Пять на пять. Глава 9.4
— Свалил? — спросил Ли Джихун, бросив взгляд за мою спину.
Я без труда понял пропущенное им подлежащее и покачал головой.
— Нет. Сказал, что ему нужно ответить на звонок. Велел идти вперёд.
Ли Джихун на мгновение нахмурился, а затем, будто всё понял, с лёгкой небрежностью кивнул. Он вынул руку из кармана брюк и подошёл ближе. Школьный двор в обеденный перерыв гудел от шума. Пока ребята носились туда-сюда, стирая шлёпки до дыр, мы шли неспешно, словно наблюдатели, которым вся эта беготня казалась лишённой смысла.
— Четвёртым уроком был корейский?
Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как мы с Ли Джихуном оставались вдвоём в обеденный перерыв. И так же давно мы не обменивались такими пустяковыми, ни к чему не обязывающими фразами. Одолжить спортивную форму, поесть вместе или просто столкнуться в коридоре — в последнее время рядом со мной всегда оказывался Чхве Хёкджун. Мы сидели за одной партой и между уроками переходили из класса в класс вместе, так что всё складывалось само собой. Похоже, Ли Джихун свыкся с этим куда быстрее, чем я предполагал. Это совсем не напоминало его тогдашнего настроя в туалете, когда он был готов в ту же секунду сцепиться с Чхве Хёкджуном. Я даже вспомнил, как в тот день по дороге домой я долго подбирал слова, и как он, едва я упомянул «обед», рассмеялся и хлопнул меня по плечу.
— За кого ты вообще переживаешь? Я не доставлю проблем.
Забавно, что именно он первым заговорил о «проблемах», хотя я даже не называл имени Чхве Хёкджуна. Но Ли Джихун вёл себя так, словно и без слов знал, что меня тревожит. Будто забыв, что совсем недавно называл его «ублюдком бандита», он обращался с ним так же, как со своими одноклассниками. И Чхве Хёкджуну не понадобилось много времени, чтобы это уловить. По моим наблюдениям, он становился гораздо мягче с теми, кто относился к нему просто как к обычному ученику, не пытаясь делать из него кого-то особенного. Со временем я и сам начал понимать: в отличие от большинства ребят в классе, которых Чхве Хёкджун попросту игнорировал, ко мне он относился по-человечески как раз потому, что я не шептался о нём за спиной.
Когда мы оказывались втроём, разговор почти не клеился. Иногда Ли Джихун и Чхве Хёкджун обменивались язвительными репликами, но в действительности им обоим было всё равно друг на друга, поэтому всё быстро сходило на нет и никаких проблем это не доставляло. И всё же обед рядом с Чхве Хёкджуном трудно было назвать лёгким. Однако Ли Джихун упорно продолжал приходить — два-три раза в неделю он обязательно присоединялся к нам. Иногда казалось, что он делает это из-за беспокойства обо мне, и я даже подумывал сказать, что ему не обязательно так себя утруждать. Но стоило ему взглянуть на меня, как язык прилипал к нёбу. Ведь сказать такое можно было только исходя из предположения, что Ли Джихун считает меня особенным и потому так обо мне заботится. А я не был уверен, что всё именно так.
С той зимы в моём сердце стали накапливаться слова, которые я не мог сказать Ли Джихуну. Они тихо оседали там, словно снег. Когда страх — что одна неверная фраза может всё перевернуть — становился особенно сильным, этот снег начинал таять. Но как только мне мерещилось, что нерастаявшие ледяные крупинки поднимаются к самому горлу, я испуганно сжимал губы.
И сейчас всё повторилось. Вместо того чтобы спросить Ли Джихуна, не пожертвовал ли он сегодня своим привычным походом к учителю физики после уроков ради нашего обеда — ведь физика была единственным предметом, где оценки не соответствовали его усилиям, — я лишь отвернулся и уставился вперёд.
Ли Джихун, прикладывавший айди-карту у входа в столовую, повернулся ко мне. Похоже, он только что что-то вспомнил.
— На следующих выходных я не смогу пойти в кино.
Какое ещё кино? Ли Джихун посмотрел на меня, жалобно вытянув губы.
— Хнык-хнык. Бедная наша Ён Ын.
Только тогда я вспомнил, что на следующих выходных мы собирались идти в кино с Ён Ын. Когда речь зашла о четырёх бесплатных билетах, как-то само собой решилось, что мы пойдём вчетвером — с Кан Ёнсу и Ли Джихуном. Увидев моё смущение, Ли Джихун фыркнул и рассмеялся:
— Хоть записывай такие вещи, придурок. Не расстраивай девчонку.
