Пять на пять. Глава 9.2
Как и говорил Бегемот, до конца недели к нам перевели новенького.
— У нас новый ученик. Не поднимайте шумихи и отнеситесь к нему как следует.
Слухи, что классный руководитель выглядел мрачным во время разговора с директором, похоже, оказались правдой — просьбу принять новенького он произнёс без особого тепла. Но даже в этой холодности чувствовалась присущая взрослым ответственность: если уж обстоятельства не спрашивают, остаётся лишь смириться и уладить возможные последствия. Его фигура рядом с новичком вдруг наложилась на воспоминание о дне, когда после перевода в Тхэан меня так же представляли классу.
Парень, стоявший рядом с классным руководителем, совсем не походил на того, каким его расписывали слухи. Бесплотные пересуды, как им и положено, лепили из него то свирепого зверя, что и в глаза взглянуть страшно, то огромного тупого детину. Говорили, будто он сцепился с известными городскими отморозками и покалечил нескольких так, что те до сих пор не оправились. И будто его, в отличие от остальных вылетевших из школы, не отчислили только потому, что семья слишком влиятельная: дело замяли, а наказание заменили принудительным переводом. Обрывки разговоров, просачивавшиеся на каждой перемене против моего желания слушать, совершенно не вязались с тем переведённым учеником, которого я видел перед собой.
Для начала — никакой свирепости и никакой громилы. Новенький был лишь чуть выше сверстников, с относительно маленьким лицом, но среди парней это вряд ли могло кого-то по-настоящему зацепить. Поэтому стоило ему войти следом за классным, как весь класс, до этого затаивший дыхание и напряжённо ожидавший чего-то страшного, словно сдулся и сразу же распался на тихие шепотки. Атмосфера изменилась за одно мгновение, но новенький стоял, заложив руки за спину, словно вообще ничего не слышал. Форма сидела идеально, без единой складки, а поза оставалась спокойной и ровной — рядом с учителем он выглядел скорее избалованным сынком из хорошей семьи, чем проблемным учеником. Даже когда на него уставились десятки глаз, оценивая, как товар, он, казалось, не испытывал ни капли смущения.
— Коротко представься и проходи, — бросил классный руководитель.
Только тогда новенький отвёл взгляд, которым до этого без особого интереса скользил по классу. На его лице, где уже успела появиться тень скуки, словно щёлкнул переключатель — уголки губ приподнялись, и он шевельнул губами:
— Чхве Хёкджун. Приятно познакомиться.
Взгляд, будто для галочки пробежавшийся по лицам сидящих впереди парней, остановился на мне. Когда я почувствовал, что он смотрит слишком долго, переводник сделал шаг, а классный позвал меня: «Староста, выйди со мной на минуту».
— Похоже, тебе придётся уступить место мне.
— …Мне? Вообще-то это моё место.
Енот по очереди посмотрел на меня и на новенького. Он явно не понимал, что происходит, ведь новость свалилась слишком внезапно.
Места распределили ещё в самом начале года по списку и с тех пор ни разу не меняли — главным образом потому, что классному было лень возиться с пересадками. И вот теперь он, вместо того чтобы хоть как-то объяснить происходящее, повёл себя безответственно и просто вышел из класса. Я понял, что без разговора с ним эту ситуацию не прояснить, и встал. Раз он позвал меня отдельно, значит, ему было что сказать. Скорее всего — что-то связанное с переводником.
Я положил руку на плечо Енота и обернулся. Новенький всё ещё стоял у нашей парты. Если задуматься, он ведь без предупреждения просто занял чужое место, и всё же, глядя на его безмятежное лицо, на котором не было ни тени вины, ни неловкости, я двинулся к выходу.
Когда я сам внезапно перевёлся в Тхэан, происходило нечто похожее. Разница была лишь в том, что я хотя бы не воспринимал чью-то заботу как само собой разумеющееся. Может, поэтому одно лишь осознание, что среди приклеенных к спине взглядов есть и взгляд новичка, вызывало неприятное чувство.
