Тень, разделившая нас.
Он любил её. Не так, как любят в книгах — с криками, некой страстью, надрывами. А тихо, глубоко, как дышат под водой. С каждым годом — только сильнее, привязываясь с каждым мгновением, выискивая её взгляд, где бы ни был, всматриваясь лишь в её силуэт, лишь в её хрупкую фигуру, думая лишь о ней.
Замечал, как свет в её волосах становится нежнее лучей солнца в весну. Запоминал каждую новую морщинку у глаз — ведь они появлялись, когда она смеялась. Держал её руку во сне, ведь не представлял сна без возлюбленной рядом, тоскуя без близости.
Она была его. Совершенно и точно. Близость граничила с острой созависимостью. Были близки до боли. Когда-то её дыхание синхронизировалось с его в темноте, их пальцы сплетались даже во сне. Она смеялась, чувствуя, как он целует её плечо, ещё не открыв глаза — всегда просыпалась от этого. Скар знал каждый её вздох, каждый жест, каждый оттенок голоса и дрожь ресниц.
Это случилось слишком внезапно, но в то же время незаметно. Так, что он не успел опомниться, когда любимая стала менее разговорчивой, больше не целовала его в висок, пока тот работал в кабинете, торопливо печатая очередной отчёт и потягивая горький кофе. Но хрупкий стеклянный сосуд дрогнул. Дал трещину. Возлюбленная стала чаще задерживаться на работе. Говорила «устала» и отворачивалась к стене раньше, чем он успевал поцеловать её в уголок губ. То и дело «забывала» надеть кольцо, что раньше несло в себе смысл их вечной любви. Тело больше не помнило его, не стремилось к его дрожащим прикосновениям, которые лишь недавно стали смелыми. Раньше она инстинктивно тянулась к нему — во сне, когда он вставал ночью, её рука тут же искала его место, беспокойная, тёплая: «Не уходи, Скара…» — срывался её дрожащий голос с уст посреди мрачной густой ночи.
Это напоминало постепенно грядущий шторм. Вода отходила от берега, заставляя на мгновение поверить в то, что всё в порядке. Безмятежные и тихие дни не позволяли узреть проблему. Своё беспокойство, если как таковое появлялось, мужчина списывал на привычную тревожность. Сначала были мелочи — те самые, что цепляются за сознание, но не складываются в картину. Её телефон, всегда лежавший экраном вверх, теперь неизменно падал вниз. Её смех, когда она читала сообщения от «подруги», стал чуть выше.
На коже возлюбленной оставался тонкий шлейф чужого одеколона. Не приглушённый аромат цветочного парфюма, который он дарил ей каждый год. Нет. Не его хвойный одеколон с нотами сандала. Чужой. Холодный, что пробирал до костей и заставлял вздрогнуть. Он стирал этот запах собственным одеколоном, когда обнимал её во сне.
Он не хотел верить.
Но потом появились другие детали.
Стала чаще задерживаться на работе. Говорила, что устала, но глаза её блестели, а пальцы нервно перебирали край свитера, когда она лгала. Возлюбленная перестала рассказывать ему о своём дне — а раньше делилась каждой мелочью, даже самой незначительной.
Однажды он нашёл в её сумке чек из ресторана, где они не были вместе. Лишь положил его обратно.
Шёл привычной дорогой домой, не глядя по сторонам, — просто шагал, уткнувшись в тротуар, думая о том, что купит ей те пирожные, которые она любила. Те самые, с клубникой внутри. Он так хотел вновь увидеть её улыбку, её счастливые глаза.
Они стояли в парке, в том самом месте, где он когда-то впервые поцеловал её. Сердце дрогнуло. Она смеялась, запрокинув голову, а этот... этот кто-то держал её за талию так свободно, так уверенно, будто имел на это право. Чужой мужчина касался её руки, проводил пальцами по её запястью, и она не отстранялась. Она позволяла.
Скарамучча не дышал, сердце словно отбивало последний ритм, прежде чем вовсе остановиться. В тот момент его мир рухнул, потерял краски.
Мир вокруг сузился до этой точки — до её улыбки, до чужих пальцев на её коже, до того, как она наклонилась ближе, доверчиво, как делала только с ним.
