Дж. У. Мейсон и Арджун Джаядев Против денег (антитруд. перевод Against Money by J. W. Mason and Arjun Jayadev)
Нашим семьям: Лоре, Илаю и Эйбу; Кейду, Азаду и Маллике. И памяти Джима Кротти.
Введение
Пройдитесь по любой улице и осмотритесь. Здания, которые вы увидите, будут различаться по конструкции: одно-, двух- или многоэтажные; из дерева, кирпича, бетона и стали; отапливаемые нефтью или газом, охлаждаемые вентиляторами и кондиционерами; с дверями, окнами, плоскими или скатными крышами. Вы можете дать им физическое описание – поверхностное для большинства из нас, или более подробное, если вы архитектор или инженер. Если бы вы могли их разобрать, вы могли бы выразить различия между зданиями в числовых значениях: столько-то кирпичей, такая-то длина проводов и труб, разное количество плитки и стекла.
Строительство и содержание этих зданий требует скоординированной деятельности огромного числа людей, распределённой в пространстве и времени. Одни люди добывали глину, формовали и обжигали её в кирпичи, перевозили их на площадку и укладывали. Другие прокладывали провода и трубы, а третьи дежурили на электростанциях и очистных сооружениях, чтобы электричество и вода продолжали поступать.
Все эти действия, связывающие людей, которые никогда не встретятся и даже не будут знать друг о друге, должны происходить синхронно. Если бы вы наблюдали за ними достаточно долго и из достаточно многих точек обзора, вы могли бы увидеть, как вся эта деятельность происходит – точно так же, как вы сегодня видите здания. Возможно, если у вас есть маленькие дети, вы стояли у стройплощадки и смотрели и смотрели на неё. Каждый из нас часто делал это вместе со своими детьми.
Но у этих же зданий есть другой набор качеств, не видимых для органов чувств. У каждого здания есть собственник – сторона, обладающая исключительными правами на него. У каждого здания есть цена, отражённая в какой-то прошлой или предполагаемой продаже и записанная в бухгалтерском балансе. Все эти здания порождают поток денежных платежей – часть из них направляется собственнику, в том числе от арендаторов, которым делегированы некоторые права собственника, а также ипотечным кредиторам и налоговым органам, чья потребность в платежах заставляет людей трудиться, чтобы иметь возможность жить в этом здании.
Как кирпичи в стенах здания или вода, текущая по его трубам, эти качества количественны: их можно выразить числами. Но в отличие от различий в этих физических величинах, все их можно выразить одинаковым образом: в долларах или других денежных единицах. Часть идентичности вещи – это то, что она означает в денежном выражении.
Невозможно наблюдать этот второй набор качеств физически, как бы микроскопически вы здание ни изучали. Эти качества невидимы, нематериальны – никакое физическое обследование здания никогда не скажет вам, кому оно принадлежит или сколько оно стоило. Но эти невидимые качества формируют наше отношение к зданию не меньше, чем любые его физические свойства. Где вы осуществляете свои повседневные дела – жизнь и работу – полностью зависит от того, кому принадлежат какие здания, а это, в свою очередь, зависит от невидимых ценников, которые они несут. И коллективная деятельность по созданию новых зданий, улучшению и поддержанию существующих направляется представлениями о потоке денежных платежей, которые эти здания будут генерировать.
Эти невидимые качества также предполагают скоординированную человеческую деятельность, включая наши коллективные способности к принуждению и насилию. (Это становится ясно, если вы попытаетесь игнорировать права собственности, привязанные к зданию, и кто-нибудь вызовет полицию.)
Мы принимаем как должное, что наш мир обладает этой двойственной природой. Как и большинство человеческих обществ, мы все знаем, что за материальным миром стоит и им управляет невидимая сеть сил. Но в той же мере, что и средневековые христиане, или любые люди домодерной эпохи, или многие верующие, мы верим, что живём во власти невидимых сил, что окружающие нас предметы имеют как профанный материальный аспект, так и сакральный нематериальный. Если послушать историков и антропологов, такой тип веры нормален и даже универсален – давнее человеческое краткое обозначение необходимых обменов, составляющих жизнь на Земле. Но когда мы думаем об этом как о части нашей собственной социальной вселенной, это тоже кажется очень странным.
В повседневной жизни мы мало задумываемся о разделении между миром конкретной реальности и миром денег. Если вы возьмёте объявление о недвижимости, вы прочитаете о кирпичном доме с тремя спальнями, продающемся за 500 000 долларов в пригороде, или о квартире в Мумбаи за 20 крор рупий. Размер, местоположение и цена представляются набором онтологически эквивалентных фактов о здании, находящихся на одном уровне. Это совершенно разумно на уровне отдельного участника, потому что денежные и материальные факты кажутся одинаково объективными: цена чего-либо так же однозначна, как и материалы, из которых оно сделано. Но когда вы смотрите на систему в целом, извне, существование этих двух наложенных друг на друга миров далеко не естественно и не очевидно. Это загадка и проблема.