Классный сказал почти то, что я и ожидал услышать. Только выглядел он ещё более уставшим. Пока он одно за другим выдавал объяснения, лицо у него не разглаживалось ни на секунду, будто каждое слово давалось через силу.
Он хотел, чтобы я помог новенькому адаптироваться в школе: показал территорию, сориентировал по программе, чтобы тот не отставал по предметам. Но просьба «хорошо за ним присматривать» в отношении восемнадцатилетнего парня звучала как чрезмерная опека. Я не задавал вопросов, но классный руководитель, будто подчёркивая, что и сам всё прекрасно понимает, в конце сложил руки и неловко провёл ладонями по лицу.
— Староста, это добавит тебе хлопот. Знаю. Мне и самому неловко просить об этом ребёнка, который и так по уши в учёбе. Но всё же прошу. Это особое распоряжение директора.
Директора? Я поднял глаза от журнала посещаемости, который классный, войдя в учительскую, небрежно швырнул на стол. Поймав мой взгляд, он на мгновение смутился, но тут же сжал губы и, не сказав больше ни слова, огляделся. Раз он пришёл сюда сразу после того, как представил новенького, учительская для вторых классов пока пустовала — остальные учителя не успели вернуться с утреннего собрания. Убедившись в этом, он слегка хлопнул меня по спине. Это был знак: разговор окончен, пора возвращаться в класс. Я коротко поклонился и вышел.
До первого урока оставались считанные минуты. После шумного коридора класс встретил меня непривычной тишиной. Причина этого странного напряжения стала понятна почти сразу. Я открыл заднюю дверь и тут же встретился взглядом с Енотом. Он сидел один на последнем ряду и выглядел одновременно встревоженным и обиженным. Как будто ждал только меня, он резко повернул голову. Я медленно покачал головой и, хлопнув его по плечу, коротко бросил, что объясню потом. Енот неохотно кивнул. Я шагнул вперёд. Взгляды одноклассников были устремлены в одну точку. И раз уж это имело ко мне прямое отношение, выбора не было — пришлось идти именно туда.
Третье место от доски — между партами, разделёнными на три сектора по два ряда. Место, которое учитель видел лучше всего, стоя за кафедрой. Чхве Хёкджун, вытеснив Енота, просидевшего там без малого семестр, уткнулся в телефон. Он развалился на стуле, вольготно закинув ногу на колено, и лениво постукивал по экрану — поза была демонстративно развязной. Я отодвинул стул у своего места. Когда ножки заскрежетали по полу, он повернулся, и я заговорил:
— После первого урока зайди в учительскую за учебниками. Классный сказал, что уже всё подготовил.
Чхве Хёкджун молча смотрел на меня. Я достал из-под парты учебник по корейскому и раскрыл его на стыке с соседней партой. Первым уроком стоял корейский язык. Когда прозвенел звонок, возвещающий начало занятия, Чхве Хёкджун заговорил:
— Говорят, ты первый по школе.
Тон был прощупывающим. Я спокойно встретил его взгляд. Это даже не было вопросом, так что отвечать я не счёл нужным. Чхве Хёкджун тоже не отвёл глаз. Мы рассматривали друг на друга почти в упор. Довольно быстро стало ясно: вблизи он уже не производил впечатления богатенького сынка — одних многочисленных следов от пирсинга в ушах, ловко скрытых волосами, было достаточно. А уж его сухой взгляд, в котором ничего не дрогнуло даже тогда, когда уголки губ приподнялись, окончательно расставил всё по местам.
— Мир охуеть какой несправедливый. Не находишь?
