ИОВ ИЗ ХАРЬКОВА И ЕГО СПАРТАНСКОЕ ИСКУССТВО
Как забыли и открыли снова Василия Ермилова - главного художника революционного Харькова
Продолжение цикла текстов о проблеме украинского/русского авангарда и модернизма. См. первую часть
...Еще один художник наряду с Александром Богомазовым, работы которого на лондонской выставке “Мечта Татлина” в 1973 году стали открытием для западной публики, был совершенно неизвестный в то время харьковский авангардист Василий Ермилов.
Когда-то Ермилов занимал на родине ту же нишу, в которой трудились Родченко и Татлин; ему довелось стать фактическим лидером самобытной украинской ветви конструктивизма. Однако до недавнего времени его положение в ряду других художников-авангардистов было парадоксальным. С одной стороны, его работы высоко ценились среди коллекционеров и были представлены в экспозициях ведущих западных музеях. Зато в родном для художника Харькове, где, казалось, имя Ермилова могло бы жить как мощный культурный бренд, оно звучало редко; лишь в середине девяностых там была учреждена Ермиловская премия для дизайнеров, а в 2012 году появился "Ермилов-центр", выставочно-образовательное арт-пространство. Почти синхронно Ермилова "открыли" в 2012 году в Москве, где прошла первая его персональная российская выставка; экспонаты на нее собирались в собраниях российских, украинских и западных коллекционеров, в московских музейных фондах ермиловских работ не было. Многое было представлено лишь фотографиями. Сам Ермилов писал в анкетах - большая часть его работ погибла, не репродуцировалась, музеями не приобреталась...
И это, в общем, характерная история для всего творческого поколения, которое определяло культуру советской Украины в 1920-е годы. Судьбу Ермилова в свое время изложил Ермилова Борис Слуцкий в стихотворении “Харьковский Иов”:
Ермилов долго писал альфреско.
Исполненный мастерства и блеска,
лучшие харьковские стены
он расписал в двадцатые годы,
но постепенно сошел со сцены
чуть позднее, в тридцатые годы.
(...)
Непосредственно, самолично
рассмотрел Ермилов отлично,
как все расписанные стены,
все его фрески до последней
превратились в руины, в тени,
в слухи, воспоминанья, сплетни.
(...)
Глядя, Ермилов думал: лучше,
лучше бы мне ослепнуть, оглохнуть.
Но не ослеп тогда Ермилов,
и не оглох тогда Ермилов.
Богу, кулачища вскинув,
он угрожал, украинский Иов.
В первую послевоенную зиму
он показывал мне корзину,
где продолжали эскизы блёкнуть,
и позволял руками потрогать,
и бормотал: лучше бы мне ослепнуть —
или шептал: мне бы лучше оглохнуть.
Надо оговориться: судьба Ермилова на удивление благополучна на фоне многих его друзей и коллег, будь то, например, арестованный и расстрелянный за причастность к никогда не существовавшей фашистской организации известный художник-бойчукист Иван Падалка, с которым Ермилов был близок в разгар своей известности, или наспех зарытый где-то в карельском Сандармохе публицист Валериан Полищук, автор книги о Ермилове, изъятой из оборота после ареста автора в 1934 году.
Его не мучили, не карали,
но безо всякого визгу и треску
просто завешивали коврами
и даже замазывали фреску.
В 1930-е годы, когда в СССР началась травля формалистов, Ермилова всего лишь убрали с преподавательской работы в Харьковском художественно-промышленном институте, который во многом был его собственным детищем. Уже много позже, в 1949 году, исключили из творческих организаций по обвинению в “космополитизме”. Как бы то ни было, Ермилов останется невредим и на свободе, пожертвовав только личным благополучием, известностью и возможностью свободно реализовывать свои проекты. Уже под конец жизни, в 1961 году, Ермилова восстановят в украинском Союзе художников, вернут его имя в справочники по истории искусств и проведут на следующий год единственную его единственную прижизненную персональную выставку.
