Неизбежное нападение
I глава
Солнечные блики отражались на гладкой поверхности воды. Чистое прозрачное небо, плывущие в острой непоследовательности облака, испещерывающие ризосомы прямоугольного полотна, звуки городской суеты: английская речь; пространство вибрировало, славно от жара масла на сковородке – обугливая каждого нью-йоркца, идущего по тонкой линии городских тротуаров. Этот город живёт и бурлит, паразитируя и исцеляя, убивая и спасая – каждого по своему собственному жизненному сценарию.
Одним глазом я замечаю небольшой всплеск в синеве неба, будто сам ангел пронзил небосвод: мой зрачок открывается навстречу этой яркой вспышке, и я успеваю произнести холодное «это конец», как меня опрокидывает наземь настигшей ударной волной. В момент я слышу, как трескается стекло и кричат люди; я слышу восторг и ужас; я лежу и буквально ощущаю, как вибрирует небо – монотонным гулом, кратическим стоном, и мне становится больно. Боль наступает резко; я трогаю рукой затылок: чёрт.
Хлопок проносится буквально посередине площади, вонзаясь молнией в городскую инфраструктуру Нью-Йорка, пронзая его наводненные артерии: столько жертв, столько потерь – в голове одна мысль. Удар такой мощности о земную поверхность разносится на десятки километров в округе, создавая волну силы невиданной и поистине божественной: голубые глаза девочки, равные по своей голубизне тогдашнему небу, враз наливаются кровью; стёкла микрочастицами выпадают из уголков нью-йоркского детского триколора, пока девочка, упёршись коленками об асфальт, истошно орёт и плачет. Волна летит дальше, не жалея никого на своём пути и сообщая каждому жителю: the change is coming.
Я продолжаю упорно лежать на земле и, положительно продолжая не понимать случившееся и случающееся, пытаюсь окинуть взором окружающее меня: в двух метрах от меня мужчина – крупный, телёсый, с бородой и анархической серёжкой; рядом – собака, как минимум безжизненная, как максимум мёртвая; дальше – стена: ссутулившаяся и готовая рухнуть. Я успеваю сообразить и резко подскакиваю на ноги, что-то пытаясь крикнуть.
Волна тем временем долетает до краёв города и уже теряет свою мощь; пригородные жители, сидящие в придорожной закусочной, ощущают лишь небольшую дрожь, которую тревожный человек часто может спутать с собственным сердцебиением: показалось. Лишь обращая свой взор на других людей, человек может усмотреть истину.
– Что за херня? – громко, смакуя каждую букву, заявляет Стэнли.
– Стэн, тебя что, уже с утра самого закачало, не проспался, видимо? – замечает Мелони, упёршись грудью о прилавок. – Ты вообще чего встал здесь?
– Иди ты, Мел. Тряхануло, жесть. Взрыв какой?
– Какой взрыв ещё, Стэн? Инопланетяне прилетели, может… Короче, чего тебе?
Душный воздух забегаловки сводит с ума: летающая под лопастями потолочного вентилятора муха вошла в идеальную синхронизацию с летающими в голове Мелони сверчками – сливаясь в нежном дансе, их дуэт бы пришелся в аккурат под выход лебедей Чайковского.
– Ох, Стэнли, – не дожидаясь ответа, выдала Мелони. – Сейчас бы горячего парнишку под бок, придавить бы его, кхм, знаешь, я подумала: передай Максу, чтобы он поскорее вернул мне мои пятьсот баксов, уже ждать просто невозможно, мне нужен срочно апгрейд.
Мелони крутилась возле зеркала, как саранча, и беспокойно всё что-то трезвонила и заливала. Стэнли, изуродованный апоплексическим лицом, сел за столик и, вытянув руки, примостил на них свою голову: его рот беззвучно открывался и закрывался, обнажая фторевидные американские зубы.
Пыль оседала медленно; еще секунду назад на месте крушения нельзя было различить ровным счётом ничего: только мелкодисперсные кружева из грязи и копоти, инкрустированные странным неоновым излучением, квадратами ложащимся на присутствующий воздух; атмосфера будто бы потеряла искомую антропоморфность и приобрела характер если не уфологический, то религиозный: теперь не помои и отходы, открывши рот, глотала нью-йорская подземка, а будто бы сам ихор потёк по её расходящимся сосудам. Впрочем, глубина образовавшейся воронки была пока не ясна; штиль препятствовал быстрому рассеиванию пыли; я же пока пытался достать из-под завала собаку: её онтологический статус мне показался не столь очевидно полярным, в то время как мужчина уже отряхивал колени и приподнимался могуче над поверхностью.
– А вот будем ли мы живы… – отвечал я, осматривая животное и поглядывая на странные блуждающие флуоресценции позади меня.
