[Перевод] Ситуация меняется, убеждения колеблются (интервью с Барвайзом и Перри)
Здесь выложен ознакомительный фрагмент (и не с самого сначала).
Полная версия интервью в формате pdf.
Мои комментарии по переводу. Аннотация, которая прилагалась к интервью, по-видимому - та же, которая была к первому изданию книги.
Сноски по клику не работают, возможно потом поправлю.
Аннотация: В своей провокационной книге [«Situations and Attitudes»] Барвайз и Перри затрагивают скользкую тему, которая долгое время ставила в тупик лингвистов, философов языка и логиков — тему смысла. Смысл существует не только в словах и предложениях — в значительной мере он зависит от ситуации и убеждений, которые о ней имеют когнитивные агенты. Авторы проливают свет на важные разработки в области семантики естественного языка, утверждая, что общепринятые представления о логике (а именно, наследие Фреге, Рассела, и прочие работы в области логики и математики) не позволяют решить многие вопросы, над которыми бьются академики. В «Ситуациях и убеждениях» они закладывают основы реалистической теоретико-модельной семантики естественного языка, объясняют основные идеи теории и противопоставляют их другим подходам.
Структура реальности
И: Третий момент, которому я лично удивился, — и это было для меня самой большой неожиданностью, потому что к этому я был совсем не готов, — это то, как ваша версия реализма менялась от статей к книге. Мне кажется, что вот этот момент вы точно для читателей не прояснили, даже если у них не было никаких ожиданий.
БиП: В каком смысле — менялась?
И: Сейчас объясню. В ваших ранних статьях и в первых главах книги вы набросали определенную исследовательскую программу. Были общая перспектива, две отправные точки, и стратегия того, как справиться с самыми серьезными вызовами, стоящими перед этой перспективой. Под перспективой я понимаю трезвый реализм, то есть, представление, что человеческий язык — это природное явление, и понимать его надо в реалистических терминах, без апелляции к вещам типа ментальных репрезентаций и прочих «возможных миров». Отталкивались же вы, во-первых, от того, что для понимания смысла важно принимать во внимание то, что вы назвали «эффективностью» языка. Вторая отправная точка — решение рассматривать смысл наряду с информацией, то есть что для высказываний важно то, насколько они способны передать частичную информацию о мире. Сочетание двух этих идей привело к тому, что вы называете «реляционной теорией смысла» предложений: смысл как отношение между ситуациями и событиями в реальном мире, где есть, с одной стороны, событие вынесения суждения, и, с другой стороны, описываемая этим суждением ситуация.
Во введении вы написали, что занялись убеждениями, потому что убеждения всегда были для реалистических подходов непреодолимой проблемой. Вы заявляли, что намереваетесь разобраться с убеждениями, классифицировав перцепции, мнения, высказывания, и все прочее, в терминах их внешнего значения, с помощью реальных объектов, свойств, отношений, ситуаций и так далее. Вас все знали как противников любых ментальных репрезентаций. Такими были заявленная цель книги и предполагаемый подход. Правильно?
И: Ну а в итоге что получилось? Возникли типы событий, ограничения, роли, когнитивные схемы, идеи, концепты и образы. Вы должны признать, что это далеко от здравого реализма, которого вы придерживались в первых статьях. Я бы это назвал неразборчивым реализмом. Вот это я и имею в виду, когда говорю, что вы с нами не совсем откровенны.
Б: Думаю, что вопросы о том, в чем заключается наш реализм, вставали и будут вставать. Но нужно уточнить, что именно изменилось по сравнению с первоначальным взглядом и что от него осталось.
П: Когда мы говорим о реализме, мы говорим о том, откуда реальность получает структуру. Есть пять основных взглядов на этот вопрос. Чтобы мы могли о них говорить, придется назвать несколько имен, хотя тут я рискую проявить себя как плохой историк философии.
- Есть представление, что реальный мир, который мы воспринимаем и в котором находимся, с которым взаимодействуем, и частью которого в конечном счете являемся — это источник всех существующих структур. Назовем это аристотелевским взглядом. Мы всегда относили и относим себя к этой ветке.
