Урок романтики. Глава 6.1
Развивать отношения — всё равно что подниматься в гору. Двигаешься медленно, шаг за шагом, и не замечаешь, как набираешь высоту. Пока идёшь, кажется, путь обычный, но стоит обернуться — и вдруг осознаёшь, что почти у самой вершины.
Так обстояли дела у Пак Му Джина и Мун Кана. Очнувшись, он понял, что всё стало каким-то странно тонким и неоднозначным. То ли дело в поцелуе, то ли в прикосновениях, которые заходили чуть дальше. Кан несколько раз стирал сообщение и набирал его заново, прежде чем наконец нажал «отправить».
Уведомление о прочтении появилось сразу же.
Кан фыркнул. Очень в духе Пак Му Джина — невинно пояснять то, что и так очевидно. Видимо, воодушевившись ответом, тот стал закидывать сообщениями — и все летели напрямую Канy. Созданный для тренировки аккаунт Мо Ю Джин молчал, да и саму Мо Ю Джин он почти не упоминал. В итоге в смутное состояние впал именно Кан.
Окьюпай: Как вы думаете, может ли мужчине нравиться мужчина?
В этот момент кофе из автомата, который Кан тихонько потягивал, попал не в то горло. Он закашлялся и забарабанил по груди, будто вот-вот начнёт харкать кровью. Только начал думать, что всё, наконец, идёт в правильном направлении, и вот тебе — внезапный удар точно в сердце. Он прекрасно понимал, к чему клонит Пак Му Джин, но проблема была в том, что тот совершенно не умел подбирать слова.
Как сейчас. Может ли мужчине нравиться мужчина… Вот же щенок, что тявкает на тигра. Кан невольно усмехнулся. Вместо ответа на вопрос разумнее было напомнить о договорённости.
Пак Му Джин сразу увидел сообщение, но не ответил. Кан без труда представил, как тот сник. Жаль его, конечно… но и немного смешно.
С тех пор, как Му Джин уехал на съёмки, прошла неделя. Он обещал управиться за три дня, но по дороге наложились кастинги, и график сдвинулся.
[Возможно, я буду сниматься в дораме.]
Кан помнил голос Му Джина, шепчущий это почти в полночь по телефону. В нём смешались волнение и трепет.
Так ответил Кан. Возможно, потому что вспомнил голос Му Джина, что однажды признался, что хочет стать актёром, его собственный прозвучал необычайно мягко. Как будто разговаривал с возлюбленным. Кан помнил и короткую паузу, что наступила следом, и тёплую тишину.
О том, что что-то изменилось, говорил сам воздух — тончайший сдвиг, едва заметная вибрация. Прежние редкие сообщения превратились в непрерывное попурри, текущее через весь день, от рассвета до ночи. Пак Му Джин стал чаще писать, иногда даже звонить. «Сонбэним, можно вам позвонить?» — вежливо спрашивал он, потом болтал о пустяках и прощался. В конце разговоров он будто собирался сказать нечто важное, но каждый раз прерывался и тяжело вздыхал. Это неизменно звучало как признание.
Может, он просто неправильно воспринимает ситуацию? Возможно, всё это лишь результат того, что они слишком много времени проводят вместе. Кан старался убедить себя именно в этом. Он не хотел строить надежд на отношениях, где ни с одной стороны не было чётких ответов. Только вот мысли и чувства редко шли в унисон, а в такой щекочущей атмосфере управлять сердцем и вовсе почти невозможно. Наверное, поэтому он так и не смог дочитать книгу до назначенной встречи.
Перед тем как выйти из библиотеки, он посмотрел в зеркало и пригладил волосы. Боялся выглядеть чересчур ботаником, но, подумав ещё раз, решил, что так даже лучше. Всё-таки Пак Му Джин — модель, вокруг него наверняка полно ярких людей.
Аптека находилась сразу за подземным переходом. Возле стеклянной двери стояла высокая фигура — чёрная футболка, непривычно аккуратно уложенные волосы. В одной руке он держал кепку. Кан сорвался в мягкий, невесомый бег. Тем временем Му Джин то сжимал, то разжимал пальцы.
Он подошёл сзади и лёгким движением коснулся его спины — тот вздрогнул. В ту же секунду Кан отметил, во что тот одет.
Му Джин расправил плечи, даже чуть прогнулся, как будто хотел сложиться вдоль спины. Кан не сразу нашёл, что сказать. Его взгляд скользнул сверху вниз, зацепившись за одну деталь. Он уставился прямо туда. Похоже, Му Джин уловил этот пристальный взгляд и нервно коснулся шеи, где блестела золотая цепь.