У тех, чьё призвание – понимать мир денег, то есть экономистов и им подобных, есть два совершенно разных ответа на это загадочное сосуществование мира денег и материального мира.
Первый ответ: мир денег не является независимой реальностью, а просто удобным кратким обозначением для описания материального мира. С этой точки зрения, вы действительно можете узнать цену здания путём достаточно тщательного физического обследования. Цена просто отражает способность здания удовлетворять человеческие потребности, причём как потребности, так и сама способность являются физическими фактами о мире. То, кто владеет зданием, также не представляет собой отдельного факта: рыночная система обеспечит, чтобы, кто бы изначально им ни владел, в итоге бы им владел тот, кто получает от него наибольшее удовлетворение, причём удовлетворение снова мыслится как материальная вещь. Таким образом, нет отдельного нематериального мира цен и денежных платежей; есть просто физические активности, удовлетворяющие физические потребности, содержание которых никак не меняется от того, что мы, так уж сложилось, используем денежные величины для их описания.
Второй ответ, который экономист мог бы дать на вопрос о существовании мира денег поверх физического мира, состоит в том, что сеть денежных величин и платежей координирует конкретную физическую деятельность, создающую здание. Без системы денежных платежей анонимный труд копателей глины, кирпичников, возчиков и каменщиков не мог бы протекать согласованно; у них не было бы способа работать вместе без жёсткой принудительной власти сверху. Именно однородность и анонимность денег позволяют протекать продуктивному сотрудничеству между незнакомцами. И именно денежные цены и величины в бухгалтерских балансах позволяют направлять это продуктивное сотрудничество к его наиболее ценному использованию. Без приманки предполагаемой арендной платы кто знал бы, строить ли многоквартирный дом, офис или фабрику и где их размещать? С этой точки зрения, только благодаря тому, что мы следуем голосам из невидимого мира, мы так успешно формируем видимый.
Между этими идеями есть напряжение: одна утверждает, что деньги не важны, другая – что деньги полезны или даже необходимы. В экономике это напряжение присутствует с первого учебника экономики, который читают студенты. Студентов учат, что деньги – огромное достижение по сравнению с системой бартера и что мир денег приводит ровно к тем же результатам, что и мир бартера. Но обе вещи не могут быть верны одновременно: если бартер и деньги приводят к одним и тем же целям, то почему мы используем одни, почти полностью исключая другой? Неужели мы должны понимать это так, что деньги отражают физический мир, не меняя его?
Эти трения обычно остаются вне поля зрения, и две перспективы мирно сосуществуют как ортодоксия в экономике и публичных дебатах. Но противоречие остаётся. С ним мы боремся с самых ранних лет нашего существования как экономистов.
Однажды осенью 2001 года, когда мы оба были на первых годах аспирантуры, мы вдвоём ехали на типично дребезжащей аспирантской машине (Ford LTD из третьих рук, выпуска примерно 1983 года) через захватывающие дух Беркширские горы западного Массачусетса в Бард-колледж, где находится аналитический центр под названием Институт Леви. Там, укрывшись в маленьком кампусе гуманитарного колледжа в долине Гудзона, собрались самые важные фигуры посткейнсианской школы экономики, чтобы отметить жизнь и труды Хаймана Мински – американского экономиста, чьи работы о финансовых кризисах и особенно о роли долга и спекуляции в их возникновении были основополагающими для посткейнсианской традиции. На конференции выступали ведущие светила из академии, сферы политики и бизнеса. Для молодых аспирантов это был захватывающий и головокружительный набор дискуссий. Она также ясно показала, насколько глубокие вопросы о деньгах лежат в основе других экономических дебатов – и насколько противоречивыми и нерешёнными были ответы.
На момент конференции американская экономика переживала длительный период стабильности – «Великая умеренность», которое некоторые СМИ (и некоторые экономисты) приписывали председателю ФРС Алану Гринспену. Это делало ход встречи – обсуждение финансового кризиса в разгар длительной финансовой стабильности – яркой иллюстрацией напряжений, присущих господствующим взглядам на деньги.
Презентация экономиста из Bank One (розничного банка, приобретённого три года спустя JPMorgan Chase) бодро предсказывала продолжение хороших времён, несмотря на то, что экономист описывал как «вспенивание» (“frothiness”) фондового рынка – активы быстро росли в цене до неустойчивых уровней [1]. (Примерно через полгода США вступят в свою первую рецессию за десятилетие.) Героем выступления экономиста была Федеральная резервная система, центральный банк США, и в особенности Гринспен. Описание председателя ФРС экономистом было полным восхищения, даже нежности – его сравнивали с добрым садовником, который точно знал, сколько солнечного света дать растениям, или с отцовской фигурой, способной удержать своих расточительных и распутных детей на правильном пути.