Он видел, как пальцы того человека скользнули по её запястью — медленно, намеренно, с той самой интимной небрежностью, которая не оставляет сомнений. Видел, как они остановились на внутренней стороне её руки, где кожа тоньше, где пульс бьётся ближе всего к поверхности. Видел, как её пальцы не отдернулись, а наоборот — расслабились, приняв это, будто так и должно быть.
Желудок сжался в тугой, болезненный узел, слюна во рту стала густой и противной, как будто он проглотил пепел. В висках застучало — глухо, навязчиво, — а в груди разлилось что-то липкое и жгучее, словно ему влили раскалённую смолу прямо под рёбра.
Знал, каково это — чувствовать под пальцами её кожу, тёплую, живую, такую доверчивую. Знал, как она вздыхает, когда он проводит рукой по её боку, знал, как её дыхание сбивается, если прикоснуться к тому месту за ухом…
И теперь другой знал это тоже.
Буквально чувствовал это на себе — будто эти чужие пальцы скользили не по ней, а по нему, разрывая всё, что было дорого, всё, что он считал своим. Скарамучча сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, но боли не чувствовал.
Было только оно — это мерзкое, невыносимое осознание:
«Она позволяла».
Не сразу. Сначала было просто… пусто. Как будто кто-то выключил свет, и теперь он смотрел на всё через толстое мутное стекло. Потом пришла боль — медленная, тяжелая, заполняющая всё внутри, как яд. Она поднималась от живота к горлу, жгла, душила, и он не мог дышать. Скарамучча стоял, не двигаясь, и смотрел.
А они смеялись. Возлюбленная коснулась руки этого человека.
И Скарамучча понял, что умирает.
Не метафорически. Не преувеличенно. Буквально. Потому что она была его воздухом, его сердцем, его жизнью — и теперь возлюбленная отдавала другому то, что принадлежало только ему.
Скарамучча не кричал. Просто развернулся и пошел прочь — ровным, мертвым шагом, будто его ноги были сделаны из свинца. Город вокруг потерял цвет. Звуки слились в монотонный гул. Он не чувствовал ничего — только ледяную пустоту в груди, там, где еще минуту назад билось сердце.
Он заметил это уже потом, когда слепо шагал прочь от её смеха, от них. Его взгляд упал на её руку — на ту самую, которую только что касался чужой. На безымянный палец.
Того самого, тонкого, с сапфиром, которое он подарил ей в день, когда она впервые назвала его своим. Которое она клялась никогда не снимать. Никогда.
«Я потеряю голову раньше, чем это кольцо», — смеялась она тогда, целуя его в щеку.
И это — это — ранило почти больнее, чем сам факт измены. Потому что это значило, что она специально его сняла. Что она знала, что будет с тем человеком. Что она выбрала это.
Скар сел на край их кровати — их, потому что другого слова для этого места у него не было, — и смотрел на ее вещи. Ее духи. Ее книгу на тумбочке. Ее заколку, забытую на столе. Взял в руки. Маленькая, хрупкая, такая же, как она. Сжал в кулаке. На столе жены лежало обручальное кольцо. А его собственное — словно пожирало кожу безымянного пальца, до боли напоминая: «Ты ее потерял. Как раньше больше не будет».
И впервые за долгие годы почувствовал, как по его щеке катится слеза.
Одна. Всего одна. Больше не будет.
Методично, без суеты собрал вещи: рубашки, что когда-то выбирала ему жена, книги, которые они читали вместе, парфюм, что так любил. Сложил всё в коробки.
Он не плакал. Не кричал. Не бил кулаками в стены.
Просто работал: молча, сосредоточенно. Пугающе монотонно.
Когда она вернулась, он уже собрал свои вещи. Не все. Только самое необходимое. Любимая остановилась в дверях, увидев чемодан.
Девушка побледнела, хрупкое тело задрожало, а рука неосознанно потянулась к любимому человеку.
Не хотел слышать оправданий. Не хотел знать, кто этот человек, как долго это длится, почему она сделала это. Ему было все равно. Потому что она предала его. А он… Он больше не существовал.
Вышел, не оборачиваясь.
Не смотря на ее слезы.
Не слушая ее голос.
Просто ушел.