Бросив эту двусмысленную фразу, Чхве Хёкджун отвёл взгляд. Телефон с глухим стуком упал в пустой отсек парты — туда, откуда исчезли все учебники Енота. Я, размышляя о том, как он успел провернуть это за те несколько минут, что я провёл в учительской, повернул голову к учителю корейского, вошедшему через переднюю дверь.
Я поднялся со своего места, и Чхве Хёкджун пробормотал:
— Старый хрыч. Даже мечты у него размашистые.
Это длилось лишь миг, но отблеск отвращения, мелькнувший на лице и в голосе, исчез так же стремительно. Чхве Хёкджун опустил взгляд и с мрачным видом уставился в учебник по корейскому языку. Больше он не произнёс ни слова.
Еноту, которого внезапно согнали с его места, было откровенно неприятно — даже услышав, что классный велел «хорошо присматривать за новеньким», скрыть раздражение у него не вышло. Бегемот тоже с кислым лицом то и дело косился на пустующее место Чхве Хёкджуна. Я не хотел взваливать на них ещё и неловкую обязанность обедать вместе с ним, поэтому заранее сказал, что какое-то время буду есть один, и попросил их не переживать. Я похлопал Енота по спине — он выглядел так, будто его гложет совесть за то, что оставляет меня одного, — и обернулся, высматривая Чхве Хёкджуна. Не прошло и пары минут, как он появился у передней двери. Похоже, ходил в туалет — он стряхивал капли воды с мокрых рук. Его взгляд скользнул по классу и остановился прямо на мне.
Шёл обеденный перерыв после переходного урока. Как только одноклассники, едва успев кинуть учебники на парты, наперегонки рванули в столовую, класс опустел. Чхве Хёкджун, как и ожидалось, легко кивнул, будто с самого начала был уверен, что я это предложу.
До столовой он дошёл без выкрутасов. Сделал всё, как я сказал: приложил айди-карту к аппарату у входа, взял поднос с тем, что положила раздатчица, и сел напротив меня.
И сегодня в меню был салат из ростков сои. Я мельком глянул на Чхве Хёкджуна и взял палочки. Даже если ему не по вкусу — это уже не моя проблема. Вряд ли классный рассчитывал, что я буду опекать его до такой степени.
Когда я съел примерно половину, Чхве Хёкджун заговорил. Он тыкал палочками в кусочки редьки в яичном супе, всем видом показывая скуку.
— Мой отец твоему директору тачку купил.
— И поставил условие. Типа, раз ублюдка вышвырнули из школы за косяк, пусть переведут сюда и посадят рядом с первым по школе.
— Раз уж тебе по судьбе не светило стать чьей-то шестёркой, но получилось наоборот, я подумал, будет справедливо хотя бы причину объяснить.
Я медленно поднял голову. Мне правда было любопытно, с какой целью он вдруг решил вывалить это на меня. Чхве Хёкджун продолжал возить палочками по тарелке. Его беспорядочные тычки, в которых не чувствовалось ни малейшего интереса к еде, превратили кусочек ананаса из соуса к тонкацу в жалкое месиво. Он смотрел на устроенный собственными руками бардак с абсолютным безразличием.
— Он же тупой, смекаешь? Сомневаюсь, что он знает, как по-английски пишется слово «лекарство».
Лёгкая насмешка. Вместе с ней же — плотная и неприкрытая ненависть.
— Похоже, он и сам это понимает, раз таскает за собой таких, как ты, в качестве секретарей. Ну, знаешь, отличников, которые всю жизнь делают только то, что им прикажут. Может, надеется, что так сумеет выбелить собственную репутацию, или что он там себе воображает…
Судя по всему, эта мысль искренне забавляла Чхве Хёкджуна — он тихо фыркнул. Впервые я заметил, что смеётся он по-настоящему. Только смех для восемнадцатилетнего парня выглядел слишком уж искривлённым. Таким, что оставалось лишь молча смотреть на него.
— Как ни крути, барыга есть барыга. Хоть вылизывай его — ёбаным бандитом и останется.