Рубеж веков стал расцветом эпохи центральных банкиров. Долгое пребывание Алана Гринспена на посту председателя ФРС и его управление тем, что общеизвестно считалось крепкой экономикой, породили героическое поклонение, которое трудно описать четверть века спустя. В том году вышла благоговейная биография Боба Вудворда «Маэстро» [2]. В 1999 году журнал Time поместил председателя ФРС и ещё двоих (Роберта Рубина и Ларри Саммерса) на обложку как «комитет по спасению мира» (рубеж веков был также расцветом беззастенчивого американского триумфализма). Деловой журнал The International Economy пошёл ещё дальше, поместив его на обложку в полном папском облачении, как «Алан Гринспен и его коллегия кардиналов».
Инакомыслящих перспектив в экономике в начале 2000-х было мало; широко цитируемая статья экономиста Марвина Гудфренда «Как мир достиг консенсуса по денежно-кредитной политике», опубликованная в одном из флагманских научных журналов Американской экономической ассоциации, характерна для дебатов (или их отсутствия) того периода [3]. Эта новая ортодоксия сосредоточивалась на абсолютной власти центральных банков контролировать целевую процентную ставку и вместе с ней финансовые условия во всей экономике. Тогда макроэкономическая политика могла быть сведена к вопросу о том, как центральному банку лучше всего использовать эту власть.
Как и со всеми подобными урегулированиями, контуры консенсуса стали очевидны лишь после факта. Но уже к 2003 году этот политический подход был формализован Майклом Вудфордом, пожалуй, самым известным макроэкономистом своего поколения. Как он писал: «То, что, по-видимому, складывается на рубеже ещё одного века, – это новый консенсус в пользу денежно-кредитной политики, дисциплинируемой ясными правилами, призванными обеспечить стабильный стандарт стоимости, а не политики, определяемой на чисто дискреционной основе для служения любым целям, которые могут показаться наиболее насущными в тот или иной момент» [4]. Работа Вудфорда выделялась среди экономистов того времени тем, что описывала денежно-кредитную политику без всякой ссылки на деньги; в его изложении центральный банк просто устанавливает процентную ставку (каким-то образом), а остальная экономика реагирует на это без какого-либо участия специального актива, используемого для платежей или урегулирования долгов. Но даже когда он удалил деньги из моделей, его центральные утверждения о них были взяты из давнего катехизиса денежной ортодоксии: что деньги могут и должны служить «стабильным стандартом стоимости», чем-то, что неявно существует независимо от них; что низкая инфляция, следовательно, была единственной целью в этой сфере; и что существует объективный набор правил, чтобы этого достичь, без необходимости выбора между разными целями. Короче говоря, что даже будучи сделанными невидимыми, деньги могут служить нейтральным зеркалом предсуществующего набора «реальных» возможностей и компромиссов. Возможно, отличительной чертой этого момента конца XX века, наряду с возвеличиванием рациональных (или, точнее, согласующихся с экономическими моделями) ожиданий участников рынка, была вера в то, что центральные банки уже реализуют такое идеальное правило.
Сам Вудфорд вполне ясно говорил, что его вмешательство было задумано лишь для формализации существующего консенсуса – чтобы задним числом подвести последовательную теорию под неоформленный набор практик, развившихся методом проб и ошибок. Похвалив «новые денежные правила», которым следуют современные центральные банки, он объяснил, что цель его собственной работы – «обеспечить теоретические основы для основанного на правилах подхода к денежно-кредитной политике такого рода» [5].
За этим почтением к центральным банкирам лежал определённый набор теоретических обязательств. Во-первых, траектория экономики определялась факторами, отличными от денег. Говоря в терминах, знакомых студентам-экономистам: деньги были нейтральны, вуалью поверх лежащей в основе немонетарной реальности; деньги не подвергались влиянию и сами не влияли на систему, которую представляли. В долгосрочной перспективе деньги не могли изменить экономическую динамику.
Во-вторых, центральный банк обладал полным контролем над созданием денег и мог расширять или сжимать ликвидность в системе путём тщательного манипулирования краткосрочными процентными ставками; изменения ставки овернайт, устанавливаемой центральным банком, напрямую передавались бы в условия, на которых агенты по всей экономике могли брать или давать взаймы.
В-третьих, правила, определявшие оптимальную денежно-кредитную политику, были объективными и абсолютными, а значит, их можно было безопасно вывести из политики и передать группе технических экспертов.