Вернуться из безвестности Ермилову поможет, в том числе, молодой Дмитрий Горбачев, тогда - хранитель Государственного Украинского музея. Он, неоднократно бывавший в шестидесятые у мастера дома, вспоминал:
“Я был поражен, потому что в Харькове на чердаке, где жил художник, меня встретило искусство мирового уровня. Абстрактные композиции Ермилова на десять лет опередили англичанина Бена Николсона, законодателя ХХ века (…) Чердак Ермилов переоборудовал под очень удобную и функциональную «машину для жилья», по выражению конструктивистов. Единственное неудобство - нужно было следить, чтобы не удариться головой о наклонную кровлю. Ермилов бедствовал. Его постоянно «били рублем», т.е. не давали заработка. Гениальный «Проект ленинской эпохи» для центральной площади Харькова отклонили в пользу банального Ильича (...) Но Ермилов не унывал. Он когда-то был с «душевным бедняком» Велимиром Хлебниковым, который называл его Ермушей. Хлебников считал бедность за превосходство и жаловался Есенину, что в его харьковской комнате много мебели. Стояла там лишь скамеечка. «Зачем мне табуретка? Я могу стихи писать на подоконнике».
В становлении художника всегда важен первый учитель, каким бы иным путем он, художник, ни пошел бы дальше. Родившийся в 1894 году Василий Ермилов, сын харьковского мастерового рано обнаружил творческие способности и стал учеником художественно-ремесленной мастерской Харьковского общества грамотности, где на удачу в то время преподавал уроженец Богемии и широко известный в те годы художник-символист Ладислав Тракал. Выйдя из школы в 1909 году в ранге подмастерья декоративной живописи, Ермилов получил высококлассную и актуальную для своего времени школу оформительского и дизайнерского искусства.
В 1912 году Ермилов попробует найти себя в Москве, где откроет для себя уже Пикассо и Матисса, а также познакомится с футуристским движением.
Отдадим дань исторической случайности - неизвестно, как сегодня воспринималось бы наследие Ермилова, если бы остался в Москве, но там он себя не нашел и вскоре вернулся в Харьков. Его творческие поиски вскоре прервет большая война, через которую он, мобилизованный на фронт, пройдет, получив ранение, контузию и солдатского Георгия. Домой Ермилов вернется в 1918 году.
Российской империи больше нет. Харьков несколько раз за год меняет флаг, успев за короткое время побывать столицей "красной" Донецко-Криворожской республики, городом в составе Украинской державы гетмана Скоропадского и потом под властью Директории УНР. Наконец, в начале 1919 года он будет - теперь уже надолго, до 1934 года - объявлен столицей Советской Украины.
Симпатии Ермилова, как и многих “левых” художников тех лет (именно тогда в Харьков приезжает, в частности, Велимир Хлебников) - на стороне большевиков. Ермилов становится художником Всеукраинского бюро Российского телеграфного агентства (УкРОСТА). Об этом периоде его жизни напоминают эскизы и фотографии расписанного Ермиловым в 1921 году агитпоезда "Красная Украина", который еще один ученик Ладислава Тракала Борис Косырев в свое время сравнил его вагоны со “свадебными сундуками на колесах”: здесь вовсю проявилась унаследованная Ермиловым от Тракала страсть к цветочным мотивам. Ермиловские цветы на его бортах - вроде бы, вечный мотив традиционных слобожанских и поднепровских орнаментов, и они же - железные шестеренки гулко наступающей революционной эпохи.
Получив статус столицы вновь созданной республики, Харьков примеряет на себя новую архитектуру, новые лозунги, новые смыслы. Василий Ермилов занимается всем - от оформления стен и трибун до дизайна упаковок товаров народного потребления; можно сказать, что во многом визуальный код Харькова двадцатых годов написан им. Во всяком случае, Валериан Полищук, коллега и друг художника, будет вспоминать:
Все улицы и дома [Харькова] кричали красками, лозунгами, цветами, щитами и арками Ермилова. Ничего подобного не было до этого времени; к большому сожалению, ничего не осталось в наследие. Это был пафос революции в красках. Это был неповторимый стиль эпохи.
Те уличные росписи Ермилова, которые переживут борьбу с "буржуазным формализмом", будут уничтожены во время боев за Харьков в 1941, 1942 и 1943 годах.
Взрывы росли, себя возвышая.
Фрески — все до одной — погибли.
(...)
Взрывы напоминали деревья.
Кроны упирались в тучи,
но осыпались все скорее —
были они легки, летучи,
были они высоки, гремучи,
расцветали, чтобы поблекнуть.
