После пробуждения, осознав себя фоновым мужем, я решил просто плыть по течению Глава 91. Наставник Хуэйкун (часть 2)

— Как-то раз мы с наставником заходили в дебри со стороны Чжаоцзяао — это как раз неподалёку от их храма Небесного Императора. У нашей телеги тогда ось лопнула, вот мы и устроились прямо за монастырской стеной, чтобы колесо починить да дух перевести. Наставник мой разговорился с местным монахом, а Хуэйкун стоял подле них. Слово за слово, и завели они речь о моём сиротстве…
В ту пору местный монах сдуру рассудил, будто Лу Суй — родная кровь Чжао Синбяо. Услышав это, старый охотник лишь отмахнулся и со смехом возразил:
— Да какой он мне сын! Это ученик мой. С чего бы у меня, старого пня, родился такой статный да пригожий молодец? Это всё Лу, покойные соседи мои — бог весть за какие былые заслуги небо явило им милость. Нашли в глухом овраге младенца — и вырос на загляденье красивый да преданный сын!
Стоило этим словам слететь с губ старика, как Хуэйкун, доселе неронивший ни слова, вдруг вскинул голову и уставился на Лу Суя странным, пронзительным взглядом. А после сухо переспросил:
— Так ты, стало быть, найдёныш?
Лу Сую этот допрос показался диковатым, но поскольку собственное происхождение его мало заботило, он лишь безучастно обронил: «Угу».
Кто же знал, что Хуэйкун, услышав ответ, смерит его долгим взглядом с головы до пят, а после лишь коротко усмехнётся, качнёт головой и молча удалится прочь.
Лу Суй тогда окончательно запутался в догадках, но зная взбалмошный нрав монаха, не стал придавать этому случаю значения.
Сяо Цинтао, слушая рассказ мужа, кожей чувствовал, что во всей этой истории кроется какая-то важная разгадка, да только зацепиться уму было не за что, оттого он не стал ломать голову и лишь заметил:
— Люди духовного звания наделены особым зрением. Быть может, он и впрямь что-то такое в тебе разглядел? Вон в книжках всегда пишут, будто монахи знают тайные заклятья да чары и способны с одного взгляда распознать оборотня!
Лу Суй при этих словах не выдержал и весело прыснул:
— Ну, стало быть, вчера он сразу раскусил, что ты у меня — хитрый лисий дух в человечьем обличье. Оттого и пожаловал два граната: расчёт был на то, что ты полакомишься, явишь истинный облик, и тогда он с чистой совестью утащит тебя в монастырские казематы.
Цинтао от такой нелепицы покатился со смеху; притворно сердясь, он принялся колотить мужа палочками по плечу:
— Сам ты лис облезлый! Раз уж у тебя язык без костей — давай, бери таз да иди мыть миски!
Шутя и поддразнивая друг друга, супруги споро прибрались на кухне. После полудня каждый занялся своими делами, и так незаметно пролетел остаток дня.
Поскольку задерживаться в горах они больше не собирались, на семейном совете было решено: завтра отобедать пораньше и сразу сниматься с места, дабы к ночи как раз поспеть к родному порогу.
Оттого на следующее утро оба подорвались с постели с первыми петухами. Цинтао на скорую руку сладил утреннюю похлёбку, и едва они управились с едой, как во дворе закипела привычная суета.
Лу Суй ушёл со двора — проверить старые силки да приглядеть, не попался ли какой фазан или заяц. Цинтао же остался в избушке собирать пожитки.
Поскольку бог весть, когда им ещё доведётся воротиться в эти глухие дебри, хозяйство следовало прибрать на совесть.
Остатки риса, муки да масла юноша плотно закупорил в глиняных чанах, дабы припасы не отсырели и не пошли на корм наглым лесным мышам. Сверху он прижал крышки тяжёлыми валунами. Постели да тёплые одеяла скатал тугими рулонами и убрал в сундуки — иначе к следующему приходу всё покроется вековой пылью.
После он аккуратно уложил в тюки их сменное платьё и бережно упаковал лесные дары: сушёный чёрный муэр, дикие корзины с финиками да заветный линчжи. С последним Цинтао возился с особой бережностью, укрыв его на самом дне мешка подальше от чужих глаз — являть миру такое сокровище по дороге было делом опасным.