Финансовый кризис 2007 года опрокинул этот удобный консенсус. Для нас двоих последствия краха Lehman и конвульсии глобальной макроэкономики ознаменовали возвращение к интересам, которые привели нас в экономику: потребности понимать деньги и финансы глубже.
В последовавшие годы произошёл огромный подъём новых подходов к деньгам и денежно-кредитной политике, включая воскрешение старых дебатов. Альтернативные традиции, особенно вдохновлённые экономистами Джоном Мейнардом Кейнсом, Карлом Марксом и – в несколько ином ключе – Фридрихом Хайеком, по-видимому, предлагали более надёжный словарь и лучшие интеллектуальные инструменты для осмысления финансового кризиса и его последствий, чем у экономистов XXI века. И поскольку это был расцвет блогосферы (и ранние дни Twitter), многие из этих дебатов нашли широкую публику, сталкивая часто блестящих неспециалистов с элитными экономистами на новых равных условиях – ландшафт, который трудно было вообразить десятилетием ранее.
Интеллектуальные сдвиги, вытекшие из того периода, увлекательны, хотя и крайне спорны. Знаменитая статья о Bitcoin, написанная под псевдонимом Сатоси Накамото в 2008 году, воскресила вековые вопросы о ценности денег, их надлежащей роли и о том, какие свойства их определяют [6]. Почти два десятилетия спустя блокчейны и криптовалюты стали вездесущей чертой нашей жизни, хотя их реальная ценность всё ещё сомнительна.
На другом конце политического спектра некоторые экономисты, включая представителей посткейнсианской школы, воскресили представление о деньгах как всецело объекте государства, чём-то контролируемом и создаваемом правительством. (Это была не новая идея, но, безусловно, дремлющая, хотя и хорошо понятная таким учёным, как Ян Крегель, который сохранял и распространял эти идеи для других экономистов в этом веке.) Одной особенно энергичной ветвью посткейнсианской теории стала так называемая современная денежная (или монетарная) теория. Группа учёных, работавших решительно вне мейнстрима, – Рэндалл Рэй, Стефани Келтон, Павлина Чернева, Натан Танкус и другие – помогла возродить и популяризировать старые кейнсианские идеи, от Мински и других, создав подлинное движение, привлёкшее молодёжь в университетах по всему миру. Старые дебаты, казавшиеся тёмными и схоластическими, – например, о том, являются ли деньги эндогенными (то есть создаваемыми финансовой системой в ответ на спрос на них) или экзогенными (фиксируемыми извне, центральным банком или количеством золота или иных резервов), – вновь всплыли, и такие мейнстримные организации, как Банк Англии и МВФ, опубликовали в ответ официальные доклады. Обсуждались природа и происхождение денег и центральных банков, причём дебаты распространялись на саму практику того, как центральные банки выпускают деньги. В то же время масштаб денежно-кредитной политики чрезвычайно расширился: от таргетирования единственной процентной ставки на рынке краткосрочного государственного долга до интервенций на рынках почти любых мыслимых активов.
Для всякого, кто входил в мир денежной экономики после финансового кризиса, эта сумятица породила целое множество подходов – многие из них противоречащие друг другу – для анализа денег. Каждый начинается со своих собственных аксиом, и эти аксиомы могут быть диаметрально противоположны. С одной точки зрения, деньги считаются вещью, существующей в определённом количестве – в идеале золото, но теперь и биты на компьютере; обеспечение правильного количества денег – единственный способ избежать множества макроэкономических проблем. С другой – деньги рассматриваются чисто как единица учёта, измерение вроде метра или года, так что вопрос о том, сколько их существует, – категориальная ошибка, вроде вопроса, сколько дюймов в Европе. Некоторые подчёркивают частное создание денег банковской системой; некоторые (иногда те же самые) настаивают, что деньги по своей природе публичны и всегда в конечном счёте выпускаются государством. С одной точки зрения центральные банки рассматриваются как политические институты, часто являющиеся источником макроэкономической нестабильности; с другой – правило, которому следует центральный банк, является фундаментальным параметром экономики, таким же, как размер рабочей силы или доступная производственная технология. Процентная ставка может рассматриваться как замена неизменных глубинных параметров, таких как норма временных предпочтений людей, или как цена, устанавливаемая внутри финансовой системы, которую можно менять для достижения наших коллективных целей.
Короче говоря, размышление о деньгах включает глубокие и трудные разногласия. Эти разногласия простираются вплоть до происхождения денег и их фундаментальной роли в обществе.