Если бы отец Чхве Хёкджуна сейчас стоял перед ним, какое выражение появилось бы на его лице, услышь он такое от собственного сына? Не трудно догадаться, что точно не ради этого он покупал директору машину и силком запихивал сына в лучшую школу города. Но сам Чхве Хёкджун, без колебаний выкладывающий первому встречному, что его отец — наркоторговец и бандит, выглядел так, будто ему на всё это было абсолютно наплевать.
Он с таким напором искал согласия, что, не прерви я его, он, казалось, мог бы продолжать в том же духе бесконечно. Поэтому я всё-таки открыл рот:
Чхве Хёкджун замолчал и поднял голову. Только сейчас он будто понял, что всё это время говорил сам с собой. Я посмотрел ему прямо в лицо и сказал то, что хотел сказать с самого начала:
— Я не понимаю, зачем ты мне всё это рассказываешь.
Я вспомнил слухи, которые ходили ещё до появления Чхве Хёкджуна. Я считал их откровенной чушью, но то, что он только что сказал, всё-таки частично их подтверждало. Обычно сплетни раздуты и не заслуживают доверия, однако в этот раз несколько их зёрен невероятным образом совпали с реальностью.
Ну и что с того? Что летом, что зимой картина в столовой, где воздух густеет от жара, исходящего от ещё не до конца сформировавшихся мужских тел, по сути, не меняется. Бледные пятна пота на спине безымянного парня, наклонившегося над подносом позади Чхве Хёкджуна, или только что услышанная история — всё это в равной степени не было тем, о чём мне стоило заботиться.
— Мне ни разу не приходило в голову, что я становлюсь твоей шестёркой только потому, что мы раз вместе посмотрели учебник и раз поели.
— И я не понимаю, с чего ты решил, что посвящать меня во всё это — «справедливо».
Чхве Хёкджун молча слушал. Он смотрел на меня, приподняв брови, будто действительно удивился, но не пытался ни перебить, ни возразить. На его лице с каждой секундой проступал всё больший интерес и вместе с ним откровенное высокомерие. Это было то самое чувство дискомфорта, которое не отпускало меня с момента знакомства с ним.
По манере говорить он, может, и хотел это отрицать, но Чхве Хёкджун был похож на своего отца, которого так яростно ненавидел. Уже одно то, что он по умолчанию решил, будто мне обязательно захочется услышать всё это, говорило об этом. Типичная иллюзия раздутого подросткового эгоцентризма — вера в то, что все вокруг думают так же, как ты сам. Я разорвал зрительный контакт и снова взялся за палочки. Даже сейчас ограниченное время продолжало утекать. По-хорошему, я давно должен был закончить с едой и вернуться в класс. Время, которое я мог позволить себе потратить на наглого переводника, не было бесконечным, и меня начинало раздражать, что Чхве Хёкджун явно не собирался сотрудничать.
— Раз уж, несмотря на все претензии, ты всё равно сюда припёрся — делай то, что говорит отец. И не вынуждай меня реально становиться твоей шестёркой.
Даже после этих слов Чхве Хёкджун ещё долго молчал. Он поднял взгляд лишь тогда, когда палочки царапнули по металлическому подносу. Впервые с тех пор, как мы сели в столовой, он начал есть. Пережёвывая тонкацу, он посмотрел на меня и улыбнулся.
Это была настоящая улыбка — такая же, как когда он поносил собственного отца, до самых глаз. В его взгляде и в том, как он чуть подался ко мне корпусом, чувствовалась странная доброжелательность. Я инстинктивно понял, что та враждебность, которую он время от времени излучал в мою сторону, исчезла. Почему — я не знал, но, похоже, мои слова только что сдвинули какой-то засов внутри Чхве Хёкджуна.
— Для шестёрки ты, оказывается, слишком дерзкий. Если даже сыну бандита не стесняешься говорить всё, что думаешь.