- Еще есть платонический взгляд, согласно которому существует иная реальность, которую мы можем схватить в сознании, а объекты реального мира каким-то образом получают свою структуру благодаря тому, что не-каузально соотносятся с объектами этой неизменной реальности. Думаю, что сюда относится и Фреге — по крайней мере, если буквально понимать его теорию смысла. И это же представление имплицитно содержит семантика возможных миров, согласно которой качества — это интенсионалы. Интенсионалы не в нашем мире, а во всей совокупности возможных миров.
- Если взять второй взгляд и убрать всю мистику, то получится вариант номинализма. С этой точки зрения можно посмотреть на Куайна и даже на Дэвидсона. Берем Фреге и выкидываем всю реальность смыслов. Остается то, из чего и придется строить семантику: объекты и совокупности объектов.
- Возьмем третий взгляд и добавим наделяющий структурой разум или наделяющий структурой Язык, с заглавной Я. Это концептуализм: структура приходит в мир через разум или через язык.
- Наконец, возьмем четвертый взгляд и отбросим все, что там осталось от реального мира. Получим идеализм или его логическое расширение, солипсизм.
Б: Похоже, Джон их перечислил в порядке убывания правдоподобности (по крайней мере, она не возрастает). Безумием было бы думать, что мир — проекция разума, так что пятый вариант мы сразу отмели. У мира есть структура, выходящая за рамки теории множеств, а третьим подходом подразумевается обратное. Разум и язык не появились бы в мире без структуры, так что четвертый подход тоже отбрасываем. Остаются платоновский и аристотелевский реализмы.
Реализм Платона отличный, но его мы примем, только если не получится сообразить чего-нибудь в духе аристотелевского подхода. По правде говоря, мой интерес к естественному языку появился как плод реалистического отношения к математическим объектам — из-за того, что я не был удовлетворен тем, как они понимаются в платоновском реализме. Короче говоря, вот причины, по которым мы пытались и до сих пор пытаемся работать в духе первого подхода.
П: Я убежден, что мы с самого начала не отходили от аристотелевского реализма. Мы уже давно видели, что традиционная теория моделей нуждается в дополнении. Одних слов и расширений недостаточно. Мы взяли семантику возможных миров в качестве промежуточного варианта платоновско-фрегеанского толка. Не сомневаюсь, что многие любители семантики возможных миров с такой характеристикой не согласятся — может быть, позже об этом поговорим. На нашем уровне интерпретации существовали ситуации, объекты и свойства как реальные части каузального порядка — то есть, мира. Все остальное, что вы упомянули, мы рассматриваем как единообразия [uniformities] в реальном мире. И мы придаем большое значение разнице между репрезентациями, понимаемыми как изначально наделенные смыслом сущности, и имеющими смысл когнитивными состояниями, состояниями со своей историей [evolved], которые, в силу их каузальных характеристик, переносят информацию.
И: Так вы отрицаете, что ваши взгляды изменились?
П: Нет, кое-в-чем вы правы: от относительно «чистого» реализма мы перешли к более или менее детализированному. Вот как это случилось.
С самого начала стало ясно, что нам нужно нечто большее, чем реальные ситуации. А иначе как интерпретировать ложные утверждения? Или: что из себя представляют объекты ложных убеждений? Чтобы, в каком-то смысле, обойти проблему, мы положились на теорию множеств. Мы ввели абстрактные ситуации не как возможные миры, а как множества, которые можно использовать для моделирования ситуаций. Затем мы позволили себе добавить в теорию те конструкции из абстрактных ситуаций и те инструменты теории множеств, которые могли пригодиться, чтобы смоделировать семантику. На уровне теории это дало нам большую свободу. При этом мы могли описывать мир только в терминах ситуаций, объектов, мест, отношений и всего подобного.