Эта книга – не обзор тех дебатов и тем более не попытка их разрешить. Скорее, книга – попытка вывести на передний план один конкретный источник путаницы, настолько глубокий, что он почти невидим. А именно – смешение денег и вещей. На одном уровне очевидно, что деньги – не то же самое, что физические и социальные объекты, которые они замещают, – это настолько очевидно, что не требует пояснений. Платёж за что-то не есть само это что-то. И всё же во многих контекстах денежные платежи рассматриваются как эквивалентные вещи, на которую они дают право, – как экономической теорией, так и нашим повседневным языком. Такой показатель, как ВВП, есть сумма целого набора денежных платежей, но его почти повсеместно трактуют как меру количества реального материала, произведённого экономикой, или даже как своего рода таблицу очков для страны, где это происходит. (Создатели паритета покупательной способности [ППС], системы, используемой для сравнения ВВП между странами, прямо описывали свою цель как набор турнирных таблиц, «показывающих сравнительное положение различных национальных экономик» [7].) Мы говорим о платежах «капиталу» или «земле», как если бы сами вещи получали доход, а не люди, обладающие правами собственности на них. Мы говорим о «реальных процентных ставках» или «реальном росте», как если бы поправка на индекс цен меняла онтологическое отношение между двумя количествами денег.
Первый шаг, следовательно, мысленно отделить мир платежей и бухгалтерских балансов от мира конкретных материальных и социальных объектов – научиться смотреть на деньги, а не пытаться смотреть сквозь них. Это способ видения, требующий сосредоточенности и практики, вроде одной из тех оптических головоломок, которые кажутся нагромождением случайных фигур, пока при правильной фокусировке не проступит изображение.
Но это лишь первый шаг. Как только мы концептуально отделим денежный мир от конкретного мира производства, мы должны попытаться понять каждый из них на его собственных основаниях. Если денежные величины не отсылают к некоей лежащей в основе физической величине или ценности, к чему они отсылают? Если процентная ставка не является отражением компромисса между настоящим и прошлым, откуда она берётся? Если мы не можем мыслить капитал как физическую массу инструментов, зданий и других средств производства, как нам следует о нём думать, и что значит сказать, что в одном времени или месте его больше, чем в другом? Если эти платежи, стоимости и записи в балансах не описывают ни один из конкретных объектов вокруг нас, почему наша жизнь организована так, как будто они описывают? Почему у этого есть количество? И почему это контролирует столько аспектов нашей жизни? И наоборот, когда мы перестаём смотреть на мир через призму денег, мы больше не можем мыслить его в терминах соизмеримых величин и дискретных прав собственности. Так как же нам о нём думать? Есть ли способ описывать экономический рост, который не опирался бы неявно на некую однородную материальную субстанцию, соответствующую таким показателям, как ВВП?
Смешение этих двух миров – мира денег и мира вещей – встроено в язык, которым мы говорим об экономике, настолько, что мы принимаем его как должное. Но, как и со многими вещами, принимаемыми как должное, на него стоит взглянуть более критическим взглядом.
В этом цель книги – рассмотреть отношения между деньгами и вещами, интерфейс между этими двумя мирами. Великая книга Джона Мейнарда Кейнса называется «Общая теория занятости, процента и денег». Мы иногда шутили с друзьями-экономистами, которые на протяжении многих лет спрашивали нас об этом проекте, что предмет нашей книги – это «и».
Книга представляет собой попытку связать эти фундаментальные дебаты о природе денег с современными историческими и политическими вопросами. Название «Против денег» подчёркивает различие между сетью денежных платежей и стоимостей, с одной стороны, и социальной и материальной реальностью, которая существует отдельно от них и действует по совершенно иной логике. В этом смысле мы имеем в виду «против» так, как можно было бы различать фигуру на фоне; размышляя о деньгах, мы стремимся прояснить наше видение социального мира, который существует вокруг них, вне их и в противоположность им. Название также заявляет о нашей критике привычных способов мышления, о нашем вызове господствующему взгляду на деньги в экономической науке. Наконец, название связывает книгу с политическим проектом, который стремится выйти за пределы рынков и прав собственности как организующих принципов экономической жизни и вообразить будущее, в котором деньги больше не определяют масштаб и возможности нашего коллективного существования.
Деньги, утверждаем мы, странные. Их нельзя свести к краткому обозначению реальных, материальных качеств и деятельностей; они представляют собой автономную, самостоятельную человеческую деятельность. Но это не значит, что они оторваны от реальности или несущественны. Совсем наоборот. Как мы увидим далее, идея о том, что деньги нейтральны – излюбленное заклинание экономистов, – зависит от идеи о существовании «реальных» стоимостей и количеств, соответствующих денежным. Как только мы начинаем видеть деньги как нечто отдельное, мы можем также увидеть в них независимую силу и действующего актора в материальном мире. Деньги активно формируют нашу жизнь – а не просто отражают её – самыми далеко идущими способами. И серьёзное отношение к этому даёт иную перспективу на экономику и социальный мир.