Я с трудом оторвал взгляд от профиля Ли Джихуна, который, будто невзначай бросив совет, уже взял поднос. Я знал, как сильно он привязан к Ён Ын — всё-таки он знал её с самого детства. Скорее всего, он сказал это просто так, без задней мысли — как старший брат, заботящийся о младшей сестре. Но мысли всё равно возвращались к тому, как ещё со средней школы Ли Джихун пытался свести меня с Ён Ын. И каждый раз, вспоминая, как он смеялся рядом с Кан Ёнсу, который отпускал шуточки про «будущего шурина» и тому подобное, моё сердце, до того надувшееся как воздушный шар, будто прокалывали иглой — и оно мгновенно съёживалось. Ведь сводить кого-то можно лишь тогда, когда к этому человеку точно ничего не чувствуешь.
Я понимал, что это совершенно естественно, но на мгновение мышцы лица всё равно будто каменели. Хорошо, что я стоял позади Ли Джихуна. Только когда мы получили все блюда, я неловко пробормотал:
Место, где мы обычно сидели, когда обедали втроём, сегодня тоже оказалось свободным. Оно находилось рядом со столами учителей, поэтому ученики не особо стремились его занимать — ничего удивительного. Я был уверен, что мы направимся туда, как и всегда, но Ли Джихун неожиданно свернул в другую сторону. Это было на пару рядов дальше от нашего привычного места. Я остановился посреди столовой, а он кивком указал на свободные стулья, будто подсказывая, куда садиться. Я последовал за ним.
— А почему ты не сможешь в субботу? — спросил я, уже взявшись за ложку.
Ли Джихун зачерпнул суп и, не поднимая головы, ответил:
— Из-за ориентации перед учебными дебатами.
А… Я сразу кивнул. Дебаты, в которых он собирался участвовать во втором семестре, оказались куда более масштабным мероприятием, чем я предполагал — уже сейчас участникам раздавали предварительные задания, да и вообще было немало подготовительных активностей. Ли Джихун говорил, что организаторы даже создали в соцсети что-то вроде временного кафе, чтобы ученики могли общаться между собой.
— В Сеуле для участников организуют предварительную встречу. Она назначена на субботнее утро, так что я поеду туда сразу после церемонии окончания семестра.
И тогда, и сейчас на лице Ли Джихуна читалось выражение, будто ему всё это смертельно надоело. И всё же он заново зарегистрировался в соцсетях, откуда когда-то удалился, и послушно выполнял все требования организаторов. Похоже, он и в этот раз собирался выложиться на максимум. Если вспомнить, как после того короткого периода, когда он немного сбился с пути, он стал вдвое активнее остальных бросаться во всевозможные учебные мероприятия, это уже не казалось необычным. Хотя невольно закрадывалось вполне разумное подозрение: вероятно, классный руководитель отправил его участвовать именно потому, что хорошо знал, каким бывает Ли Джихун.
Мысль о том, что на время поездки Ли Джихуна в Сеул мы не увидимся, почему-то оставляла странное ощущение. Наверное, потому что почти не было дней, когда мы не виделись. Немного помедлив, я как можно более непринуждённо спросил:
— Значит, в воскресенье уже вернёшься?
В следующую пятницу должна пройти церемония начала каникул. Впрочем, «каникулы» — это громко сказано: после короткой недели отдыха, не считая выходных, предстоит вернуться в школу на дополнительные занятия. Я вспомнил, как Кан Ёнсу с воодушевлением строил планы — мол, это же первые настоящие каникулы, нужно обязательно всей компанией куда-нибудь выбраться, — так что было очевидно, что почти все выходные мы, скорее всего, проведём вместе. Я спросил об этом в надежде, что если Ли Джихун сможет присоединиться в воскресенье, то мы проведём вместе хотя бы один день.
— Что? Не расслышал, — переспросил Ли Джихун, поднимая взгляд.
Под столом в его руке был телефон. Пальцы быстро двигались по клавиатуре — похоже, он с кем-то переписывался. В последнее время я всё чаще за ним это замечал. Скорее всего, из-за тех самых учебных дебатов. Я покачал головой.
