пампушке. Одну из них он с улыбкой протянул мужу: — Я ведь и сам ещё пообедать не успел — только-только маньтоу из пароварки вынул, как вы у ворот объявились. На, отведай моего кулинарного искусства!
Лу Суй принял горячую пампушку, поднёс к лицу и с удовольствием вдохнул аромат:
— До чего духовитая.
— Да она не только духовитая, она ещё и на редкость вкусная вышла! — весело отозвался Цинтао и первым откусил добрый кусок. Дикий амарант сам по себе был сочным и нежным, а уж обжаренный со свиной солониной, он пустил ароматный жирок, который пропитал пышное, мягкое тесто. На вкус вышло — чистая отрада.
Лу Суй тоже прикусил маньтоу и с искренним одобрением похвалил:
— И впрямь, объедение. Жаль только, наставнику Хуэйкуну такого лакомства отведать не доведётся.
В его голосе сквозило привычное бесстрастие, но Цинтао расслышал в нём едва уловимые нотки тайной гордости за своего умелого супруга.
Юноша прыснул со смеху:
— И скажешь же ты такое!
— Ну а что, разве я не прав?
Лу Сую для сытости хватило и одной пампушки, Цинтао тоже умял парочку, так что оставшиеся три штуки решено было сберечь на ужин. К тому времени и почтенный Хуэйкун в главной зале покончил со скромной трапезой. Цинтао поспешил прибрать посуду; монах проявил отменную учтивость, снова благочинно склонив голову и поблагодарив хозяев за угощение.
Юноша ушёл на кухню мыть чашки. Не успел он сполоснуть ложки, как за перегородку заглянул Лу Суй:
— Я провожу наставника обратно до храма. Путь туда неблизкий, так что к ужину могу подзадержаться.
— И чего это вы в такую спешку ударились? — Цинтао недовольно нахмурил брови. Он ведь не раз слышал от мужа, что хоть через ущелье Чжао идти куда сподручнее, но расстояние там приличное. А если Лу Сую придётся весь путь тащить на плечах взрослого мужчину, разве можно успеть обернуться за один короткий вечер? — Оставил бы его лучше у нас на ночлег, а завтра с первыми лучами солнца и двинулись бы в путь.

Лу Суй покачал головой:
— Да я и сам ему то же самое толковал. Но он — ни в какую, упёрся на своём и твердит, что нужно идти. Мол, будь я тут один — он бы с радостью остался переждать ночь, но поскольку в доме есть молодой супруг, его присутствие под этой крышей нарушит приличия.
— Ох, батюшки, и откуда только у этого монаха столько чинности да условностей берутся?! — покачал головой Цинтао.
— Ну а как же, — обронил Лу Суй. — Наставник-то наш, поговаривают, в прежние времена был сыном богатого уездного господина. Он даже успел сдать экзамены на степень сюцая, да только после в один миг отринул мирскую суету и ушёл в монастырь. Видать, уклад в богатых да учёных семьях суровый, оттого у него эти привычки до сих пор и живы.
— Ну ладно, коли так. Я сейчас налью тебе полную флягу ключевой воды да заверну в дорогу оставшуюся пампушку. И смотри, не позабудь прихватить огниво, да возвращайся поскорее.
— Ладно.
Лу Суй снова взвалил травмированного монаха на закорки и шагнул за порог. Цинтао проводил мужа и бегущего следом Дамэня до самой калитки, с тревогой напутствовав их на прощание:
— В дороге берегите себя, да воротись как можно скорее…
Лу Суй обернулся и мягко проговорил:
— Я постараюсь обернуться в один миг. А ты запри калитку покрепче.
Вместе с ним повернул голову и наставник Хуэйкун. Он ласково улыбнулся юноше и благочинно промолвил:
— Премного благодарен вам за хлеб-соль, благодетель Ся. Помяните моё слово: истинное счастье и благословение ждут вас впереди.
Цинтао от этих слов на миг растерялся, а после невольно улыбнулся про себя. Надо же, этот наставник Хуэйкун с виду такой учтивый да благородный, а говорит точь-в-точь как те бродячие монахи, что ходят по деревням ради подаяния да сыплют направо и налево сладкими речами, дабы задобрить простодушных крестьян.