Вопросы, которые мы здесь поднимаем, стары как само существование денег. В прошлом веке природа денег и их отношение к экономической жизни получили наиболее широкое и основательное рассмотрение в работах Джона Мейнарда Кейнса, и значительная часть этой книги опирается на его труды и использует его язык. Мы также опираемся на школы мысли, восходящие к Карлу Марксу и Йозефу Шумпетеру (Хайман Мински был выдающимся последователем последнего). Отношение между денежным миром и конкретным социальным и материальным миром – давний, хотя и не всегда явный вопрос в истории экономической мысли. Центральной нитью этой истории является поиск ответа, который объединил бы эти два мира в один. И хотя вопросы, которые мы здесь поднимаем, сегодня редко задаются в мейнстриме экономической науки, не говоря уже об обществе, в некоторые прошлые периоды они были гораздо более центральными.
Кейнс, сделавший для выдвижения вопросов о деньгах в центр экономических дебатов не меньше, чем кто-либо другой, описывал свою перспективу как «денежно-производственный» взгляд – видение экономики, «в котором деньги играют собственную роль и влияют на мотивы и решения… так что ход событий нельзя предсказать ни в долгосрочном, ни в краткосрочном периоде без знания поведения денег» [8]. Деньги влияют на производство, и тем самым деньги также формируют – а не просто отражают и облегчают – экономику. В этом Кейнс вторил Марксу, который видел капиталистическую экономику организованной вокруг саморасширения стоимости в денежной форме.
В дальнейшем мы применяем это кейнсианское денежно-производственное видение – в том виде, в каком оно было развито современными авторами, такими как Перри Мерлинг и нашим учителем Джимом Кротти, – к различным областям экономической мысли. Наш аргумент в книге в целом и во многих отдельных главах состоит из трёх шагов.
Во-первых, негативное утверждение: денежная стоимость не отражает никаких реальных вещей или объемов, уже существующих в мире. Долг – не просто запись прошлого потребления, превысившего доход; капитал – не просто масса полезного оборудования и сооружений; процентная ставка – не просто цена вещей сегодня в терминах вещей завтра. Воображение реальных, материальных объектов, существующих за денежными платежами и ценами, ведёт к бесконечной путанице и неясности; это привычка, от которой нам нужно освободиться.
Во-вторых, существуют полезные нарративы об истории и развитии того, что мы называем денежным миром, на его собственных основаниях, которые мы можем рассказать, как только освободимся от идеи, что он является пассивным отражением реального. Процентные ставки нельзя полезно понять в терминах компромисса между настоящим и будущим, но их можно понять в терминах стремления к ликвидности и конвенционального ценообразования на рынках активов. Кризисы суверенного долга не отражают глубинную надёжность бюджетной позиции правительства; они отражают выбор, сделанный центральными банками.
В-третьих, великая роль денег в нашей жизни – это роль координационного устройства. В своей противоречивой роли социального анонимизатора и социального реестра деньги создают новые виды отношений между людьми. Со своими ответвлениями – кредитом и капиталом – они активно преобразуют нашу коллективную деятельность способами, которые глубоко разрушительны, но также чрезвычайно расширяют наши коллективные возможности. Чтобы увидеть эту преобразующую роль денег как координационного устройства, мы должны сначала признать различие между миром денег и социальной и материальной реальностью, лежащей вне его.
Первая глава книги служит своего рода увертюрой. Здесь мы противопоставляем денежно-производственное видение тому, что Кейнс называл «видением реального обмена», которое понимает экономическую жизнь как обмен товарами, причём деньги играют в лучшем случае второстепенную роль. Затем мы указываем на некоторые парадоксальные черты денег, из-за которых о них трудно думать систематически. Наконец, мы пытаемся ответить на всегда критический вопрос: кому до этого дело? Почему этот способ мышления о деньгах важен для содержательных экономических и политических вопросов, которые волнуют людей?
В следующем разделе, охватывающем главы 2 и 3, мы начинаем с тех реальных дебатов, которые привели нас сюда. Мы обсуждаем две величины, господствующие на наших индивидуальных и коллективных балансах: долг и капитал. Эти два центральных агрегата денежного мира часто понимаются как отражение «реальных», неденежных фактов о мире – массы средств производства в случае капитала и накопленных расходов, превышающих доход, в случае долга. Но фактическая историческая эволюция этих агрегатов, как мы показываем, не может быть понята таким образом ни в том, ни в другом случае. Эволюция капитала, как мы её наблюдаем, в форме богатства, движется изменениями стоимости существующих прав требования на производство, а не накоплением новых капитальных благ. Эти изменения оценки, в свою очередь, отражают, во-первых, социальные факторы, влияющие на распределение дохода между работниками и собственниками, и, во-вторых, финансовые факторы, влияющие на оценки будущих потоков дохода. Долг связан с заимствованием, но не так, как капитал связан с накоплением. Но изменения задолженности во времени обязаны процентам, доходу и изменениям уровня цен, которые влияют на бремя существующего долгового запаса, не меньше, чем новому заимствованию. И в любом случае заимствование в основном финансирует владение активами, а не отрицательные сбережения, которые воображает видение реального обмена.