Правда, со временем мы осознали, что это иллюзия. В конце концов, наша теория должна была быть теорией о мире. Раз уж так, то построенные нами множества должны описывать реальные единообразия в мире — что значит, что в фокус теории попадают самые разные явления. Мы уже были в процессе работы над книгой, как нам вдруг пришло это в голову — хотя, подумать об этом и хорошо проработать этот вопрос следовало с самого начала. В конце концов, если мы планируем обойтись без платоновской сферы вроде чувств или других возможных миров и найти все необходимое в той реальности, с которой имеем дело, то нужно быть готовыми признать существование тех структур, с которыми мы в этой реальности столкнемся.
И: Джакендофф в своем комментарии ваш реализм очень критиковал, поскольку он сам придерживается репрезентационализма. Он приводит примеры фраз, с помощью которых люди обозначают места, направления, действия, события, манеры и количества и спрашивает: «Должен ли я считать ли все эти сущности реальными? Надеюсь, нет». Есть ли в вашем реализме место всем этим сущностям, как думаете?
Б: Развитие перспективы реализма подразумевает поиск того, что еще существует в каузальном порядке, кроме грубой физики. Существует ведь не только физический мир, есть еще инварианты, которые распознают организмы, — например, люди, — а еще инварианты среди инвариантов и так далее. Как указывает ван Бентем, это не так уж отличается от идей Гельмгольца, которые привели к экологическому реализму. Конечно, все перечисленные Джакендоффом вещи существуют. Как ему удается всерьез в этом сомневаться? Это все более реальные сущности, чем государственный долг, разрядка международной напряженности, правила Налоговой службы США, не говоря уже обо всем другом, что мы обсуждаем в книге. Тот факт, что все это зависит в конечном счете от необходимого для жизни взаимодействия когнитивных агентов со средой, не может быть упреком в их сторону, как и нельзя использовать в качестве контраргумента факт написания нами этой книги.
Б: Ну, книга — это продукт взаимодействия разумных, и, безусловно, ограниченных агентов с внешним миром. Книга — не атомарный элемент, и даже не унарный физический объект, а высоко-абстрактное единообразие, которое играет роль только в жизни выделенной узкой подгруппы особей одного вида. Но ведь книга существует. Нам за нее гонорары выплачивают. Точнее, выплачивали бы, если бы мы столько поправок не внесли в первоначальный проект.
И: Сдается мне, что тут вы порываете с традицией таким способом, на который в книге нет и намека, и мне бы хотелось это обсудить, но давайте вначале ненадолго вернемся к тем пяти направлениям мысли, которые вы ранее обрисовали. Четвертый подход ведь кое-что правильно схватывает. Ведь значительная часть интересующих нас структур — это, в каком-то смысле, продукт разума, языка и культуры в целом. Отрицать это — наверняка тоже безумие.
Б: Тут дело в том, мыслить ли какие-то вещи как проекции разума, языка и культуры в мир, или мыслить их как продукты взаимодействия, выбора и создания новой структуры, включающие уже структурированную часть мира и некоторые его особо структурированные части, а именно людей. Это можно свести к проблеме вторичных качеств, то есть несоответствия между наиболее важными для физической теории свойствами мира и свойствами, играющими фундаментальную роль в познании и действии. Никто не имеет в виду, что действия или манеры «реальны» в том же смысле, что они являются фундаментальными свойствами физического мира, но ведь и экономические депрессии и выборы таковыми не являются. И все же, они реальны, и являются объектами изучения различных дисциплин.
П: Вы сказали «неразборчивый реализм». Однажды я предложил этот термин Джону Дюпре, чтобы обозначить его точку зрения (ту, которой он тогда придерживался), что качества и отношения, используемые науками вроде ботаники и биологии, полностью реальны, и не имеет значения, можно ли их перевести каким-либо простым способом к свойствам и отношениям, используемым в физике, или даже редуцировать к ним. Это похоже на тот взгляд, к которому мы в конечном счете пришли в книге.
Хотя, определенный таким образом беспорядочный реализм еще нельзя считать лишенным всякого принципа. Прежде, чем признать, что нечто реально, нужно сказать, что это инвариант, не полагаясь на отношения к альтернативным реальностям, которые сообщали бы миру его структуру или к имеющим внутреннее значение сущностям.