Едва фигуры путников скрылись за поворотом лесной тропы, он плотно притворил калитку и подпёр её снизу массивным валуном. Во дворе снова воцарилась привычная, первозданная тишина.
Цинтао споро перемыл на кухне котлы и чашки, после чего отправился во двор — перевернуть подсыхающий муэр и финики на бамбуковых ситах. Закончив с делами, он устроился на крыльце с вышивкой. Полуденное солнце припекало на редкость ласково, так что под мерный стук иголки юношу постепенно стала одолевать дремота.
Вот только уходить в прохладную залу на боковую он не решался: в горах в погожий летний день частенько налетала внезапная гроза с громом и ливнем, так что стоило зазеваться — и все лесные богатства на ситах промокнут до нитки. Опасаясь упустить непогоду, он остался сидеть на крыльце, откинувшись на бамбуковую спинку стула и мерно похрапывая в полудрёме.
Когда солнце стало клониться к закату, Цинтао споро убрал под навес подсохшие грибы и финики и принялся за ужин. Сперва он сбегал к лесному ручью и накопал свежих клубней дикого таро. На сей раз Лу Суя рядом не было, так что соскабливать колючую волосатую кожицу с корнеплодов пришлось самостоятельно. Едва он закончил, как ощутил, что ладони нестерпимо зачесались — особенно тыльная сторона рук и нежная кожа между пальцами; зуд стоял такой, что хоть ногтями до крови дери.
Впрочем, матушка в прежние времена не раз говаривала: коли от чистки таро руки чешутся — не беда, стоит только доварить клубни до готовности, как вся чесотка сама собой сойдёт.
Юноша споро нарезал таро тонкими ломтиками, выложил в глубокую миску, подлил воды и пристроил на полку пароварки. Рядом он примостил чашку со щами из сушёных овощей и добрый кусок свиной солонины — пускай томятся вместе. На сей раз он отрезал мяса с запасом, рассудив, что завтра поутру или к полудню можно будет выпустить в эту миску сочную соленую юшку парочку яиц — и выйдет великолепная яичница с солониной на пару.
К моменту, когда рис и приварок упрели, зуд на руках и впрямь полностью утих, не оставив и следа.

Он споро навёл порядок на кухне, а после принялся перебирать занесённый в дом муэр. Самая первая партия лесных грибов уже успела просохнуть до звонкого хруста, так что пришла пора ссыпать её в глиняный кувшин да надёжно запечатать крышку.
Глядя на эти иссиня-чёрные хрустящие шляпки и вспоминая, что в уездном городе за один цзинь такого добра купцы давали добрых триста вэней серебром, Цинтао поневоле повеселел. Жизнь в лесной избушке, конечно, была суровой и скудной на развлечения, но, как ни крути, звонкой монеты здесь можно было заработать куда больше, чем на крестьянском поле за пределами гор.
А уж коли зашла речь об урожае, мысли его неизбежно вернулись к той огромной шляпке линчжи. За такой целебный гриб в уезде наверняка отвалят целую кучу серебра, да только вот беда — кому его продать? Старый лекарь Фу в их родной деревне лечил исключительно нищую голытьбу, так что у него на подобную роскошь денег отродясь не водилось. Быть может, у него найдутся знакомые купцы-аптекари из города? Коли те согласятся принять товар, за него никак не меньше нескольких десятков ланов серебра выручить удастся!
Если на сей раз их мошна и впрямь пополнится на пару десятков ланов, их общие сбережения перевалят за добрую сотню! Интересно, как А-Суй решит распорядиться таким богатством? Помнится, тётушка Юньнян как-то завела разговор о постройке нового просторного дома, да только муж тогда лишь промолчал, не проронив ни слова. Интересно, думает ли он сам о новом крыльце?
Юноша стоял посреди главной залы, бездумно уставившись на глиняный кувшин с грибами, как вдруг до его слуха донёсся странный шорох со двора. Он вскинул голову и лишь в этот миг приметил, что за окнами незаметно сгустились глубокие сумерки.
Первым делом он рассудил, что это Лу Суй воротился с лесной дороги, но стоило ему подняться с места, как маленький пёс Сяо Хэй внезапно низко припал к земляному полу. Опустив хвост и злобно оскалив пасть, щенок издал глухое, предупреждающее рычание:
— У-у-у…