Но вернемся к Валериану Полищуку, которого мы цитировали чуть выше. Наряду с упоминавшимся в прошлой части отцом украинского футуризма Михайлем Семенко он - один из лидеров нового круга литераторов, который в молодой украинской столице в 1920-х годах. Эта среда разделена на группы, которые отчаянно спорят между собой о будущем и путях украинской культуры в новую эпоху. "Первое перо" новой украинской литературы, прозаик, поэт и убежденный национал-коммунист Микола Хвылевой призывает украинских писателей искать опоры в европейском модернизме, считая, что иначе национальная литература обречена оставаться тенью литературы русской. Футуристы группируются вокруг Михайля Семенко. Его созданный в 1927 году журнал "Нова Генерацiя" ("Новое поколение": АЦ) оппонирует Хвылевому и его сторонникам, обвиняя тех в "назадничестве" и "национальной ограниченности".
Сам Полищук в 1925 году создает литературную группу “Авангард” и одноименный журнал. "Авангард" объявляет своей целью войну против "отсталости, мещанства, просветительства и хатянства”. К группе литераторов "Авангарда" присоединяется Василий Ермилов, став художником журнала.
Журналом "Авангард" поиски Ермилова на ниве книжного дизайна не ограничиваются; его фирменный и очень лаконичный стиль был знаком многим читателям двадцатых годов. Дмитрий Горбачев пишет:
Художник строил композицию страницы, конструировал книгу из наборных элементов — букв, строк, текстовой полосы. Вместо виньеток и политипажей пошли в ход плашки, печатные линейки. Это аскетическое оснащение означало, что книга — физический продукт полиграфического производства.
Тогдашняя бедность СССР — режим экономии, нехватка материалов — сознательно обыгрывалась конструктивистами. Отсюда пошла экономная страница, вся заполненная текстом, небольшие поля, тяжелая полоса без абзацных отступов — «художественное использование технических трудностей».
Художник Бернард (Бер-Шимон) Кратко, уроженец Варшавы, переехавший в 1920 году в Харьков, вспоминал - в эту эпоху Ермилов почти порвал с живописью как таковой. Помимо дизайна его главный фокус - архитектура малых форм и "художественное конструирование вещи". Кратко пишет:
“Краска с тех пор служит ему лишь как средство раскрашивания. Ермилов оперирует деревом, металлом, стеклом. Его инструменты — столярный станок, зубило, рубанок”.
Кто-то пошутит: Эль Лисицкому для полноценной композиции нужно минимум три палочки, Ермилову хватит и двух. Читаем у Дмитрия Горбачева:
Арсенал Ермилова - два-три локальных цвета, два-три геометрических элемента, две-три материальных фактуры (жесть, дерево, гудрон). Искусной техникой полировки, шлифовки, присыпки, противопоставлением овальных и угловатых плоскостей, безупречным «дорийским» пропорциональным строем он добивался в своих рельефах высокого художественного (композиционно-ритмического, технически отработанного) эффекта.
Тем временем, еще одно устремление Ермилова - создать в Харькове отвечающую духу времени художественную школу наподобие московского ВХУТЕМАС или веймарского Баухауса. По его инициативе существовавшее в Харькове с 1890-х годов городское художественное училище было преобразовано в художественно-промышленный институт, в котором сам Ермилов возглавил мастерскую графики. Бернард Кратко, который также участвовал в этом проекте, вспоминает:
«…мы с Ермиловым… ставили своей целью создать новый тип школы, где бы не было ни профессуры, ни студенчества, а только мастера и ученики. Школа как производственная единица, непрерывно поставляющая художественный, оформленный продукт, оформляет государственные и общественные заказы и, таким образом, напрямую связана с жизнью. Только тогда она сможет творить полезные вещи для живых людей, а не для музеев…»
Харьковский институт станет важной творческой лабораторией, наряду с Киевским художественным институтом, куда в 1925 году переедет из Москвы бывший ЛЕФовец Виктор Пальмов и где в 1927 году обоснуется временно вернувшийся в родной город Казимир Малевич. Однако это уже были последние годы свободы творческого эксперимента в УССР.