И: Вы наверняка считаете, что, хотя единорогов не существует, существует концепт единорога. Думаю, будет сложно провести границу между реальностью и чепухой.
Б: Я думаю, у нас по этому поводу есть важные соображения. Правда, не похоже, чтобы наши комментаторы это заметили, иначе они бы тут же перечислили фамилии всех авторов, у которых это было до нас. Ведь наверняка такие были.
Абстрактная ситуация может соотноситься с реальной двумя способами: она может ее классифицировать, — и в этом случае абстрактная ситуация будет фактической, — или она может интерпретировать ее относительно некоторого ограничения. (На самом деле, сейчас мы рассматриваем первое как частный случай второго, когда ограничение — соответствие между модельной ситуацией и миром). Именно последняя возможность позволяет нефактическим ситуациям играть роль при построении фактических: фактом может быть то, что ты полагаешь, будто Цезарь перешел Рубикон, хотя на самом деле этого никогда не происходило. И то, что ты в этом убежден, может иметь значение для каузального порядка. Вот основной принцип, исходя из которого мы можем говорить о вымышленных объектах, — например, о Санта Клаусе, — о нереализованных свойствах, о единорогах. Хотя нет единорогов, которые были бы частью каузального порядка, определенный тип ситуации интерпретирует многие тексты, фантазии, даже мнения. Если концепт единорога — единообразие среди них, то он становится частью каузального порядка1, и таким образом он реален.
П: Если быть точным, то в книге мы до конца этот вопрос не проработали, но мысль в том, что неразборчивый реализм в этом плане не похож на мейнонгианство. Все, что перечислил Джакендофф, является частью каузального порядка, а единороги не являются его частью2.
И: Похоже, мы забегаем вперед. Возможно, стоит оттолкнуться от четырех аспектов, которые я ранее упомянул, и обсудить опасения рецензентов по порядку.
И: Реализм, эффективность, частичная информация, и ваши представления об убеждениях.
БиП: Почему бы и нет, хотя будет сложно отделить эти вещи друг от друга.
Реализм
И: Давайте попробуем. Начнем с реализма. Опираясь на проведенное вами различие аристотелевского и платоновского взглядов, можно выделить несколько тем для обсуждения. Начнем с платоновского реализма как основы семантики возможных миров.
И: Ваш вариант реализма подразумевает, что реальны, по крайней мере, качества, отношения и ситуации. Думаю, раз речь заходит о семантике естественного языка, то основным вашим оппонентом должен быть Монтегю. В грамматике Монтегю есть индивиды и возможные миры. Из них Монтегю собирает качества, отношения и ситуации — ну, или сносные аналоги ситуациям.
Похоже, есть два (совместимых) способа, как заставить людей отказаться от подхода Монтегю в пользу вашего. Во-первых, можно показать, что в его подходе есть что-то настолько ужасное, из-за чего необходимо его отбросить. Во-вторых, можно показать, что с помощью вашего подхода можно добиться всего того же, и даже больше.
В книге вы ни того, ни того не делаете. Вы просто объясняете свое видение и доказываете, что убеждения, которые можно было бы считать непреодолимой проблемой для вашего подхода, проблемой не являются. И приводите некоторые аргументы в пользу того, что с помощью ситуаций можно обойти такие проблемы, как логическая эквивалентность. Но вы не проводите последовательную атаку на грамматику Монтегю, и столь же разработанной теории тоже не предлагаете. Тогда почему нужно предпочесть вашу теорию теории Монтегю? Звучит как покупка кота в полупрозрачном мешке [a semi-pig in a poke].
П: Это правда, что в книге мы концентрируемся на разработке собственной теории. Наверное, мы могли бы сделать вид, что в этом была наша цель — ввести в игру нового игрока или ввести новую «парадигму» (по словам ван Бентема), которая бы заинтриговала людей, и могла бы развиться или не развиться во что-то большее. Но мы подобным не занимались, так что не будем такого говорить. Точнее будет сказать, что нам казалось, что подход к языку с точки зрения возможных миров в корне неправилен, совершенно неудовлетворителен — как с точки зрения философии, так и с точки зрения математики. Мы предполагали, что здравомыслящие люди будут рады увидеть альтернативу, которая основана на более правдоподобных предпосылках, даже если она не настолько полно проработана.