Я обернулся на звук — кто-то поставил поднос. Это был Чхве Хёкджун. Я даже не заметил, как он подошёл. Он выдвинул стул рядом со мной и сел, глядя на меня так, будто подгонял с ответом. Похоже, он уловил обрывок разговора. Но, видимо, дошло не всё, потому что его взгляд перебегал с меня на Ли Джихуна. Я на секунду задумался, но в целом ответить было несложно, ведь тема его никак не касалась.
— Не я, Ли Джихун. У него ориентация по учебным дебатам, поэтому он едет в Сеул.
Чхве Хёкджун слегка нахмурился, но ничего не сказал и молча взял приборы. Ли Джихун тоже лишь мельком взглянул на него и снова опустил глаза в телефон. Когда мы были втроём, обычно всё проходило именно так — тихо и без лишних разговоров. И вдруг, нарушив эту мирную атмосферу, заговорил как раз Чхве Хёкджун:
— Среди тех, кто там собирается, ты ведь будешь самым отмороженным?
Для насмешки его лицо оставалось слишком бесстрастным. Скорее это звучало так, будто он и правда спрашивает из чистого любопытства. Может, поэтому Ли Джихун тоже не выглядел особенно задетым.
— Ну, я же не такая тряпка, как ты, так что, думаю, всё нормально, — ответил он, не отрывая взгляда от телефона.
Я взглянул на него и отвернулся. Слова вроде «отморозок» и «тряпка» совсем не походили на разговор друзей, и я было подумал, не стоит ли вмешаться. Но, глядя на них — на то, как они не пытаются ни поссориться, ни даже встретиться глазами, а каждый безразлично занят своим делом, — я только сильнее засомневался. Да и вообще, их изначально трудно было назвать друзьями.
Когда переписка, судя по всему, закончилась и Ли Джихун убрал телефон в карман брюк, наши взгляды пересеклись. Увидев на моём лице то же неопределённое выражение, что и в моих мыслях, он ухмыльнулся. Взяв палочки, он подцепил целую горсть ростков сои и аккуратно начал складывать их на поднос Чхве Хёкджуна.
— Ешь больше ростков. А то как ты хёнов по росту догонять собрался?
«Какую же херню ты несёшь…» — саркастично буркнул Чхве Хёкджун, сгребая все соевые ростки, которые Ли Джихун переложил ему, и сталкивая их в отсек с супом. На мой поднос тоже кое-что перекочевало — напиток. Их давали по одному на человека. Я поднял голову: у меня был ананасовый, а на этом было написано «сливовый». Ли Джихун подмигнул и невозмутимо пояснил:
— А ты просто побольше ешь. Тогда и на учёбу сил хватит.
Вж-ж. Не успел я и слова сказать, как Ли Джихун вновь опустил взгляд. Несколько секунд он смотрел на экран телефона, а затем тихо усмехнулся. Похоже, тот, с кем он переписывался, написал что-то смешное. И, наблюдая за этим, я вдруг почувствовал, как сердце неприятно ёкнуло. Впервые мне пришла в голову мысль: среди участников этих дебатов, конечно же, есть и девушки. Вот такое внезапное и совершенно ненужное любопытство.
Снег невозможно пересчитать по крупинкам. Но когда холод внутри накапливается, я ощущаю каждую из них. Почувствовав, как всё внутри тяжело оседает куда-то вглубь, я сначала привёл в порядок выражение лица, а потом, делая вид, что всё как всегда, снова взялся за приборы.
28. Drug addiction has been considered as a complex and chronic…
Наркотическая зависимость / считается / сложным и хроническим… Я по привычке начал делить предложение на части, но вдруг остановился. Раньше я бы прочёл это почти не глядя, механически, но сейчас взгляд задержался на фразе дольше обычного. Наверное, потому что слово «наркотики» уже не казалось чем-то существующим только на страницах учебных заданий, а отчасти из-за Чхве Хёкджуна, который говорил о своём отце с почти равнодушной обыденностью. Мой взгляд невольно остановился на пустом стуле рядом. Чхве Хёкджун перестал появляться в школе сразу после начала каникул.Накануне церемонии окончания семестра он недовольно ворчал, что ему предстоит семейная поездка за границу. Радости на его лице не было, но раз всё-таки поехал, значит, причин отказаться у него не нашлось. По сути, поступок был из той же серии, что и регулярно приходить в школу, хотя всё время спишь, развалившись на парте.