Этот поход в горы, в отличие от весеннего, не принёс горы пушнины, оттого и обратный путь обещал быть на редкость лёгким.

К полудню юноша сварил ровно столько риса, чтобы хватило на двоих. Последние яйца пустил на нежную паровую подливку; недоеденный шмат солонины решил забрать с собой в деревню, а дикий амарант у грядок обобрал до единого листика, сделав из него последний суп.
Покончив с обедом, он развёл небольшой огонь в земляной печурке и напёк в дорогу пресных овсяных лепёшек, дабы было чем подкрепить силы на горных кручах.
Едва последняя лепёшка сошла с пода, как в ворота негромко постучали:
— Цинтао, открывай, это я.
Юноша вихрем метнулся к дверям.
На пороге стоял Лу Суй. В одной руке он удерживал за шкирку живую лисицу, а в другой — плетёную клеть, где вовсю хлопали крыльями два фазана и жирный заяц. Вышла, что ни на есть, знатная добыча!
— Надо же, лиса — и живая! — Цинтао с изумлением уставился на бусины блестящих лисьих глаз.
— Угу, угодила в яму-капкан, даже лапы не поломала, — Лу Суй передал ему клеть, а сам принялся затворять ворота. — Живьём оно и к лучшему: послезавтра отвезу её в уездный город, перекупщики из богатых усадеб за живого зверя втрое больше против шкуры дадут. Их повара знают в этом толк.
— Ну, тогда поскорее мой руки да садись за стол — поедим и сразу в путь.
— Ладно.
Покончив с обедом, супруги начисто перемыли и расставили по полкам кухонную утварь, проверили все замки на дверях и наконец двинулись в обратный путь.
Верный Дамэнь трусил впереди, навьюченный тюками со сменным платьем. Цинтао нёс за спиной лёгкий мешок с сушёными грибами, а Лу Суй тащил на загривке плетёный баул с птицей да зайцем, удерживая в руке клеть с лисицей. Поклажи было всего ничего, так что шли они бодро и споро.
День выдался пасмурным, хмурым. По лощинам то и дело с натужным воем «у-у» проносились резкие порывы ветра, заставляя вековые кроны деревьев шуметь и гнуться к земле.
Лу Суй, шедший впереди, на одном из крутых перевалов вдруг замер и обернулся. Они как раз миновали глубокое ущелье; ветер на гребне бушевал не на шутку, выворачивая листья деревьев изнанкой вверх. Далеко у самого горизонта тяжёлые, свинцовые тучи громоздились плотными слоями, сквозь которые едва пробивались зыбкие полосы мертвенного света. Охотник слегка нахмурил брови:
— Какая-то странная погода стоит.
Цинтао не придал этому значения, решив, что собирается обычный летний ливень, и лишь отозвался:
— Похоже, дождь собирается. Надо нам прибавить шагу, чтобы засветло сухими до дома добраться.
— Угу.
И пусть к ночи они в любом случае были бы у своего порога, мокнуть под дождём на горных кручах — удовольствие сомнительное, да и простуду подхватить мигом можно. Самому-то Лу Сую всё было нипочём, но Цинтао отличался хрупким сложением, и охотник всем сердцем не желал, чтобы его нежный супруг захворал.
Благо, опыта обоим было не занимать. Горные тропы хоть и мотали жилы, но для привычных ног долгий путь уже не казался каторгой.
Спустя добрых четыре часа супруги наконец одолели первый перевал, добрались до укрытой в кустах телеги и перегрузили на неё всю клажу. Наскоро перекусив овсяными лепёшками и переведя дух, они без промедления двинулись дальше.
Из-за плотных туч сумерки сгустились непривычно рано. Когда колеса телеги застучали по пологому спуску к долине, окрестности уже окончательно поглотила вечерняя мгла.
— А-Суй, глянь-ка! До чего же там красиво! — вдруг восторженно вскрикнул Цинтао.
Лу Суй вскинул голову, устремив взор к далёкому горизонту. Там, где тучи расступались, небо полыхало ярким, багровым заревом. Пурпурные и огненно-красные сполохи переплетались между собой с такой неземной силой, словно на землю сошли сами небожители.
— Сто лет не видал такого дивного заката, — выдохнул очарованный Цинтао.
Лу Сую, однако, было не до красот природы. Он лишь сухо обронил:
— Смеркается уже, давай-ка поторапливайся со спуска.
