Капучино с корицей.
Воздух в кофейне был густым и сладким, пах молотыми зернами и ванилью. За окном медленно гас осенний день, окрашивая небо в сиреневые тона. Скарамучча стоял за стойкой, бесстрастный, как статуя. Движения его были точны и методичны: протер поверхность, проверил температуру молока, расставил чашки в безупречный ряд. Его иссиня-черные волосы отбрасывали синеватые тени на фарфоровую кожу, а глаза цвета зимнего неба смотрели куда-то сквозь окружающую действительность.
Дверь открылась с тихим звонком, и в кофейню вошла она.
Сумка через плечо, потрепанный корешок манги в руках, на щеках — румянец от прохладного ветра. Он не повернул головы, но всё его существо натянулось, как струна. Он знал её шаг, знал шелест её куртки, знал, как она на секунду задержится у витрины с пирожными, хотя всегда берет одно и то же.
— Добрый вечер, — её голос был тихим, но он слышал его сквозь любой шум. Скарамучча молча кивнул, уже поворачиваясь к кофемашине. Капучино с корицей. Он не спрашивал. Он знал. Его длинные пальцы ловко управлялись с аппаратом, каждый жест отточен и лишен суеты. Он чувствовал на себе её взгляд, но не поднимал глаз. Казалось, между ними возник незримый кокон, где не нужны были слова.
Именно в этот момент к нему подскочил Тарталья. Его рыжие волосы и широкая, беззаботная улыбка казались дерзким вызовом уставшей осенней атмосфере.
— Ну что, Скар, — Тарталья игриво подсел на стойку, нарушая его личное пространство. — Признавайся.
Скарамучча не отреагировал, продолжая готовить кофе. Но его плечи напряглись почти незаметно.
— Я всё вижу, — продолжал Тарталья, понизив голос и бросив взгляд в сторону её столика у окна. — Ты каждый раз, когда она здесь, смотришь так, будто пытаешься прочитать её мысли. Что это за милая повадка?
Скарамучча поставил перед собой чашку. Пар от напитка поднимался тонкой струйкой. Он взял корицу, и его движение замерло на секунду.
— Я не смотрю, — его голос прозвучал тихо и плоским, предупреждающим тоном. Он посмотил не на Тарталью, а на чашку, будто в ней был заключен ответ на все глупые вопросы мира.
— Ага, конечно, — Тарталья фыркнул. — Кто она такая?
Скарамучча наконец поднял глаза. Его серо-голубой взгляд, холодный и сконцентрированный, встретился с веселым взором Тартальи. В воздухе повисла тишина, наполненная лишь шипением пара и тихой музыкой.
— Никто, — отрезал Скарамучча. Но в этом слове была странная тяжесть. Оно звучало не как отрицание, а как утверждение. Моя «никто». Моя тишина. Мое единственное необъяснимое правило в этом хаотичном мире.
Он аккуратно, с какой-то почти ритуальной точностью, посыпал корицей пенку, положил рядом с чашкой маленький брауни, как бы за счет заведения, — то, что он никогда не делал для других посетителей, — и отодвинул готовый заказ.
— Отнеси, — бросил он Тарталье, снова отворачиваясь к кофемашине, демонстративно заканчивая разговор.
Тарталья, ухмыльнувшись, но не осмелившись больше допытываться, взял поднос. Пока он нес заказ к столику у окна, Скарамучча стоял спиной, глядя на свое отражение в блестящем металле аппарата. И только когда дверь в подсобку закрылась за его неуемным коллегой, он позволил себе украдкой, одним лишь движением зрачков, бросить взгляд в её сторону.
Она подняла глаза от книги и улыбнулась, кивнув ему в благодарность. И в этот миг его ледяная маска на мгновение дрогнула, открывая нечто неуловимое, но жгучее — молчаливое признание, которое существовало лишь в пространстве между ними, в аромате кофе и в тишине, которую он так яростно охранял.