Его забота в депрессивный эпизод.
Ком застрял в горле, не позволяя вымолвить и слова, пока слезы, такие редкие и хрупкие, текли по фарфоровым щекам. Губы, почти мертвенно-бледные, были искусаны и слабо щипали от боли. Тепло вашей общей квартиры вовсе не согревало, напротив — дрожь пробирала до костей. Руки холодные, как и ноги. Тело покрылось ледяным потом. Круги под глазами стали схожи с луной, не сходили с лица вторую неделю. Волосы небрежно лежали на плечах. Уже вовсе не помнила, когда в последний раз касалась расчески.
Рабочий стол в комнате покрылся тонким слоем пыли, одинокая падисара, что стояла на подоконнике, потускнела от обезвоживания. Казалось, что мир за окном стремился резонировать с внутренним состоянием. Небо окрасилось в блёклые оттенки серого, не позволяя лучам пробиться сквозь густые тучи. Мягкий дождь приятно постукивал по стеклу, на мгновение даря утешение, словно позволяя сделать паузу — не чувствовать тот гнетущий ком между рёбер.
Не знала, что хотела. Хотела ли вообще? Был ли смысл?
Когда дождь смолк, все мысли вновь поглотили беспокойства. Казалось, что они не отпускают разум и на мгновение, поджидая в каждом действии, в каждом слове и человеке. Лучше не чувствовать вовсе — думала тогда, слабо задрав голову к потолку и не позволяя слезам скатиться вниз.
Пришла в себя лишь от глухого шума в глубине квартиры. Входная дверь открылась, затем мягко захлопнулась. Лишь пару мгновений — и услышала шум шагов, что приближался секунда за секундой. Такой знакомый и до боли родной.
Костяшки пальцев нависли над дверью, словно в колебании, однако стук все же раздался. Тихий, осторожный.
— Я дома. — констатировал голос по ту сторону двери. — Могу ли войти?
Был осторожен. Колебался. Боялся сделать хуже, ведь это ново. Так чуждо для него.
— Да. — послышался ответ. Ком в горле ненадолго отступил.
Толкнул дверь и вошел. Губы сжаты в напряженную линию, иссиня-черные волосы упали на лоб. Глаза обеспокоенно впились в твои, затем перешли к чертам, изучая с пугающей наблюдательностью. Его руки сжались, вынуждая костяшки пальцев побелеть.
Не теряя времени, однако сохраняя прежнюю сдержанность, юноша сел на край кровати. Постельное белье было неряшливо скомкано, плед лежал в твоих ногах. Потому что уже ничто не грело.
— Ты ела то, что я приготовил? — аккуратно спрашивал он, тонкая фарфоровая рука потянулась к твоему лицу, с любовью и каким-то внутренним трепетом внимая твои черты, заправляя локон за ушко. Взгляд парня скользнул по твоим губам с очевидным желанием.
Ты лишь слабо качнула головой: «Нет». Скарамучча нахмурился в ответ и промолчал, нежно касаясь твоей холодной щеки тыльной стороной ладони. Беспокойство терзало его изнутри.
— Поешь что-нибудь со мной, ладно? — просил парень осторожно. Его голос дал трещину, когда он заметил твои красные от слез глаза. — Я приготовлю твою любимую пасту.
Губы мужчины прикоснулись ко лбу, рука легла на шею, притягивая ближе и оставляя поцелуй.
Он схватил край пледа и потянул на себя, затем укутал твое дрожащее тело в теплое одеяло, бережно поглаживая волосы, не отрывая глаз от черт. Накрыл тебя одеялом, поправив с неожиданной для него самого нежностью. Его пальцы, обычно такие уверенные и резкие, сейчас двигались осторожно, будто боялись причинить малейший дискомфорт. Он присел на край кровати, не отпуская твоей руки, и провел большим пальцем по твоим костяшкам — медленно, почти задумчиво.
— Я здесь. — произнес он тихо, и в этих двух словах было больше обещаний, чем в любых клятвах.
Его взгляд, обычно такой пронзительный и холодный, сейчас казался мягким, уязвимым. Он не знал, как правильно выразить то, что чувствовал — слова никогда не были его сильной стороной. Но он пытался. Ради тебя — пытался.
— Подожди немного. — проговорил он, вновь оставляя любящий поцелуй, но уже на щеке.
Видеть возлюбленную такой было больно. Больно настолько, что грудь сжималась при каждой пролитой слезе, при каждом тяжелом вздохе, сошедшем с уст. Никогда он не был так учтив, ни к единой душе в Тейвате. Скажи ему годы назад, что тот будет так привязан, так чувствителен к другому и уязвим — он бы рассмеялся, посчитав это нелепостью. Но сейчас все иначе. Сейчас той, кто дороже ему больше всего, больно, и невозможность забрать всю ту боль себе превращает его «сердце» в пепел.
Синеволосый неохотно отстранился. Забота о тебе была на первом месте. Он включил любимое шоу и удалился на кухню, оставляя дверь едва приоткрытой. Снаружи доносились звуки суеты, шум посуды и тихие ругательства.
Близость к нему заставляла одиночество отступить, а боль притупиться. Глаза то и дело бегали к двери, ожидая его.
Когда блюдо готово, Скарамучча аккуратно раскладывает его по тарелкам, украшает веточкой базилика (ты как-то обмолвилась, что тебе нравится, когда он так делает). Потом задумывается — а вдруг не захочешь есть? — и ставит рядом маленькую пиалу с твоим любимым соусом, на всякий случай.
Приятный аромат еды проник в комнату, а вскоре послышались привычные шаги.
— Приятного аппетита. — сказал он и поставил поднос с едой на стол.
Он принес тебе теплую воду с лимоном и стоял рядом, пока ты пьешь, будто боится, что разольешь. Если видит, что руки дрожат, берет чашку сам и подносит к твоим губам — молча, не упрекая.
Руки синеволосого обхватили твое тело, бережно прижимая к груди, поднимая и усаживая за стол.
Ты неохотно схватила вилку, пока возлюбленный осторожно ласкал твои волосы, пропуская пряди сквозь пальцы, нежно сжимая. Скарамучча взял темно-синий гребешок с полки, бережно обхватил волосы, опуская те за спину. Его пальцы сначала просто касаются локонов — осторожно, как будто боятся сломать что-то хрупкое. Юноша стоял позади, расчесывал спутанные пряди, почти любовно перебирая каждые.
Тихий шум доносился от тебя, пока ты ела. Невинное действие заставило парня улыбнуться. Он опустил голову к твоей и поцеловал макушку.
После того, как закончил, приступил к уборке в комнате, складывая все белье, одежду и вещи по местам. Твой уставший взор прослеживал каждое действие Скарамуччи, суетливо воркующего над твоими вещами.
— Прости, Скар. — тихо процедила ты, смотря на его спину.
Юноша обернулся через плечо, удерживая твой свежевыстиранный свитер, который подарил тебе несколько месяцев назад.
— Не смей извиняться. — строго, но с привязанностью в глазах, сказал он, вернувшись к тебе.
Руки осторожно обхватили твое тело, крепко прижимая к своему. Ты почти чувствовала, как его сердце бьется рядом с твоим, когда Скарамучча снова уложил тебя в постель.
И даже если за окном все еще клубились тучи, даже если мир за стенами комнаты казался серым и безжизненным — здесь, в его объятиях, было тихо.