Облака света, сливаясь мягкими, блуждающими краями, образовывали пятнистые сияния контрастных цветов: каждая точка, будто бенгальский огонёк, пульсировала в такт неизвестному ритму, наполнившему тогда наши сердца и уши. Светопреставление длилось недолго: будто бы испугавшись грядущего, внешне живой рой света начал было отряхивать с себя городскую пыль и воспаривать всё выше и выше, но в ту же секунду сама бездна под ним, как казалось, тому воспротивилась и поглотила его – до последнего излучения. И тогда всё замерло.
Прошло не больше, чем три секунды. Реактивное моргание собственных глаз сопровождалось гулким тамтамом моего жаркого сердца: я сглотнул слюну и нащупал биение дружеского: еле-еле, – сопровождаемое глубоким, но еле слышимым хрипом.
– Я не знаю, что делать, дружок.
На уголке моего глаза выступила слеза, я прикусил нижнюю губу и прощально посмотрел на пса: большой и могучий, такой же как и его сотоварищ – два остолопа. Тут ко мне он и подбежал; начал активно осматривать лежащее тело, может, ещё не всё потеряно?
Время вокруг начало наконец набирать свой железнодорожный ход: тут и там можно было видеть и слышать людей, приходивших в себя, отряхивающихся, беснующихся, орущих, плачущих, говорящих, проклинающих, молящихся, улюлюкающих, командующих, просящих о помощи, отчаявшихся и интересующихся. Я, как ни странно, быстро обнаружил себя в категории последних, уже разглядывая бесконечно идущую змеей вниз воронку, я бы даже её скорее назвал расщелиной, змеиной расщелиной. Стоящий поодаль небоскрёб загораживал естественный свет солнца, поэтому было положительно невозможно разглядеть ничего глубже трёх-четырёх метров. Я достал свой телефон и начал снимать эту воронку, освещенную расходящимся светом моего фонарика: на глубине нескольких метров можно было увидеть трубы и сильным потоком льющую из неё воду, провода, висящие как длинные густые волосы, и ничего более. Мои руки дрожали, словно окаянные: я всем телом ощущал опасность, исходящую откуда-то из глубины, да и сам прагматичный страх сопровождал каждый мой опасливый взгляд в далёкую неизвестность. Впрочем, скоро я уже стану не единственным свидетелем этой космической драмы: отовсюду начали стекаться потоки людей – каждый со своей камерой и уже ведущих прямые эфиры по всему интернету.
В спину мне кричал неизвестный голос – командный и раскатистый. Я хотел было развернуться, но то ли от внезапного приступа батафобии, то ли от сотрясения я буквально на секунду потерял сознание, и этого момента было достаточно, чтобы устремиться кометой глубоко в бездну.
Моё детство было темной вспышкой, произнесенной дьяволу молитвой, спетой балладой – в дождливый день, на поле: молнии громко скандируют свои речи – диагональю, штыковым ударом, наотмашь; ветер дует, как заведенный; кто-то выливает стакан мрака на нас: по капле; протыкает нас, как куклу вуду; тычет ногтем, скоблит и приговаривает: сдохни, сдохни, сдохни. А мы живём и продолжаем жить, как ни странно, не сдыхаем.
– Стэн, что ты там бормочешь, спишь, что ли?
– Да, слушай, можешь мне кофейка налить, пожалуйста? Что-то я совсем в себя не приду.
Мелони своей насекомьей походкой быстро мчится за стойку, улыбаясь, как проклятая монахиня: жутко и умолительно; её пальцы экстенсивно осуществляют привычный кофейный танец – тысячи дней тренировки действительно превращают навык в соматическое представление, украшаемое свистковой мелодией, сочащейся из её напомаженных красных губ.
- Слушай, Мел, помнишь, давеча, этак года 4 назад, мы с тобой обсуждали ту странную статейку из Нью-Йорк Таймс? Там корреспондент так боевито сообщал, что буквально сталкивался недавно со странным объектом, инопланетным, знаешь. И что государство скрывает от нас эту информацию, и вообще государство само нынче инопланетное, как же по-другому объяснить такое наплевательское отношение к своим гражданам? Помнишь, Мел?
- Ну помню-помню, и что? Эти теории заговора растут, как на дрожжах: дай им только благостную почву. Слушай, ты чего вообще вдруг вспомнил? Тебе, вон, вообще радостно и хорошо должно быть: по пятьсот баксов просто так получаешь в месяц (про мои не забудь, а!). Живи себе и наслаждайся, должен только благодарить правительство, а не инопланетян там изыскивать, - обрадовавшись произнесенной речи – наверное, длиннейшей из длиннейших за сегодняшний день, – Мел полетела, как стрекоза, к только зашедшему посетителю.
Тоннель представлял собой какое-то странное галлюциногенное образование, лишенное привычных гравитационных понятий: я, как Алиса, падал всё глубже и глубже, но, окутываемый эфемерным, мягким, нежным одеялом, ощущал это падение как медленное покачивание на гамаке на берегу океана: морской воздух, немного соленный и водорослевый – прилив; солнце бликует; детские крики – в отдалении, где-то на границе реверберации. Я ощущал спокойствие и безопасность, как и сейчас, падая стремительно в неизвестность – давно забытое чувство.