И: Но ведь семантика возможных миров не так уж и неправдоподобна. В том смысле, что мир мог быть иным, чем он есть сейчас. Вы ведь сами признаете разницу между необходимыми и случайными ограничениями в дискуссии о юнгеанских структурах. Очевидно, что представление о возможных мирах — это не более, чем развитие различия между необходимыми и случайными фактами.
Б: Все-таки, есть разница между интуитивными представлениями о возможном положении дел и серьезным предположением о существовании возможных миров, которое встроено в математическую теорию под названием семантика возможных миров, и отражаются на грамматике Монтегю. Нас смущает второе, а не первое.
И: Должен признаться, что, поскольку я не логик, то формальным развитием этой теории не интересовался. Можете чуть подробнее объяснить, что не так с формальной точки зрения? Ведь возможный мир — это всего лишь модель, какие используются в логике первого порядка, с кое-какими наворотами?
Б: Нет, возможные миры — не просто модели. Это одно из самых популярных заблуждений. Изначальная идея Карнапа была в том, чтобы заменить истинность в одной модели истинностью во множестве моделей, чтобы схватить интенсиональность, которой недоставало теории моделей первого порядка. И у него просто не получилось, как многие позже поняли. Сложно объяснить, но проблема в том, что две разных модели для случайного языка L, если их ограничить для под-языка языка L, могут оказаться ограничены одной и той же моделью. Или, скажу наоборот, единственная модель, помещенная в контекст более богатого словаря (например, такого, с помощью которых мы описываем чьи-то убеждения, содержание которых может быть сформулировано на языке этой первоначальной модели), может потребовать разделения на разные модели. Это не самоочевидно, но благодаря этому стало ясно, что множества моделей сами по себе недостаточно детализированы, чтобы представить все необходимые в теории различия — такие, как, например, повторяющиеся убеждения. Не уверен в том, кто это заметил первым, но Монтегю точно это понимал. В своей статье о философских сущностях он касается этого вопроса, и пишет, например, что «идентификация возможных миров с моделями была основным препятствием к успешной работе с контекстами повторяющихся убеждений в интенсиональной логике [в диссертации Каплана]».
Допущение, которое тут требуется сделать и которое заложено в грамматику Монтегю, заключается в том, что мир предоставляет полную информацию о расширении каждого элемента языка в этом мире, для всех моментов времени. Если вспомнить, что интерпретация фраз в грамматике Монтегю — тотальные функции высших типов произвольно-конечного вида, определенные на множестве всех возможных миров, это допущение звучит весьма сильно, и воображать, будто высказывание «Джеки укусил Молли» реально сводится к этому огромному набору миров — это чересчур.
П: Нужно тут напомнить о принципе, который мы уже обсуждали. Семантическая теория полагается на реальность сущностей, которые она использует в своих объяснениях. Ситуационная семантика полагается на реальность единообразий, которые мы используем, чтобы объяснить повседневный язык. Пользователь грамматики Монтегю или теоретик семантики возможных миров полагаются на возможные миры и должны нам объяснить, что это такое, если они хотят, чтобы их теорию приняли всерьез (Парти). Говорить, что это «просто индексы» довольно безответственно.
Думаю, подойти к проблеме можно с двух разных сторон. Дэвид Льюис приводит оба варианта в своей книге «Контрфактуалы» — правда, иногда говорит о них так, как будто это одно и то же. С одной стороны, можно принять возможные миры за альтернативные реальности. Актуальность относительна; каждая реальность или мир актуальны относительно себя, и только возможны относительно всех остальных. Чем наш мир отличается — так это только тем, что мы в нем живем. Многие насмехаются над точкой зрения Льюиса, но я считаю, что он один из немногих, кто понимает, какие нужно устанавливать требования к различным формальным подходам. Он полагает, что лучшая теория из тех, которые у нас есть, нуждается в возможных мирах, так что он в них верит. И все же, я думаю, что большинство людей относятся к Дэвиду Льюису так же, как они относятся к епископу Беркли. Возможно, его взгляд не допускает опровержения, но он неубедителен.