После церемонии место рядом со мной так и оставалось пустым, и постепенно это перестало казаться чем-то необычным. Раз уж я повернул голову, то невольно оглядел весь класс. Похоже, директорские амбиции — внедрить новую образовательную систему и отказаться от обязательных дополнительных занятий — и правда начали осуществляться: тут и там попадались пустые парты. Если учесть, что в Тхэане наша школа считалась самой требовательной к успеваемости, многие, вероятно, выбрали не безделье, а подготовку в академиях. Так же, как Кан Ёнсу и Ли Джихун, которые с прошлой недели делали именно это.
Недавно Ли Джихун перевёлся в продвинутую группу в академии. Я слышал, что это небольшой отобранный класс, куда берут только тех, кто готовится поступать в Сеульский национальный университет, военные училища или Полицейскую академию. Эта подготовительная академия и без того славилась тем, что ученикам из углублённых групп уделяют в несколько раз больше внимания — им даже оборудовали отдельную, хорошо оснащённую комнату для самостоятельных занятий. Судя по сообщениям Кан Ёнсу — их как раз распределили по разным группам, — Ли Джихун даже на переменах не болтается с ним, а сидит на своём месте в комнате для самоподготовки. А после целого дня учёбы он ещё и вечером идёт в читальный зал, чтобы продолжить занятия. Можно ли не восхищаться таким упорством? Даже я, для кого учёба за долгие годы стала почти привычкой, иногда ловил себя на мысли: как ему удаётся столько времени неподвижно сидеть на месте? В такие моменты я даже начинал понимать Кан Ёнсу, который от скуки подсовывал лицо к столу Ли Джихуна и подкалывал его: мол, глядите-ка, статуя моргнула.
После того как на прошлой неделе он съездил на ориентацию по учебным дебатам, его рвение стало ещё заметнее. Стоило появиться свободной минуте, как он вставлял наушники и начинал вслух повторять английские фразы, которые только что выучил. Похоже, встреча с ровесниками его всерьёз подстегнула. С несколькими он, кажется, даже успел подружиться — иногда складывалось впечатление, будто он разговаривает с ними по телефону. Как-то раз Ли Джихун сидел у входа в читальный зал и, опустив голову, тяжело вздыхал: «Ах, это правда пиздец как сложно…» В его голосе звучала лёгкая улыбка, а из телефона в руке доносился чей-то звонкий, беззаботный смех. Он заметил меня, когда я нерешительно остановился рядом, и сразу поднялся. Поудобнее перехватив телефон, он сказал в трубку, прежде чем закончить разговор: «Тут мой друг подошёл. Ага, завтра созвонимся».
— Ук, глянь. Они тут все выглядят охрененно умными. А этот ещё и красавчик. А, нет. Беру слова назад. Забей. Это же упрямый Ли. Ых, блядь. О, а вот эта девчонка и правда… Ебать, как этот конченный Ли опять умудрился пристроиться рядом с такой? Он же доволен, да? Смотри, как эта сволочь улыбается, Сонук. Ты знал, что у засранца такие белые зубы?
Вспомнив фотографию с ориентации, которую настырный Кан Ёнсу всё же откопал где-то в интернете и показал мне, я словил себя на том, что пытаюсь угадать, кому из людей рядом с Ли Джихуном на снимке принадлежал тот смех, который я тогда слышал. И это не доставляло никакого удовольствия. Непривычно было осознавать, что мне стали интересны люди, имён которых я даже не знаю, только из-за моих собственных чувств. Почему сердце всё время рвётся туда, где его невозможно контролировать? Даже когда понимаешь, что всё равно ничего не сможешь сделать.
Я торопливо разорвал клубок запутавшихся мыслей и опустил взгляд. Он остановился на телефоне, лежащем в парте, и в тот же момент экран загорелся. Пришло сообщение.
Номер не был сохранён, но как только я увидел сообщение, сразу понял, что это Чхве Хёкджун. Мы никогда раньше не переписывались. Да и причин связываться друг с другом у нас не было — за пределами школы мы всё равно не пересекались.
Я смотрел на экран, удивляясь внезапному сообщению, когда телефон снова завибрировал. Я взял его и переключил вибрацию на беззвучный режим. Номер ещё секунд пять держался на экране, после чего исчез, оставив уведомление о пропущенном вызове. Лишь когда экран снова потух, я отвёл взгляд и оглядел класс. Шло послеобеденное время самостоятельной подготовки. Ещё час — и можно будет идти домой. День стоял жаркий и влажный, настоящий летний зной. В такую погоду даже просто сидеть на месте было невыносимо, поэтому ни один учитель не горел желанием дежурить в коридоре ради нескольких учеников. Пользуясь ослабленным контролем, одноклассники либо дремали, либо занимались чем попало. Выйти из класса оказалось совсем несложно.
