пепел на губах. ее смерть.
Он узнал об этом посторонним голосом.
Чей-то неуверенный шёпот за спиной, обрывки фразы: «...она... не выжила...»
Потом — бешено колотящаяся в висках кровь, резкий поворот головы, пальцы, впивающиеся в плечо того, кто осмелился это произнести. Просто стоял, сжав руку так, что ногти впились в ладонь, оставляя на коже полумесяцы боли. Но боли не было. Вообще ничего не было.
Голос не его. Хриплый, дикий. Ответа он не услышал. Вернее, услышал, но слова рассыпались в голове, как песок сквозь пальцы. Осталось только одно — нет.
Он не помнил, как оказался на улице. Ветер бил в лицо, но он не чувствовал холода. В горле стоял ком, горячий и колючий, но крик так и не вырвался. Она не могла умереть. Она же вчера смеялась, прижавшись к его плечу. Она же утром оставила на его лбу теплый поцелуй, обнимая хрупкими руками.
Снег хлестал в лицо, снежинки оседали на ресницах, затмевая взор, что рвал глаза от слез.
Он зашёл в их квартиру (нет, свою, уже свою) и замер на пороге. Тишина. Не та, уютная, когда она спит, свернувшись калачиком под одеялом. А другая — мёртвая. Её халат висел на спинке стула. Её чашка стояла в раковине — недопитая, с отпечатком её вишневой помады на краю.
Взглянул на обручальное кольцо — маленькое, серебряное, с сапфиром. Она сняла его перед последним заданием, оставив на полке. «Не хочу потерять», — сказала тогда. Ирония.
Скарамучча схватил ткань ее одежды, прижал к лицу, вдыхая глубже, отчаяннее — как будто это могло вернуть хоть частицу ее.
После поднял кружку, прижал к груди. Фарфор холодный.
Не помнит себя, как уже лежал на полу, глотая слезы.
Без слов. Без смысла. Боль, рвущая глотку, пока голос не превратиться в хрип.
Потом — тишина снова. Он сидел на полу, сжимая в руках эту дурацкую чашку с трещиной на ручке, и понимал, что теперь всё будет пахнуть ею. Её шампунь в ванной. Её духи на полочке. Её смех в памяти. Волосы, все еще осевшие на простынях и его одежде.
С пеплом на губах и пустотой в груди, где раньше билось её имя.
Они не хотели пускать его к ней.
«Не стоит, вы не должны это видеть...»
Он не слушал. Пальцы впились в косяк, ноги несли его вперёд, сквозь белые стены, сквозь чужие руки, пытающиеся остановить.
Потом — она. На столе. Под простынёй. Белая ткань, складки, очертания тела, которое он знал наизусть, каждый дюйм, каждую родинку на мог узнать из тысячи. Помнит, как губы прижимались к ним, вырисовывая поцелуями созвездия на теле возлюбленной. Он замер. Сердце в груди сжалось так сильно, что стало больно дышать. Дрожащие пальцы ухватили край простыни, осторожно стягивая ткань с лица любимой.
Голос — чужой. Низкий, сдавленный. Медсестра что-то пробормотала, но он уже шагнул вперёд, сам схватил край ткани... И увидел. Лицо.
Бледное. Без кровинки. Уста, которые больше не улыбнутся ему в ответ. Веки, которые больше не дрогнут. Он протянул руку, коснулся щеки.
Не просто прохлада — лёд. Тот самый, что теперь навсегда поселился у него в груди.
Ты так ненавидела холод.
Гадкий, склизкий и болезненный ком застыл в горле. Глаза щипали слезы. Сделал вдох, стараясь подавить, но тщетно. В сознании усилилось так знакомое ему чувство — вина. Это он виноват, что не уберег. Он виноват, что позволил в тот день выйти. Мог остановить, мог защитить. Мог.
Взмолил он, едва ли в силах выдавить хоть слово из своего рвущегося от боли утраты горла.
Он схватил её за плечи, тряхнул — голова беспомощно дёрнулась, волосы рассыпались по столу.
Он рухнул на колени, прижавшись лбом к краю стола, к её руке, которая больше не погладит его по волосам.
Только его прерывистое дыхание. Только её молчание. Он поднял голову, впился взглядом в её черты, словно пытаясь впечатать их в память. Потом наклонился. Прижал губы ко лбу, к ее холодной обнаженной коже. Поцеловал ее родинку на лице.
Слезы, наконец, прорвались. Текли по щекам, падали на ее фарфоровое лицо. Он не вытирал их. Рука сплелась с ее уже твердыми пальцами, сжимая очень осторожно. Вторая легла на щеку любимой. Тело трясло от ужаса, а грудь словно пронзили раскаленным клинком, прокрутив его внутри. Скарамучча наклонился, прижал лоб к твоей неподвижной груди — искал стук сердца, которого больше не было.