Также Льюис считает, что мы можем мыслить возможные миры как другие возможные состояния нашего мира. Это кажется совершенно другой идеей; не другие реальности, а другие качества, которые может иметь реальность. Думаю, более-менее такое же представление развивает Сталнакер. (А именно, в статье «Антиэссенциализм» Сталнакер, развивая идеи ван Фрэйсена, определяет возможные миры как тотальные функции из множества D, которое считает множеством возможных индивидов, во множество H, которое считает множеством всех точек в «логическом пространстве». Если мы думаем о точках в логическом пространстве в терминах свойств и отношений, можно было бы посмотреть на раннюю ситуационную семантику как замену функций Сталнакера частичными функциями). Это мне кажется гораздо более правдоподобным, хотя я и не вижу, как это должно сочетаться с формальной теорией в грамматике Монтегю. В любом случае, если у нас есть объекты и качества, — мир и то, каким он мог бы быть, — почему бы не начать со скромной и соответствующей здравому смыслу размерности, с тех качеств, которые мы способны различить? Вот это мы и пытаемся сделать. Пусть взгляд Сталнакера на возможные миры и выглядит наиболее правдоподобным, раз уж мы зашли так далеко, переход к изучению ограниченных ситуаций и их качеств, а не мира целиком и его свойств как целого, кажется более естественным и неизбежным.
И: Но ведь некоторые ваши комментаторы говорят, что возможные миры можно интерпретировать как частичные миры.
Б: Это правда, что некоторые авторы дополнили теорию возможных миров частичными мирами. Но пока никто, насколько я знаю, не дорабатывал в таком ключе ее аналог, грамматику Монтегю высшего порядка. Я как-то раз думал об этом. Идея была в том, чтобы добавить отношение «быть частью» к частичным мирам и посмотреть на функции высшего порядка как на связанные при помощи этого отношения. Тем не менее, как только преодолены первые уровни в иерархии типов, задача сильно усложняется — она становится гораздо сложнее, чем аналогичная проблема в теории частичных функций высшего типа теории рекурсий. Но, может, я подошел к делу с недостаточным энтузиазмом. Это не соответствовало моим интуициям. Тем, кто реально верит в возможные миры, это наверняка подвластно.
П: Иногда бывает проще и гораздо более интересно начать заново, чем пытаться подбить великие идеи прошлого под задачи настоящего. А часто люди вообще не замечают, что делают другие, пока не сформулируют собственный подход. Наверняка ситуационная семантика могла появиться в ходе успешных модификаций ряда других теорий. Если бы наши навыки как исследователей были лучше, то, может, так бы и случилось — хотя я не слишком в этом верю. Я знаю, что многие идеи, которые когда-то казались дикими, теперь считают вполне разумными. Одна из таких теорий, которую не упоминают наши комментаторы — релевантная логика; в литературе по релевантной логике можно найти много идей, которые имеют отношение к тому, чем мы занимаемся. Другой пример — Яакко Хинтикка, которого мы упоминаем в своих скудных «Благодарностях». В некоторых работах Хинтикка местами понимает возможные миры как частичные ситуации. А в более поздних работах, например в работах о восприятии, он рассматривает ограниченные ситуации в реальном мире как множества всех возможных миров, совместимых с ограниченной ситуацией.
И: Человеку, который верит в возможные миры, это показалось бы разумным.
Б: Даже в такой интерпретации есть свои подводные камни. Во-первых, если ситуация соответствует множеству возможных миров, тогда множество ситуаций (ситуационный аналог пропозиции — по крайней мере, в традиционном варианте это так понималось) соответствует множеству множеств возможных миров. Это значит, что понимание пропозиции в семантике возможных миров (через «множество возможных миров») противоречит пониманию ситуации в смысле всех миров, которые ее содержат. Но еще хуже то, с какой легкостью можно угодить в ловушку отождествления свойств частичной ситуации со свойствами, общими для всех ее тотальных расширений. Мы и сами как минимум единожды попадались в эту ловушку.