Главы 4 и 5 обсуждают процентную ставку – пожалуй, центральное поле битвы между альтернативными перспективами на деньги и ось роли денег в реальной экономике. Поскольку процент является центральной линией разлома в дебатах о деньгах, эти главы неизбежно более абстрактны и подробны. Эти две главы, особенно глава 5, более сосредоточены на технических деталях теории, чем остальная книга, поскольку они выявляют как мейнстримный, так и кейнсианский подходы к процентной ставке. Мейнстримная экономическая теория утверждает, что процентная ставка – это цена времени, или сбережения, – цена, которая в принципе могла бы существовать в мире чистого бартера. Размышление о процентной ставке в этом ключе не требует никакого анализа денег или финансовой системы. Мы утверждаем, что существует базовая несовместимость между этим взглядом на процент и процентной ставкой, как она наблюдается в реальном мире, которая всегда является ценой денег (или, точнее, одного обещания денег относительно другого обещания денег). Кейнс предлагает два важнейших инструмента для размышления об этой денежной процентной ставке: идеи ликвидности и конвенции. Как только мы начинаем видеть процент как денежную цену, определяемую внутри финансовой системы, мы можем понять, почему деньги не могут быть нейтральными – почему финансовые условия неизменно влияют как на уровень, так и на состав реальной активности.
В главе 6 мы исследуем давно обсуждаемый в экономической науке вопрос: являются ли денежные цены и платежи отражением некоей лежащей в основе «реальной» величины? В частности, мы критически рассматриваем понятие «реального» ВВП: существует ли количество выпуска, независимое от его измерения через деньги? И экономическая теория, и повседневный язык принимают как должное, что существует, но, как мы показываем, эта идея проблематичнее, чем кажется на первый взгляд. Скорее, мы предполагаем, что вездесущие «реальные» величины, конструируемые экономистами, в лучшем случае являются фантомными образами денежных величин; в худшем – просто выдуманы. Человеческая производительная деятельность и её продукты существуют в бесконечном множестве различных форм. Конкретные физические величины, вроде числа кирпичей в здании, действительно существуют. Но нет способа сделать количественное сравнение между этими разнородными вещами, кроме как на основе денежных цен – цены не измеряют никакой предсуществующей стоимости. Цены внутри менового сообщества объективны с точки зрения тех, кто внутри этого сообщества. Но не существует логически последовательной процедуры для сравнения «реального» выпуска, как только вы покидаете границы данного менового сообщества, будь то во времени или между странами. Если мы хотим сравнивать уровень развития или благосостояния в разных местах и временах, заключаем мы, мы должны перестать гоняться за блуждающим огоньком «реального ВВП» и сосредоточиться на сравнениях материальных количеств, которые мы действительно можем наблюдать.
Наконец, в главе 7 мы предлагаем некоторые предварительные соображения о том, куда может вести эта перспектива. Мы спрашиваем, как выглядит мир производства, когда мы больше не смотрим на него через призму денег. И в более спекулятивном ключе мы спрашиваем: после длительного исторического периода, в котором деньги были центральны для массовых социальных изменений, не уменьшается ли их роль в организации производства? Перед лицом изменения климата, долгосрочного планирования – остаётся ли порядок денег функциональным? Это, для нас, самая важная цель этого исследования: увидев сами деньги яснее, мы, возможно, сможем увидеть и мир по ту сторону них.
Каждая из глав книги содержит более или менее самодостаточный аргумент. Мы надеемся, что люди прочтут книгу целиком; мы верим, что аргументы каждого раздела подкрепляют и дополняют аргументы других разделов. Но как преподаватели мы хорошо осознаём, что не все могут читать так или хотят этого; время ограничено, книг много, и не все читают по одним и тем же причинам или с одними и теми же интересами. Поэтому мы постарались структурировать книгу так, чтобы преподаватель мог задать только те главы, которые относятся к его курсу, или чтобы тот, кто найдёт некоторые части книги слишком подробными или техническими, или просто не относящимися к делу, мог перейти к главам, которые кажутся ему более интересными, без слишком большого нарушения аргументации.
Книга настолько доступна и нетехнична, насколько это удалось двум экономистам; мы писали её не имея в виду своих коллег-экономистов, хотя надеемся, что хотя бы некоторые из них её прочтут. В ней почти нет уравнений или графиков. Это в такой же мере книга об экономике, как и книга по экономике. Но мы постарались сделать её не только книгой об экономике, но и более широкой входной точкой для размышлений о денежном производстве и капиталистическом порядке.