В 1929 году распадется объединение "Авангард", в котором участвовал Ермилов. Спустя три года, в 1932 году, решение всесоюзного партийного руководства в принципе кладет конец плюрализму и соперничеству творческих организаций - теперь возможны лишь единые общесоюзный и республиканские союзы художников и писателей. Поначалу в украинской творческой элите многим кажется, что это решение - к лучшему, потому что во все более нервозной политической атмосфере война творческих групп все чаще приводила к травле и сведению личных счетов. В 1933 году в своей квартире в харьковском писательском доме "Слово" застрелится обвиненный в буржуазном национализме Микола Хвылевой. Это было, впрочем, только начало. Полищука арестуют в 1934 году. В 1937 году придут за Михайлем Семенко. Коллега Ермилова по институту Бернард Кратко также будет арестован.
Как формалисту Ермилову больше не дают преподавать, однако в 1934 году он берет один из самых масштабных своих проектов - оформление харьковского Дворца пионеров и октябрят с примерно 150 учебными лабораториями для детей и подростков.
В 1937 году Ермилова допускают к оформлению украинского павильона на ВСХВ (ВДНХ) в Москве. После войны он сможет вернется с преподаванию, но вскоре попадет уже под компанию борьбы с буржуазным космополитизмом - по чистой, в общем, случайности, разбавив "ради приличия" по указке партийного руководства славянской фамилией список еврейских творческих деятелей.
Исключение из союза художников по тем временам - трагедия и гражданская казнь. На 12 лет имя Василия Ермилова оказывается вычеркнуто из употребления, а большой удачей для него становятся заказы на оформление ленинских комнат. Лишь в 1961 году отец харьковского конструктивизма получает "отпущение грехов". Затем следует выставка 1964 года - однако до самой смерти художник прожил в бедности, хотя ему снова разрешают преподавание.
Друзья Ермилова вспоминают, что руководство харьковского Союза художников отказалось предоставить зал для гражданской панихиды по нему. Мол, человек, которого исключили из Союза за космополитизм, хотя спустя время и снова приняли, не стоит таких почестей. Погребальная машина с гробом постояла у дома Союза и отправилась на кладбище. По дороге на нее наехал трамвай. Из автобуса с гробом потекла красная краска.
Часть наследия Ермилова погибнет уже после смерти художника во время пожара в его мастерской; часть работ удастся вывезти за рубеж.
В 1975 году имя Ермилова попадает в официальное издание "История украинского искусства", однако к его наследию продолжали относиться с изрядной долей опасения: как вспоминал тот же Горбачев, "реабилитация Ермилова продвигалась медленно":
Большой интеллектуал, патриот и пересмешник [Микола] Бажан умышленно двурушничал в 5-м томе... посвященном опасным 1920-м, расстрелянному Возрождению. Среди иллюстраций представлены абстрактные рельефы Ермилова. А автору текста Бажан предложил слегка выругать эти произведения. «А чего Вам бояться? - спросила его Лидия Ивановна Попова [украинская советская художница, соавтор книги: АЦ] - Вы же академик».
- Разве вы не знаете, - сказал Бажан, - сегодня у нас академик, а завтра не академик. Главное - картинки, для толкового – достаточно».
Наследие Ермилова, как и других авангардистов, оставалось в УССР неудобной темой до самого конца перестройки. Снова процитируем Горбачева:
В 1989 хорватские искусствоведы Бранка Стипанчич и Тихомир Миловац в достаточно нуждающейся экспозиции Украинского музея увидели одного-двух Пальмовых и Богомазовых и почувствовали, что это, пожалуй, не случайно. Тогдашний директор сказал, что никакого авангарда здесь не было (...) Бранка и Тихомир приехали в Киев, и мы с ними обошли все нужные коллекции и музеи. Частные коллекционеры встречали нас радушно. Да и работники фондохранилищ не скрывали своих сокровищ. В Укрмузее раскрыли мы избитую папку с дизайнерскими проектами Ермилова. Хорваты остолбенели: «И это лежит без движения? Мертвым грузом?»
Времени, когда частные коллекционеры стали охотиться за ермиловскими работами, художник так и не застал. Впрочем, сам Ермилов на свой счет не сомневался, сказав однажды:
«Художников, как я, в двадцатых годах было немного. Я не сомневаюсь, что слава ко мне придет»
Он, впрочем, был далеко не единственным художником в УССР, признание к которому пришло спустя многие годы после смерти.