Даже оказавшись в пустом туалете и ответив на звонок, я всё ещё думал, что Чхве Хёкджун набрал номер по ошибке. Я подал голос лишь затем, чтобы он понял, что позвонил не тому, и мог спокойно повесить трубку.
Но Чхве Хёкджун, сколько бы я ни откликался, лишь молча слушал и не отключался. Я стоял и ждал, недоумевая, что происходит, когда вдруг обратил внимание на звук: тук, тук. Капли дождя били по раме окна в конце туалета. С самого утра воздух казался особенно влажным — похоже, всё это время собирался дождь.
Взял ли я сегодня зонт? Не помню. Прогноз погоды, где предупреждали, что с завтрашнего дня начнётся настоящая сезонная полоса дождей, я видел вчера или позавчера? Складной зонт, который я обычно носил с собой, я отдал Ён Ын в прошлую субботу, когда мы выходили из кинотеатра. Вспоминается, как она, взявшись за ручку зонта, на секунду замешкалась и спросила, не пойду ли я вместе с ней. Я тогда покачал головой. Услышав, что я иду в читальный зал, Ён Ын едва заметно кивнула и сказала, что позже вернёт зонт. Покупал ли я после этого новый? Память подсказывает, что на следующий день я заходил в магазин рядом с книжным… но, возможно, ошибается. Дождь струился тонкими нитями — слабее ливня, но слишком ровно, чтобы назвать его моросью. Прекратится ли он через час? Хотелось бы.
Чхве Хёкджун начал разговор с неожиданной фразы. Подобный вопрос скорее ожидался бы от Ли Джихуна. Обдумывая это странное несоответствие, я подошёл к окну и высунул руку наружу — и под дождём начала намокать не кромка подоконника, а моя рука, вытянутая за окно. Капли падали так же, но звук изменился. Не отрывая взгляда от руки, медленно покрывающейся влагой, я ответил:
Маловероятно, что он позвонил лишь из-за простого любопытства — узнать, хорошо ли у меня идёт учёба. Это был очевидный вопрос, который просто должен был прозвучать, однако Чхве Хёкджун снова надолго умолк, будто слова иссякли. Его дыхание и шум дождя за окном смешались у меня в ушах. Я моргнул и тихо спросил:
Даже в правом ухе, к которому я прижимал телефон, слышался дождь. Значит, Чхве Хёкджун находился где-то под открытым небом. Звук, который должен был бы раствориться в фоне, из-за его молчания доносился необычайно отчётливо. Дождь не виден в тот самый миг, когда падает — возможно, потому что в ту долю секунды, когда я его замечаю, он уже касается земли. Я смотрел на струи дождя, которые никогда не смогут встретиться со мной взглядом, и терпеливо ждал ответа Чхве Хёкджуна.
[Хочешь, расскажу смешную историю?]
Его голос оказался слишком сухим для такой фразы. Я не стал отвечать. Я и так знал, что Чхве Хёкджун всё равно продолжит. И действительно — после короткой паузы он заговорил снова:
[Оказывается, мой отец закрутил роман со студенткой, которая была моим репетитором.]
Выходит, у него был репетитор. Теперь понятно, почему оценки Чхве Хёкджуна на итоговых экзаменах за первый семестр перед каникулами вдруг оказались такими высокими. И в то же время его отец — тот самый бандит-наркоторговец, который, по всей видимости, и нанял репетитора, чтобы сын получил такие результаты, — завёл роман со студенткой, всего на несколько лет старше собственного сына.
В одном предложении смешались слова, которые можно было понять, и те, смысл которых ускользал. Я даже не пытался их разграничить.
[Мачеха узнала об этом в Швейцарии. На рассвете закатила истерику, сразу купила билет и улетела в Корею. Папа ещё и взбесился, будто это он был прав, а потом куда-то исчез со своими шавками. А я просто на следующий день проснулся и сел на самолёт.]
[Но вот, приехал, а тут никого. Только дом в полном пиздеце. Игрушки мелких валяются как были, а их одежды нет. Дом, блять… словно после бомбёжки.]