Мы также должны ясно сказать, в качестве извинения или заверения, что это не книга о деталях современных финансовых рынков. Нас интересуют базовые концептуальные вопросы вокруг денег и сопоставление современных событий в отношение к старым дебатам. Нет недостатка в книгах о структуре конкретных финансовых рынков или регулировании различных финансовых институтов. Это не одна из таких книг.
Наконец, мы должны отметить важное упущение. Реальный мир содержит не только деньги, но и множество разных денег; некоторые из наиболее аналитически сложных и политически неотложных вопросов касаются того, как эти разные деньги взаимодействуют. По большей части эти вопросы в этой книге не обсуждаются. Динамика рынков иностранной валюты, иерархический характер глобальной финансовой системы и способы, которыми финансы облегчают и ограничивают экономическое развитие, были бы естественными темами для этого исследования. Но мы и так достаточно намучились с ролью денег в отдельной экономике. Мы также должны извиниться за непропорционально большое число примеров, взятых из Соединённых Штатов. Это отражает наш собственный опыт и то, где мы разрабатывали эти идеи. Мы хорошо осознаём, что история в других местах разворачивалась иначе. Если повезёт, мы можем вернуться к этим вопросам в будущем с более глобальной перспективой.
Бесконечные споры о деньгах – их природе, их функции, том, что следует включать в этот термин, – являются результатом действительно трудных проблем, которые они ставят. Мы свободно признаём, что продолжаем бороться со многими из этих проблем; любые ответы, которые мы даём, лишь предварительны. Наша цель, следовательно, не столько убедить читателя в правильных взглядах на эти различные вопросы, сколько установить, что они являются вопросами.
Мы однажды имели возможность поговорить с великим кейнсианским экономистом Акселем Лейонхуфвудом об обязательствах учёного. Он сказал нам: «Вы должны придерживаться тех вопросов, которые вам интересны, а это, как мне кажется, означает, что вы не пишете о вещах, которые понимаете в совершенстве. Вы пишете о том, в чем пытаетесь разобраться сами».
Эта книга – отчёт о пятнадцати годах попыток разобраться в себе. Она написана, в некотором смысле, для более молодых версий нас самих, людей, приходящих в экономику и политику с критической точки зрения, не полностью понимающих деньги, но имеющих ощущение их важности. Во многих случаях люди с таким опытом естественно подозрительны к деньгам и ищут основание в других аспектах капитализма. Это, как мы пришли к убеждению, ошибка и упущенная возможность. Если мы несколько дидактичны в нашем подходе, то именно по этой причине.
В различных статьях, блог-постах и лекциях за эти годы мы исследовали некоторые из этих нитей. Эта книга стремится собрать их вместе. Возможно, мы не развязали все узлы в нашем мышлении, но мы верим, что видение, которое мы развиваем в этой книге, представляет собой заново открытую и вновь расчищенную заросшую тропу, которую, мы надеемся, попутчики будут дальше исследовать. Главы также длинны, и хотя мы пытались сделать каждый раздел самодостаточным, каждый из них, вероятно, исследует слишком много тем, которые, со всеми их узлами и поворотами, мы так и не разрешили полностью. Но, выкладывая эти нити, мы пытаемся набросать иной способ воображения мира. Мы надеемся, что это поможет как в понимании мира, так и в его изменении.
1 Diane Swonk, “Up Close and Personal with the ‘R’ Word,” in the conference proceedings of the 11th annual Minsky Conference on Financial Structure, Levy Institute, April 26–27, 2001, https://www.levyinstitute.org/wp-content/uploads/2024/02/min01.pdf.
2 Bob Woodward, Maestro: Greenspan’s Fed and the American Boom (Simon & Schuster, 2000).
3 Marvin Goodfriend, “How the World Achieved Consensus on Monetary Policy,” Journal of Economic Perspectives 21, no. 4 (2007): 47–68.
4 Michael Woodford, Interest and Prices: Foundations of a Theory of Monetary Policy (Princeton University Press, 2004), 2.
5 Woodford, Interest and Prices, 2.
6 Satoshi Nakamoto, “Bitcoin: A Peer-to-Peer Electronic Cash System,” Bitcoin.org, 2008, https://bitcoin.org/bitcoin.pdf.
7 Milton Gilbert and Wilfred Beckerman, “International Comparisons of Real Product and Productivity by Final Expenditures and by Industry,” in Output, Input, and Productivity Measurement, ed. Dorothy S. Brady (Princeton University Press, 1961), 251–74.
8 John Maynard Keynes, “A Monetary Theory of Production,” in The Collected Writings of John Maynard Keynes, vol. 13, The General Theory and After: Part I. Preparation, ed. Elizabeth Johnson and Donald Moggridge (Macmillan, 1973), 408–11.