И: А почему их нельзя отождествлять?
П: Любая данная ситуация ограничена, правильно? Но свойство «быть ограниченной» сохраняется не во всех мирах. Отсюда происходит проблема логической эквивалентности. Давайте рассмотрим ту ситуацию, в которой мы сейчас находимся, в которой мы трое разговариваем. С нами нет Рэйгана, ведь так? Он — не часть ситуации. Но в каждом тотальном мире, — по крайней мере, как это заложено в формальную теорию, — Рэйган или спит, или не спит. Это качество каждого мира, но этого качества нет у данной конкретной ситуации.
И: Выходит, что теория, — по крайней мере, как она развита в грамматике Монтегю, — обязывает нас считать каждый возможный мир за примитивный объект, содержащий полную информацию обо всем языке. Вы в такое не верите; даже если бы и верили, то полагаете плохой идеей путать ограниченную ситуацию с множеством всех возможных тотальных ситуаций, содержащих ее. Так?
Б: И это тоже, но это еще не все. Вот по какой самой главной причине Карнапу пришлось вводить множества моделей? Ему нужно было так переинтерпретировать качества и отношения, чтобы существительные с разными смыслами, но одинаковым расширением, могли иметь разные качества (с точки зрения Карнапа, функции из моделей в множества), которые с ними ассоциированы. Если использовать семантику возможных миров, то качества надо конструировать как функции из простых возможных миров во множества. Но если вам нужны именно качества, чтобы понимать мир и язык, и, если, как кажется с точки зрения науки, качества и отношения между вещами в мире реально существуют, вне зависимости от языка, почему бы это просто не признать и не прекратить пытаться определить их в понятиях каких-то других, менее правдоподобных, атомарных элементов? Все движение, которое привело к появлению семантики возможных миров, кажется исторической случайностью, связанной с неприязнью Фреге к качествам и его желаем свести все к чувствам, а затем с решением Карнапа.
И: Хотелось бы разобраться с этим последним замечанием. Но сначала поясните другое: мне показалось, что я услышал нечто странное, когда вы цитировали положения семантики возможных миров, о том, что пропозиции моделируются множествами, или «множествами» возможных миров. Вы действительно это сказали?
Б: Вам не показалось. Формальная теория не просто принимает другие реальности за примитивы, она еще и предполагает, что существует множество [set] таких реальностей. Это требуется, чтобы можно было законно считать объектами ее подмножества (пропозиции). Но допущение входит в противоречие с представлением о множествах, встроенном в теоретико-множественную метатеорию семантики возможных миров.
Общепринятая предпосылка теории множеств, которая используется, в том числе, чтобы оправдать теорию множеств саму по себе, заключается в том, что множества — это ограниченные наборы, наборы, которые можно воспринимать как законченное целое, и благодаря этому они могут быть элементами других наборов. Так как же предполагается сложить друг с другом эти отдельные, но совершенно разные целостные реальности и помыслить их в итоге как единое целое? Это целое находится вне реальности, или как?3
Предположим, вы верите в то, что существуют возможные миры, и случайные факты — это факты, которые имеют место в этом мире, но не в других мирах. Кажется, Каплан первым заметил, что, поскольку пропозиций (множеств миров) больше, чем миров, то, по теореме Кантора, миров недостаточно, чтобы отличить случайные убеждения от пропозиций. Тот же аргумент можно сформулировать и без отсылки к проблеме с убеждениями. Если существует лишь одно множество возможных миров, то существует и лишь одно множество случайных фактов — и, таким образом, только одно множество объектов, к которым эти случайные факты относятся. Но в теории множеств, на которую полагается семантика возможных миров, нет никакого множества всех объектов, так что существует много объектов, к которым относятся случайные факты. Возьмем один такой объект — пусть он будет, скажем, порядковым числительным. Назовем его c. Как можно вообразить, что не существует случайных фактов, связанных с c? А что насчет того факта, что мы сейчас о нем говорим? Он необходим? А что насчет того факта, что я назвал число c, а не d? Он тоже необходим?