— Ладно, ладно! — Цинтао понимал, что в кромешной тьме каменистая тропа станет опасной, оттого спорить не стал. Не мешкая ни секунды, он скорым шагом последовал за мужем вниз по склону.

Миновало ещё около получаса, и когда ночная тьма окончательно вступила в свои права, колеса телеги наконец въехали на деревенскую улочку.
По дороге им то и дело попадались припозднившиеся крестьяне, возвращавшиеся с дальних пашен: кто с мотыгой на плече, кто с лопатой для глины, а кто и с бамбуковыми корзинами, полными скошенной травы. Завидев супругов, соседи понимающе улыбались:
— О, А-Суй, никак снова с охоты вернулись? Знатно поохотился?
— Да полно вам, дядюшка. Так, пустяки одни, ничего ценного, — вежливо отзывался Лу Суй.
Цинтао же послушно семенил вслед за мужем, приветливо кивая односельчанам.
Вскоре впереди показался силуэт родных ворот.
— Матушка! Матушка, открывай, мы вернулись!
— Бегу, бегу!
Юньнян вихрем выскочила на порог. Разглядев в темноте силуэты молодых, она так и расплылась в радостной улыбке:
— Батюшки мои! А я-то ушам своим не поверю, думаю, показалось… И чего это вы в такую темень припозднились?
Рассказ обещал быть долгим, да и стоять на ветру у порога не пристало, оттого Цинтао не стал вдаваться в подробности, лишь весело обронил:
— Да прикинули, что дела все сладили, вот и решили ходу домой дать.
— И то верно! Дома-то всегда лучше, — Юньнян захлопнула за ними калитку и, утирая руки о холщовый передник, засуетилась: — Мы с А-Янем уже отужинали, я как раз посуду прибирать собиралась… Вы-то, наверное, голодные с дороги? Пойду скорее еды вам приготовлю!
— Ой, матушка, сделайте милость! Нам бы овощей каких — фасоли помоложе, баклажанов да редьки сочной! — торопливо взмолился Цинтао. — В горах, кроме дикого ямса да горького амаранта, и в рот взять нечего было, у меня уж от этой травы язык набок лезет, соскучился по домашнему страсть как!
Юньнян при этих словах весело рассмеялась:
— Ну, чего-чего, а этого добра у нас в огороде навалом, ешь — не хочу! Погодите немного, я сейчас в миг все сделаю!
Из сеней выбрался Лу Янь. Завидев брата с супругом, он тут же принялся помогать с разгрузкой:
— Брат, невестка, чего это вы посреди ночи решили дорогу мерить?
— Дело долгое, за ужином расскажу, — коротко бросил Лу Суй.
Младший брат не стал лезть с расспросами. Перехватив из рук Лу Суя баулы с дичью, он кивнул:
— С дороги-то небось с ног валитесь от голода? Ступайте в дом, переведите дух, а я пойду матушке у очага помогу, дров подкину.
— Спасибо тебе, А-Янь. Устал тут без нас за эти дни, — ласково улыбнулся ему Цинтао.
— Да брось какая забота! — парень лишь отмахнулся и споро зашагал в сторону кухни. — Не стоит благодарности, невестка.
Цинтао с Лу Суем наскоро омыли руки у лохани, смахнули с платья дорожную пыль и прошли в чистую половину дома. Долгий путь через крутые перевалы и впрямь вымотал из них все силы, так что отдых у тёплой печи был как нельзя кстати.
Юньнян закончила готовить быстро. Вскоре на столе уже исходили паром сочные баклажаны, разогретая свиная солонина и ароматное жаркое из побегов бамбука с молодой фасолью и домашними соленьями.
— Цинтао, отведай-ка солений! Это из нового сбора горчицы, свежий посол — сок так и брызжет, чистый нектар! — с улыбкой сосватала блюдо Юньнян, усаживаясь напротив.
Цинтао подцепил палочками добрую порцию, отправил в рот и тут же засиял глазами, восторженно повернувшись к свекрови:
— До чего же хорошо! Хрустит так, что аж брови от восторга осыпаются! Свежая горчица в закрутке — это вам не шутки!
— Во-во, я ж знала, что ты оценишь! — Юньнян довольно прихлопнула ладонью по столу. — А эти двое… Тьфу на них! Языки у обоих — точно из сухого полена вытесаны, в доброй еде ни уха ни рыла не смыслят!