— С-сегодня я забронировал столик в делишес сушаус… [1] Ой, то есть в суши-баре, я забронировал столик в суши-баре.
[1] Делишес (англ. delicious) — вкусный. Далее Му Джин хотел сказать заимствованное «스시하우스» (суши-хаус), но из-за нервов получилось невнятное «스샤우스». В итоге он исправился и произнёс традиционное корейское «초밥집» (досл. «заведение с уксусным рисом», то есть суши-бар).
Что это с ним…? Кан положил руку на его плечо — Му Джин был натянут, как струна. Он всё так же сжимал и разжимал пальцы, не зная, куда себя деть. Вблизи лицо оказалось особенно красным, а дыхание — тяжёлым. Кан мягко ткнул его в бок.
Он начал с того, что сильнее всего бросалось в глаза. Му Джин тут же схватился за цепь, будто хотел сорвать её.
— Кан Чхоль хён… сказал, что так я буду выглядеть мужественнее…
— Что я тебе говорил? Слушать его или не слушать?
— Так точно [2], вы говорили не слушать.
[2] Му Джин добавил гипервежливое подтверждение «말입니다», которое обычно используется в армии.
С этими словами Му Джин неуклюже снял цепочку. Золотая побрякушка, которую нынче и гангстеры бы не стали носить, мгновенно исчезла в кармане брюк. Кан всмотрелся в его лицо. Плотно сжатые в прямую линию губы дёрнулись, как будто он ощутил этот взгляд кожей.
— И что это у тебя вдруг за манера речи?
Му Джин снова вёл себя, как в день их знакомства: зажатый, неловкий, простодушный. Конечно, Кан слегка сник — он вроде только отучил его чудить, а тот опять за своё. Но если быть честным, это выглядело даже забавно и мило. Он выхватил у него кепку. Му Джин тут же прикрыл лицо тыльной стороной ладони. Кан повернул кепку козырьком назад и надел ему на голову. Волосы под ней немного примялись.
На слова, сказанные с ухмылкой, Му Джин не ответил — лишь опустил голову, будто прятал лицо, которое запылало ещё сильнее. Кан, глядя на него, не удержался от тихого смешка. Казалось, Му Джин наконец немного пришёл в себя и притих, но вдруг прошептал:
Прозвучало многозначительно. Особенно если вспомнить их последнюю встречу. Кан всё ещё держал руку на козырьке его кепки, ожидая продолжения. Но вместо слов пришло прикосновение: мизинец Му Джина едва заметно скользнул по тыльной стороне его ладони, и по телу Кана пробежал разряд.
Кан посмотрел на него. Му Джин не избегал взгляда. Его мизинец медленно переместился, лёг в ложбинку между большим и указательным пальцами Кана и с лёгким нажимом согнулся, образовав маленькое кольцо. Оно мягко обвило большой палец.
Голос Му Джина долетел до него — лёгкий, как порхание бабочки. Ещё мгновение назад он смотрел прямо на него, а теперь, сцепив пальцы, прятал глаза. Кан опустил взгляд на их руки. Это лёгкое, почти невесомое давление… Был ли это ответ Пак Му Джина на вопрос, заданный ему тогда, в лифте офистеля?
Когда мы успели подняться так высоко? О чём ты думал, делая этот шаг? А как же Ю Джин? Что стало с твоими чувствами к ней? Легко ли было признать, что они угасли и повернулись в другую сторону? Или же это было трудно, но ты всё равно поднялся наверх?
Кан проглотил все эти вскипавшие вопросы. Потом разжал руку и обхватил мизинец Му Джина всей ладонью. Кажется, он ощутил его пульс.
Хвостик креветки едва не задел его нос. Острый кончик царапнул кожу над верхней губой, и только тогда Му Джин пришёл в себя. Кан рассмеялся: «Ты чего?» А затем, до раздражающей грациозности ловко, подцепил ломтик сашими и отправил в рот. Ел он медленно, неторопливо, совсем не так, как обычно. Значит, ему и правда это нравится…
— Да. Говорят, роль не требует особой актёрской игры, что-то вроде младшего брата главной героини. Но съёмок за границей будет много, так что летать придётся часто.
— Тебе придётся нелегко в этом семестре. Сейчас можно взять академ?