Слушая его, я начал догадываться, зачем Чхве Хёкджун мне позвонил. Похоже, кроме меня у него не было никого, кому можно было бы рассказать такие вещи. Может, как болтали в школе, у него и были друзья за её пределами — такие же, как он, переведённые или исключённые. Но по крайней мере им он подобные истории рассказать не мог. Это можно было понять хотя бы по тому, как он всякий раз, начиная говорить об этом со мной, странно напрягался и сглатывал, будто нервничал.
Я вспомнил разговоры, которые Чхве Хёкджун неизменно заводил со мной за обедом, усаживаясь рядом. И то, как он мгновенно замолкал, стоило к нам присоединиться Ли Джихуну. Несколько недель таких сцен — и я уже не сомневался: всё это Чхве Хёкджун рассказывал только мне. Словно именно потому и позволял себе вывалить даже самую тёмную сторону своей жизни, что человек перед ним — я — на самом деле к нему совершенно безразличен.
Чхве Хёкджуна я не перебивал. По его словам, та студентка, похоже, совсем тронулась — не побоялась позвонить прямо в отель и выложить всё мачехе. Его отец, даже когда всё вскрылось, держался нагло и самоуверенно, а мачеха якобы хватала одну за другой вазы с цветами, которыми был украшен номер, и швыряла их на пол. Рассказывая, Чхве Хёкджун хихикал. Иногда даже добавлял, что жаль, что это зрелище видел он один — мол, если бы я тоже оказался там, это было бы по-настоящему смешно.
Такая вот мрачная семейная история, которую не заглушить даже шумом дождя. Вполне естественно, что мне вспомнился я сам, стоящий под стеной в похожем виде. Я, сжимающий в руке телефон и извиняющийся перед мамой. Её всхлипывающий голос, липко застревающий в улитке уха. Такие вещи, о которых людям из нормальных семей даже не приходится говорить вслух.
Дождь усиливался. Капли скользили по моей руке, вытянутой за окно, снова и снова стекая вниз. Ниже, ещё ниже. Похоже, он не прекратится даже к тому времени, как я пойду домой. Я тяжело вздохнул. Пришлось признать: душная, навязчивая сезонная сырость уже подступила к самому горлу.
[Что? А, ты про отца? Не знаю. Наверное, опять где-нибудь нажирается.]
Растерянное дыхание Чхве Хёкджуна влажно коснулось моего уха. После короткой паузы он неловко рассмеялся. Видимо, он и сам это понял — его смех становился всё тише, пока почти совсем не растворился. Наконец он пробормотал:
[А что мне ещё остаётся? Это же не в первый раз.]
[С моей мамой всё было так же. Даже хуже.]
Я втянул руку обратно и, встряхнув в воздухе намокший рукав, посмотрел на экран телефона. За это время не пришло ни одного сообщения. Дедушка, должно быть, всё ещё на работе, а Ли Джихун и Кан Ёнсу в академии. Надеюсь, у них есть зонты. Им бы не промокнуть. Сам не понимая, для кого в мыслях говорю всё это, я снова поднёс телефон к уху. Чхве Хёкджун нарушил молчание:
[Мелкие даже свои плееры и игровые приставки бросили. Они поновее твоих. Хочешь, отдам?]
[Просто спрашиваю, всё равно ведь выкинут. Завтра дом уже полностью вычистят, так что даже если захочу отдать, не смогу.]
Чхве Хёкджун очень странным способом дал понять, что не хочет оставаться один. Я, не убирая телефон от уха, обернулся. В зеркале стоял я — с выражением лица, которое сам не мог разобрать. Не сводя взгляда от этого одинокого отражения, я пробормотал:
Почему голоса одиноких людей всегда звучат одинаково? Так, что от них невозможно отвернуться.
— У тебя зонта не было? — хмуро спросил Чхве Хёкджун, наклоняя зонт к двери. Хотя он и сам промок — чёлка прилипла ко лбу.
Я вспомнил чёрную машину, которую заметил сразу, как только вышел из школы. Чхве Хёкджун прислал её, чтобы я доехал до его дома. Когда я, совершенно незнакомый человек, открыл заднюю дверь, водитель даже не пошевелился и продолжал смотреть прямо перед собой. Даже когда он высадил меня у дома, его квадратный затылок ни разу не обернулся. Глядя на его огромные, угловатые плечи, неподвижные даже тогда, когда он крутил руль, я наконец понял, почему Чхве Хёкджун часто упоминает «гангстеров». Если жить среди таких людей и при этом забыть об этом — вот это уже действительно стало бы проблемой.
