гранатовые зерна. твоя болезнь - его бессонница.
Ты кашляешь в третий раз за урок, прикрывая рот рукой, но звук всё равно резко вырывается. Скарамучча, сидящий рядом, даже не поворачивает головы — только его пальцы слегка сжимают ручку, белые от напряжения.
— Тебе бы к врачу, — бросает он через пять минут, глядя в окно, будто это не его забота.
— Сама знаю, — отмахиваешься ты, но голос слабо хрипит.
Синеволосый не отвечает. Но когда ты снова наклоняешься в приступе кашля, его рука вдруг резко двигается к тебе, протягивая термос с чаем и мятные леденцы:
— Пей,чтобы не разносила заразу. И будешь тише.
На следующий день тебя рядом с ним нет.
Скарамучча замирает в дверях класса, его взгляд скользит по пустому стулу, и что-то внутри него резко, неправильно сжимается, почти до физической боли. Тревога пронзает сознание, словно стрела лучника хрупкого зверька. Ты всегда предупреждаешь. Даже если опаздываешь — шлёшь короткое «иду».
Он достаёт телефон, набирает твой номер. Один раз. Два. Три.
— Где тебя носит… — его голос тише обычного, но в нём, впервые за долгое время, чувствуется нервозность и искреннее беспокойство.
После четвёртого гудка он резко встаёт, хватает рюкзак и выходит, хлопнув дверью. Учитель кричит ему что-то вслед, но Дзуши уже за углом, его шаги быстрые, почти бег. Руки привычно похолодели, а пальцы дрожат.
Твой дом он знает слишком хорошо. Двор снаружи жилого комплекса, многоэтажка, лестница, дверь — он стучит не как гость, а как тот, кто имеет право здесь быть. Дверь открывает твоя соседка по комнате, глаза девушки круглые от удивления, однако лицо несколько встревоженное и отчасти уставшее.
— Где она. — это не вопрос. Он уже шагает внутрь, даже не дожидаясь ответа, сбрасывает ботинки и идёт прямо в твою комнату.
Твоя хрупкая фигура свернулась в калачик. Спишь, завернутая в два пледа, обнимая плюшевого кота, которого он подарил тебе еще в детстве. Лицо бледное, дыхание неровное, на лбу — испарина. Он замирает на пороге, его пальцы сжимаются в кулаки до такой степени, что костяшки белеют.
— Она с утра так, — шепчет соседка за его спиной. — Температура под 39, еле уговорила её не ехать в школу…
Скарамучча не отвечает. Он подходит ближе, наклоняется (слишком резко, слишком неосторожно для него), прикладывает тыльную сторону ладони к твоему лбу — и тут же морщится. Слишком горячо.
— Глупость, — шипит он, но голос не такой резкий, как должен быть. — До такого довести себя…
Ты слабо шевелишься во сне, и он тут же отдергивает руку, словно обжёгся. Взор впивается в твои нежные черты, в губы, в глаза и руки, что дрожат.
— Я… схожу в аптеку, — говорит он, уже поворачиваясь к выходу.
— Ты же не знаешь, что брать. — промолвила твоя соседка, упрекая юношу.
Его шаги громкие, беспокойные. Но когда дверь захлопывается — звук аккуратный, будто он всё-таки помнил, что ты спишь.
Через сорок минут он возвращается с пакетом лекарств (ему пришлось звонить Нахиде, дабы узнать, что помогает при твоих симптомах) и небольшим лакомством, которое ты так любишь.
Ты уже проснулась, сидишь, укутавшись в одеяло, сжимая плюшевого кота, и слабо улыбаешься ему с раскрасневшимися от температуры щечками:
— Замолчи ненадолго, ходячая инфекция. — бросает он, но ставит чайник, чтобы заварить тебе тот противный травяной чай из цветка цинсинь, который ты терпеть не можешь, но который действительно помогает.
И когда он подаёт тебе кружку, его пальцы слегка дрожат. Ты берёшь её в руку, его пальцы всё ещё прикрывают твои — на всякий случай.
Он пришел к твоему дому на следующий день — с тем же пакетом лекарств и едой, с тем же чаем из трав Ли Юэ, который ты так и не выпила, — и застыл на пороге, когда твоя соседка, с лицом, посеревшим от усталости и бессонной ночи, сказала ему:
Не после уроков, не «когда будет время» — он ворвался в больничный коридор с лицом, застывшим в тревоге, и глазами, выдававшими нечто большее, чем просто страх.
Ему показали палату. Дверь открылась с тихим скрипом, и он замер на пороге, словно боялся сделать лишний шаг. Ты лежала бледная, почти прозрачная, с капельницей, вплетенной в тонкую руку. Дыхание было ровным, но слишком медленным, будто тело экономило силы. Он подошел ближе, осторожно, словно боялся разбудить — или, может быть, боялся, что ты не проснешься. Напоминала ему хрупкую фарфоровую куклу, что могла разбиться на крошечные осколки в любое мгновение.
— Глупая… — прошептал он, но в этом слове не было ни капли злости. Он не сел. Не прикоснулся к тебе. Просто стоял, сжав кулаки, и смотрел, как твоя грудь едва заметно поднимается.
На следующий день он пришел снова. С пакетом. Внутри были книги, которые ты любила (начиная от непринужденных легких романов, что ты читала от тревоги, и заканчивая сложным чтивом), термос с чаем (не тем горьким с цветами, а тем, что ты всегда пила у него дома — жасмин), и…
…и маленький, нелепый плюшевый кот, которого он за захватил вчера.
Он усадил его на тумбочку с таким видом, будто это была не его идея. Будто кто-то другой подсунул ему эту глупость по дороге.
— Чтобы… не скучно было, — пробормотал он, отворачиваясь, пока ты все еще спала.
Иногда поправлял одеяло, когда медсестра заходила в палату. Однажды, когда ты во сне сморщилась от боли, его рука сама потянулась к твоей, переплетая пальцы и кусая собственные губы от боли. От душевной боли.
Врачи твердили, что твой организм слишком слаб, поэтому компенсирует нехватку сил постоянным сном (медикаментозным сном), однако это вовсе не утешало юношу. Ему хотелось скорее увидеть твои глаза. Хотелось скорее увидеть, что ты здорова.
На третий день он принёс гранат.
Глупо, конечно. Но он помнил, как ты однажды обмолвилась, что любишь их —но чистить их лень. И вот он сидит, сжимая в руках этот тяжелый, рубиновый плод, и медленно, методично, давит зерна в миску. Его пальцы, обычно такие точные, сейчас неуклюжие, липкие от сока.
— Спящая красавица, — говорит он, даже не тебе — пустой палате, потолку, самому себе. — Идиотка.
А потом, на четвертое утро, на самое раннее утро, ты наконец открыла глаза. И первое, что увидела, — его. Сидел, склонившись над стулом, с темными кругами под глазами, будто не спал и дня.
— Скар, — прошептала ты с огромным трудом. Голос дрожал от слабости.
Он вздрогнул, поднял голову. На его лице промелькнуло что-то нечитаемое — облегчение? злость? — но через секунду он уже хмурился, как обычно.
— Ты…— выдавил он. Голос был грубым, но в нем дрожала какая-то странная нота. — Глупая. Какая же ты глупая.
Он замолчал. Руки дрожали, а в глазах его было видно облегчение, которое он уже вовсе не скрывал.
Затем резко встал, опустился к тебе и схватил хрупкие щеки своими ладонями, нежно сжимая. Губы коснулись уголка глаз, оставляя любящий поцелуй.