Му Джин кивнул. Затянувшиеся съёмки перетекли в прослушивание для дорамы. Роль была второстепенной и не особенно значимой, но сцен с его участием оказалось довольно много. Персонаж — нарочито гротескный, и здесь требовалась не столько актёрская игра, сколько эффектная внешность. Говорили, что один из помощников режиссёра увидел его фотосессию и настойчиво рекомендовал. Выходит, пусть и окольным путём, но к своей цели он всё же приблизился.
Свободный график моментально превратился в плотный. Первым, кто посоветовал взять академический отпуск, был Кан Чхоль. «Если ты мужик с яйцами, должен уметь хватать шанс!» — вспоминал Му Джин его слова. Кто это там твердил, что никак нельзя бросать учёбу? А теперь вот… Пожаловаться было на что, но он не хотел казаться ребёнком, поэтому промолчал. И снова посмотрел на Кана. Под его характерной родинкой под глазом двигалась щека — надутая от еды, она ритмично поднималась и опускалась. Губы чуть подворачивались внутрь. Му Джин заворожённо смотрел. Поесть он толком не успел, а ощущение было, будто живот полон. Кан, почувствовав взгляд, поднял глаза. Му Джин тут же сделал вид, что просто пьёт воду.
— Но я всё равно буду часто заходить в университет. Каждый раз, как не будет съёмок.
Зачем? Он не нашёлся, что сказать. Это же очевидно… Му Джин открыл рот, но резко закрыл. Кан, лениво изогнув уголки губ, опёрся щекой на ладонь и продолжал смотреть. Когда их взгляды встретились, Му Джин моргнул первым.
— А с Мо Ю Джин ты в последнее время переписываешься? — будто между прочим спросил Кан.
Мо Ю Джин… Му Джин приоткрыл рот. Имя, о котором он почти забыл. «Э…» — он лишь почесал над бровью. Ответить было трудно не потому, что вопрос неудобный, а потому, что он не понимал, зачем Кан спрашивает и что на самом деле за этим стоит.
— Нет, — честно ответил Му Джин.
Если вдуматься, он и правда сам подставился под этот вопрос. Но отвечать на «почему» всё равно было мучительно неловко. Значит ли это, что Кан считает, будто он должен был связаться с Ю Джин? Даже сейчас? Но в тот вечер, когда Кан остался у него в офистеле, между ними ведь что-то изменилось. Почти незаметно, едва уловимо, но изменилось. Или это была лишь иллюзия? Иллюзия… Му Джин задержал это слово на языке. На вкус оно было горьким.
Му Джин и не заметил, как уже сложил руки вместе.
— Я не могу думать о двух людях сразу.
Он следил за его реакцией, заканчивая фразу. Попытался сказать завуалированно, но теперь переживал: поймёт ли Кан, что он имеет в виду? И если поймёт, не обидится ли? Он украдкой посмотрел на него.
«А…» — тихо выдохнул Кан и кивнул. Движение вышло неторопливым, а его уши заметно покраснели. Он понял? Наверное, понял. И если понял… что подумает? Не покажется ли это смешным? Ведь всего пару месяцев назад он держал Кана за руку, умоляя помочь ему с Мо Ю Джин, потому что она ему нравилась.
Му Джин молча смотрел на него. Странное, почти неуловимое поведение Кана вновь пробудило вопрос, который давно крутился в голове. Можно ли его озвучить? Он вспомнил, как по дороге в ресторан Кан держал его мизинец. Что это значило? Просто дружеское касание? Он очень надеялся, что за этим жестом стояло нечто большее. После короткой паузы, собираясь с духом, Му Джин наконец заговорил:
— Сонбэним, как вы относитесь к мужчинам?
Кан отвёл взгляд, помешал суп, потёр глаза и только потом откликнулся: «Что?» Только услышав это, Пак Му Джин осознал, что именно спросил. Долго раздумывать не пришлось — вопрос и правда прозвучал странно. Не с точки зрения подтекста, а просто… странно сам по себе. То есть…
— Я хочу сказать… мужчина — это человек, женщина — тоже человек, я человек, вы человек, ну и вообще все люди — люди, и…
— То есть… как один человек к другому…
«Что вы об этом думаете…?» — с трудом закончил Му Джин. И в тот же миг внутри всё обрушилось. Всё пропало. Прямо как чуть ранее, у аптеки. Он закрыл лицо ладонями. Но между пальцев всё равно виднелось лицо Кана. То самое, что на протяжении всех съёмок призраком кружило вокруг него, оставляя тягучий след.