Когда я спросил, где он живёт, он коротко отрезал: «Ты всё равно туда не доберёшься». Уже тогда я примерно понял, чего ожидать, но дом Чхве Хёкджуна и правда оказался нестандартно спрятан. Он больше напоминал загородную виллу, специально построенную в самой глуши. Уже сам факт, что к дому вела аккуратно вымощенная дорога через лес — дорога, которая явно не могла принадлежать одному человеку, — выглядел необычно. А пруд во дворе и трёхъярусный фонтан вовсе не походили на детали обычного жилого дома. Вокруг было полно вещей, почти лишённых признаков жизни, и всё же, хотя поблизости не было ни одного соседа, снаружи всё было вылизано до блеска. Казалось, будто он внезапно вырос в месте, где вообще не предполагалось никаких построек — настолько он выбивался из окружающего пейзажа.
Может, именно потому, что дом выглядел так, будто его возвели наспех, Чхве Хёкджун и не испытывал к нему ни малейшей привязанности. Это стало понятно хотя бы по тому, как он распахнул ворота белого дома, просто пнув их ногой. Внутри никого не было. Что эта пустота была намеренной, стало ясно уже при первом взгляде на гостиную. Слова Чхве Хёкджуна о «полном пиздеце» оказались вовсе не преувеличением. Комната выглядела так, словно её разгромили грабители. И беспорядок этот был не случайным — в нём ощущалась чья-то злая воля. Я, едва войдя, застыл на месте, не решаясь сделать ни шага, а Чхве Хёкджун, словно давно привыкший к подобным картинам, спокойно пробрался через разгром. Переступив через разбитый телевизор и опрокинутые друг на друга стеклянные витрины, он исчез в комнате под лестницей.
Он вернулся довольно быстро и без всяких объяснений сунул мне кучу вещей — какие-то провода и устройства, в которых сразу и не разберёшься. В одно мгновение в моих руках оказались почти новые игровая приставка, телефон и MP3-плеер. Я посмотрел на них, затем шагнул вперёд. Положив всё это на диван с изодранной кожаной обивкой, я поднял голову.
Взгляд Чхве Хёкджуна был прикован к этим вещам. Казалось, он беспокоился, что они могут мне не понравиться — ведь, по сути, именно за этим я сюда и приехал. На ум пришли Кан Ёнсу и Ли Джихун, которые вздыхали каждый раз, когда я пытался отплатить им, когда они покупали мне что-нибудь вскоре после моего приезда в Тхэан. Но, в отличие от них, объяснять всё это Чхве Хёкджуну у меня не было ни малейшего желания. Поэтому вместо ответа я задал другой вопрос:
— У тебя есть рамен? Есть хочу.
За его спиной я заметил разбитые часы. Большие напольные часы — чем и с какой силой нужно было ударить, чтобы их так раздолбать? Я заставил себя отвести взгляд от осколков на полу и направился на кухню.
Как оказалось, рамена в доме Чхве Хёкджуна не было. Пока я открывал один кухонный шкаф за другим, он стоял у меня за спиной, как-то неловко ссутулившись, и пробормотал, что его мачеха терпеть не могла еду быстрого приготовления. Когда я наконец нашёл среди газет рекламную листовку китайского ресторана и позвонил, была почти ночь.
Две порции чаджанмёна и тансуюк. Даже когда тарелка с лапшой стояла прямо перед ним, Чхве Хёкджун не спешил притронуться к еде. «Не хочешь есть?» —спросил я. Только тогда он сделал вид, будто распечатывает палочки. Я спросил потому, что сомневался, ел ли он хоть что-нибудь посреди этого хаоса. Но стоило поставить чаджанмён перед собой, как я и сам почувствовал, насколько голоден, и потянулся за палочками. Уже по ворчанию курьера, раздражённо жаловавшегося, что дом слишком далеко, можно было догадаться: лапша успела порядком разбухнуть. Впрочем, если перемешать её, есть всё ещё можно. Я успел сделать три захвата, когда Чхве Хёкджун заговорил. Он смотрел не на меня, а на чаджанмён.
Неожиданный вопрос заставил меня замереть — кусочек дайкона так и остался на полпути ко рту. Взгляд Чхве Хёкджуна вернулся ко мне.
— Просто подумал, не поэтому ли этот ублюдок перед тобой и строит из себя паиньку.
«Он», «этот ублюдок». Людей, о которых мы с Чхве Хёкджуном могли говорить, было не так уж много. Очевидно, что он имел в виду Ли Джихуна. Я тут же отвёл взгляд и сухо ответил:
— Передо мной он ничего из себя не строит.