И: А это имеет значение? Кажется, это проблема теории множеств, а не семантики возможных миров.
Б: Возможно, но это проблема теоретико-множественного базиса грамматики Монтегю. Мы в своей теории восприняли ее как серьезную и она приводила нас в бешенство, но в семантике возможных миров она просто замалчивается. Когда ситуация становится критической, я не могу избавиться от чувства, что вся система в философском плане некогерентна.
И: Разве лингвисты не могут думать об этом просто как о применении математической модели, а проблему связи модели с реальностью оставить решать математикам и философам?
П: Ну, такие уж мы с Джоном люди: нас беспокоит то, что эта связь неочевидна. Связь между моделью и моделируемым — вот о чем нас заставили задуматься в этом году некоторые коллеги из CSLI. Скажем так: если теоретико-модельные структуры семантики возможных миров, которые включают множество всех возможных миров, должны быть моделью чего-то, какой-то мета-реальности, путем того или иного соотношения с ней, то должна быть и предполагаемая или стандартная модель, которая будет реально соответствовать мета-реальности. Но если подумать об этом в таком ключе, то все предприятие становится крайне сомнительным, по уже озвученным нами причинам.
И: Нужно будет вернуться к этой теме и обсудить связь теории моделей с реальностью, потому что вы, кажется, тут совершаете новый ход, которого не было в книге. Но сначала ответьте, что вы имели в виду, когда сказали, что подход Фреге к чувствам заставляет нас отказаться от качеств?
П: Что ж, если это имеет значение, то объясню, как я это вижу. По мнению Фреге, первое, что мысхватываем — это чувства. Хотя чувства — не психологические явления, как Фреге подчеркивает, иметь их в виду необходимо, чтобы разобраться со структурой мышления и с вопросом смысла, а не со структурой реального мира. Так что чувства — и не качества, и не составляющие фактов. В системе Фреге, вообще говоря, есть качества, или что-то наподобие качеств, но, поскольку роль чувств в его теории более весомая, он особо понятием качества не пользуется, отсылая к ним, по-видимому, экстенсионально. Так как структура мышления проработана до деталей, структуру мира можно набросать и более широкими мазками [because the structure of thought is finer-grained, the structure of the natural world can be coarser-grained]. В истории философии часто так получалось.
Феномен, который мы называем эффективностью, все переворачивает. Те сущности, которые мы принимаем за составляющие структуры мышления, если мысль относится к восприятию и действию номологически, не будут изоморфны качествам и объектам. Они будут не четко детализированы, а перекрестно связаны друг с другом [cross-grained, not fine-grained].
На самом деле, тут наша мысль развивается в два этапа. Для начала мы принимаем, что, если смыслы эффективны, то требуется уровень интерпретации, уровень качеств, объектов и ситуаций, и недостаточно ограничиться только смыслами, объектами и множествами объектов. То есть, если платоник принимает концепцию эффективности, то он уже немного аристотелианец, потому что для него реальность смыслов не накладывается на те структуры, которые думающие существа осмысляют при помощи этих смыслов, смыслы — это скорее отношения между существами и этими структурами. Последнее — наша интерпретация гибсонианского dictum’а, что предметом изучения должен быть организм в своей среде обитания.
[Конец ознакомительного фрагмента : )]
1 Прим.пер.: речь идет о том, что множество как целое и множество как набор элементов —— два противоречащих друг другу представления. Либо мы смотрим на множество как на элемент, либо как на набор. Нельзя сложить наборы с элементами, которые составляют эти наборы —— это все равно, что сложить корову с ее собственными ногами и рогами. Либо мы складываем части коров, либо самих коров. Так что нельзя запихнуть в одну модель и множества как элементы, и их собственные составляющие элементы —— такое «целое», как говорит Барвайз, уже «находится вне реальности», оно не принадлежит ни реальности множеств как целого, ни реальности элементов множеств.
2 Прим.пер.: порядка этих фантазий и текстов, т.е. факт —— наличие концепта единорога, а не существа-единорога.
3 Прим.пер.: единороги как объекты.