Братья переглянулись между собой и лишь беззлобно усмехнулись.
Цинтао же, не упуская случая вставить красное словцо, ласково подмигнул свекрови:
— Ну так матушка меня теперь лучше всех знает! Не зря ведь в народе говорят: «Какова свекровь, такова и невестка в дом пришедшая»!
В комнате раскатился дружный хохот.

За едой потекли неспешные разговоры о житье в горах. Юньнян с А-Янем, слушая рассказы о найденном мертвеце да о чудесном обретении драгоценного линчжи, лишь удивлялись. А уж когда Цинтао в красках расписал, как раненый вепрь приковылял к их избушке мстить и едва не разнёс ворота, свекровь и вовсе побледнела от страха:
— Пресвятые предки! Надо же, напасть какая… И впрямь говорят: свирепее раненого кабана зверя нет! Слава богу, А-Суй поспел вовремя, а не то и подумать страшно, чем бы всё обернулось!
— Вот-вот! — поддакнул испуганный Лу Янь. — Невестка, ну и отчаянная же ты голова! Ты хоть знаешь, на что дикий вепрь в ярости способен? Да его три здоровых мужика удержать не могут! Надо было тебе послушать брата, забиться в глухой угол да сидеть тише воды, ниже травы. А ты — с тесаком на амбразуру!
Лу Суй тоже не упустил случая вставить своё веское слово:
— О чём и речь. Я ж ему так и сказал: «Глупец и чёрта не боится»…
Цинтао от такой несправедливости аж задохнулся от возмущения, но тут же шутливо отрезал:
— Ну и что с того! Главное — я знал, что ты рядом и в обиду не дашь!
Против такой железобетонной девичьей логики у Лу Суя аргументов не нашлось. Ему оставалось лишь беспомощно и нежно покачать головой.
Впрочем, на всякого смельчака найдётся своя управа — Юньнян строго пригрозила зятю пальцем:
— Чтобы это в последний раз было, Цинтао! Где тебе, хрупкому малому, со свирепой тварью тягаться? Да я за самого А-Суя каждый раз перед алтарём дрожу, как бы рука не сорвалась… Нет, так дело не пойдёт. Пойду сейчас же затеплю благовония перед домашним очагом да поклонюсь духам предков за спасение… А-Суй, Цинтао, как с ужином покончите — оба живо ко мне на поклон!
Спорить со старшей в доме никто не посмел, пришлось покорно согласиться.
Юньнян поднялась с места и толкнула тяжёлую деревянную дверь во двор. Стоило створке приоткрыться, как в комнату со страшным воем «у-у» ворвался дикий порыв ветра, взметнув полы одежды и заставив затрепетать пламя лампы.
Женщина невольно отшатнулась, прикрывая лицо ладонью:
— Ничего себе! Откуда такой сквозняк поднялся?
Цинтао тоже заслонился рукой от летящих в лицо волос, убирая растрепавшиеся пряди за ухо:
— Мы когда с гор спускались, на перевале такой же бурелом стоял. Я ещё грешным делом подумал, что это в ущелье ветер гуляет, а оно, видать, и в долине не тише…
Лу Суй поднялся из-за стола и подошёл к порогу, вглядываясь в ночную темь. Далеко в вышине тучи по-прежнему громоздились тяжёлыми, рваными слоями, но сквозь них то и дело пробивались странные, мертвенные сполохи света — точно само небо дало течь.
Охотник посерьёзнел и обернулся к младшему брату:
— Не нравится мне это небо, А-Янь.
— Что такое? — отозвался тот.
— Ты поле сегодня заливал?
— Да, как раз под вечер воду в чеки пустил. А что?
— Быть большой беде. Чует моё сердце, сейчас такой ливень хлынет — все посадки к чертям смоет. Бежим скорее на поле, надо шлюзы открывать да воду сбрасывать… — С этими словами он повернулся к супругу: — Цинтао, мы с А-Янем припустим к наделам, надо воду отвести. Ты матушке объясни, чтобы не теряла.
— Ох, ладно, ступайте скорее!
Цинтао мало что смыслил в крестьянских трудах да поливе, но слову мужа верил свято, оттого без лишних расспросов поспешил выпроводить братьев за порог в бушующую ночную темь.