— Он не «строит из себя». Он изменился. Пока ты его не видел.
Лишь договорив, я заметил выражение лица Чхве Хёкджуна — оно было странным. Но одно было ясно: со мной он не согласен. Я положил палочки. Его слова вернули меня к Ли Джихуну времён средней школы. Торопливую руку, отталкивающую меня прочь в переулке. Меня самого, упрямо пытающегося удержать его, вместо того чтобы отступить. И то мгновение, когда меня пронзило чувство: если я отпущу его сейчас, то больше никогда не увижу.
Ирония была в том, что только вспоминая тот момент, я вдруг понял: ситуация, в которой я сейчас оказался напротив Чхве Хёкджуна, вроде бы похожа, но на деле совершенно иная. То воспоминание до сих пор сжимает мне сердце хотя бы потому, что в нём есть заплаканное лицо Ли Джихуна. А сейчас, сидя посреди этого разгрома, к Чхве Хёкджуну я мог испытывать только жалость — и ничего больше.
Я не собирался от него это скрывать, поэтому сказал прямо:
— Честно говоря, я не считаю, что мы с тобой друзья.
Я ожидал такой реакции, но Чхве Хёкджун даже глазом не моргнул. Вероятно, он и сам думал примерно так же. У нас вообще были странные отношения: он мог рассказывать мне о своей семье то, чего никогда никому не говорил, но при этом мы даже не обменялись номерами телефонов. То, что у него вообще оказался мой номер, было довольно неожиданно. Я не отвёл взгляда и продолжал смотреть прямо на него. И вдруг понял: хотя наши взгляды уже не раз встречались, вот так, по-настоящему, я разговариваю с ним впервые.
Наверное, всё это из-за дождя. И из-за того, что Чхве Хёкджуна снова бросили.
И, быть может, ещё потому, что когда-то я сам был в похожей ситуации.
— Но я всё равно думаю, что ты можешь измениться. Если изменишь среду, в которой живёшь, или людей рядом с собой. Что угодно. Я просто хочу сказать, что ты можешь стать другим — не таким, как сейчас.
— Если не хочешь стать похожим на человека, которого презираешь, тебе придётся прикладывать вдвое больше усилий. Если смотреть трезво, всё твоё прежнее метание только показывает, что ты не так уж сильно от него отличаешься.
До того, как принесли чаджанмён, Чхве Хёкджун предложил показать мне свою комнату и повёл меня на второй этаж. Вдруг он ухмыльнулся: «Эй. Видишь ту дверь?» Я посмотрел туда, куда он кивнул. В углу находилась небольшая дверь — самая обычная, ничем не примечательная. Заметив моё замешательство, Чхве Хёкджун сказал: «Если открыть её, там лестница в подвал». И сразу же добавил: «Хочешь спуститься?» По его взгляду было видно: он уже знает, что там. С того самого момента, как я переступил порог этого дома, меня не покидала странная чуйка, и сейчас это чувство снова холодком поднялось вдоль позвоночника. Наркотики, бандиты… если судить только по планировке и мебели, всё выглядело как жилище обычной обеспеченной семьи. Может, именно в том пространстве, которое этот слишком тщательно обустроенный дом скрывает, и прячется то, что они пытаются утаить, изображая нормальную жизнь? Чхве Хёкджун упрямо ждал моего ответа, стоя на две ступени выше и глядя на меня сверху вниз. Я медленно покачал головой: «Нет». На мгновение показалось, что он вздохнул с облегчением, но он не дал мне времени убедиться и сразу же отвернулся. Я сказал ему вслед: «Тебе тоже не нужно её открывать». Чхве Хёкджун на секунду замер, а затем поднялся по лестнице, будто ничего не услышал. Я запомнил: он не только сделал вид, что не слышал — он так и не ответил.
— Жизнь не обязательно менять именно через учёбу. Но попробуй. Просто постарайся действовать чуть активнее, чем сейчас.
И тогда, и сейчас Чхве Хёкджун промолчал. Он лишь негромко фыркнул, опустил глаза и сменил тему:
— Знаешь, по-моему, тебе не врачом надо быть, а учителем. Слишком уж тебя тянет поучать людей при каждом удобном случае.
Он воткнул палочки в чаджанмён и, не поднимая головы, доел всё до последней лапши. За маленьким кухонным окном дождь понемногу стихал. Мы, будто по негласной договорённости, не проронили ни слова до самого конца ужина.