Он скучал по нему. Настолько сильно, что уже не мог этого отрицать. А что дальше — сам не знал. Тем, кто ему нравился, ведь была Мо Ю Джин. Он бормотал это, сидя на стуле в комнате ожидания, но стоило словам сорваться — и тут же всё переворачивалось вспять, возвращая силуэтом Кана. Кан смеётся, говорит, краснеет, целует. Каждый из этих образов возвращался — пугающе живой, словно галлюцинация. Наверное, именно так выглядят видения в горячке.
Он прокручивал в голове их встречу в офистеле миллионы раз. Но прежде, чем возникало воспоминание о физическом возбуждении той ночи, всплывало утро. Лицо Кана, на которое он смотрел, проснувшись. Лицо, что спало, тихонько посвистывая. А за ним стягивалась целая россыпь других выражений, которые он успел запомнить: улыбающееся, ворчащее, смущённое, растерянное, печальное... Целое лоскутное одеяло воспоминаний, сотканное целиком из Мун Кана.
И среди этой мешанины Му Джина настигло запоздалое осознание. Понимание, которое пришло позже самого чувства: внутри него уже давно проклёвывалась и ждала своего момента эмоция — особенная, немного отличная от всех прочих.
Чувства к Кану отличались от всех романтических переживаний, что Пак Му Джин испытывал прежде. Если спросить, были ли они особенно сильными — нет. Были ли они давними? Тем более нет. Но в них было что-то спокойное, мягкое, неторопливое. Такие, что тихо сидят за занавеской, не издавая ни звука, и дают о себе знать только тогда, когда ты сам решишь взглянуть. Но в момент, когда их обнаруживаешь, они потрясают мир, и назвать их безвредными уже нельзя.
— Это продолжение того вопроса? Мол, может ли мужчине нравиться мужчина?
Он всегда влюблялся мгновенно. Наверное, потому что всякую эмоцию с крупицей волнения он привычно называл любовью. Мимолётное вожделение, любопытство, симпатию, сожаление, одержимость, учащённое сердцебиение — всё это легко облачалось в оболочку любви. Туда вплеталось даже собственное самолюбие: ему нравилось быть тем, кто кого-то любит. Ради самого ощущения он часто называл любовью просто увлечение. Эти чувства становились «привязанностью» только тогда, когда он сам наделял их этим словом. Стоило произнести его, и чувство обретало форму. И всё это время он был уверен, что вот так и выглядит настоящая привязанность. Иначе говоря, чувство, которому нужно название.
Но чувство к Мун Кану было другим. Ему не нужно было названия. Оно приходило медленно, незаметно окрашивало всё вокруг, двигалось шаг за шагом. И только добравшись до конечной станции, впервые говорило Му Джину своё имя. Голосом настолько уверенным, что даже пугало.
Кан, подпирая подбородок рукой, ждал ответа. Му Джин неловко кивнул.
— Так ты спрашиваешь, что я думаю о том, что мужчине может нравиться мужчина? Или о том, чтобы встречаться с мужчиной?
Кан уточнил и переформулировал вопрос. Му Джин тихо ответил: «И то, и другое». И то, и другое… Кан сделал глоток супа, который только что помешивал палочками. Даже не моргнув, он произнёс:
— Ни то, ни другое я не считаю плохим.
— Я просто не могу так считать.
Прозвучало странно, но в то же время обнадёживающе. Му Джин нерешительно протянул руку через стол. Рука Кана лежала там совершенно беззащитно.
Расстояние между их руками было совсем небольшим. Му Джин с трудом сдерживал бешено колотившееся сердце.
Он не знал, какие слова выбрать. Сказать, что это неплохо? Что он не против? Или прямо признаться, что Кан ему нравится? А если тот подумает, что он сошёл с ума? Му Джин не смог ответить, лишь уставился в стол. На его поверхности пальцы Кана задвигались, как будто играли на пианино. Та-да-да, та-да-да.
Му Джин смотрел, как эти пальцы медленно приближаются. Длинные, крепкие — они, словно дождевые капли, коснулись тыльной стороны его ладони. Та-да-да, та-да-да. Словно играли мелодию на инструменте под названием «рука Пак Му Джина».
Он следил за движением, затаив дыхание, и медленно перевернул руку. Даже на раскрытой ладони пальцы Кана не прекращали своих прыжков. Му Джин осторожно сомкнул свои. Пальцы Кана остановились. Согнутые до этого, они выпрямились, и их ладони соприкоснулись. Больше слов не требовалось.