Бросив слова, которые нельзя было однозначно принять ни за похвалу, ни за оскорбление, Чхве Хёкджун нахмурился и откинулся назад. Потом раздражённо швырнул палочки на поднос.
— У вас каждый день такая столовка? Это же жрать пиздец невозможно.
Фраза была настолько обыденной, что её с тем же успехом мог сказать любой одноклассник в этой столовой, не только сын бандита. Немного подумав, я подтянул к себе йогурт и равнодушно ответил: «Ага. Всегда так».
Ли Джихун вышел из учительской и первым делом протянул руку.
Его взгляд был прикован к своей сумке, которую держал я. Я зашёл за ней в его класс, пока ждал. Для нас обоих это было привычным делом: если после уроков у кого-то появлялись дела и приходилось задерживаться, мы всегда так делали. Всё равно потом встречались и вместе шли на автобус — заодно и время экономили.
Я нёс её совсем недолго, да и тяжёлой она не была. Но прежде чем я успел сказать, что всё в порядке, плечо вдруг стало лёгким. Ли Джихун закинул сумку на одно плечо и слегка толкнул меня своим: «Пошли». Я кивнул, закрыл словарь по английскому и сжал его в ладони.
Пустой коридор был тихим: те, кто оставался на вечернюю самоподготовку, уже перебрались в отдельный корпус, а остальные разошлись по домам. Старшеклассники рассказывали, что ещё пару лет назад школа славилась тем, что вечерние занятия были обязательны для всех без исключения, но с приходом нынешнего директора в прошлом году это правило изменилось. Третьеклассников, которым предстояли вступительные экзамены, по-прежнему заставляли, а вот ученикам младших классов дали право выбора. В первом классе мы с Ли Джихуном оставались на вечерние занятия, хотя особой нужды в этом не было, но в этом году решили уходить сразу после уроков. Я считал, что в читальном зале заниматься эффективнее, а Ли Джихун выбрал дополнительные курсы в городской академии, чтобы подтянуть слабые предметы. Мы даже не обсуждали это, но оба почему-то приняли одно и то же решение — это казалось мне странным совпадением. Как бы там ни было, мне нравилось ходить вдвоём с Ли Джихуном в школу и обратно. Хотя, если быть точным, не совсем вдвоём.
Стоило мне только об этом подумать, как в кармане брюк завибрировал телефон.
Ука, уже ждёшь? Хехе я уже три остановки проехал, скоро буду>< 16:51
Как и ожидалось, пришло сообщение от Кан Ёнсу. Его школа находилась на материке чуть глубже нашей, поэтому на автобус он садился минут на двадцать раньше. Я утешал его тем, что при правильном расчёте времени можно ездить вместе, но настоящей причиной, почему это действительно стало происходить, было его расставание с девушкой. Кан Ёнсу лип к нам при каждом удобном случае, и так продолжалось уже почти два месяца — хотя тогда, когда я это предложил, сам сомневался, что такое вообще возможно. Но если вспомнить, как он после поступления в старшую школу, получив отказ на все приглашения «потусить», всё равно с кислой миной протискивался между нами, садился рядом и листал учебники, это уже не казалось чем-то удивительным. Ли Джихун называл его поведение одним словом — «барахтанье». Он прямо при Кан Ёнсу говорил, что тот пытается заполнить нами пустоту после расставания с девушкой, с которой встречался больше трёх лет, и что нет нужды поддаваться на каждое детское вымогательство внимания. Кан Ёнсу выглядел задетым, но возразить Ли Джихуну не смог. После этого он и вовсе начал открыто выпрашивать сочувствие, спрашивая: «Разве вам меня не жалко?»
Ли Джихун отрезал всё без колебаний, но я, вспоминая веки Кан Ёнсу в день расставания — опухшие так, что глаз почти не было видно, — почему-то не мог быть столь же безжалостным. Именно я, зная, что сегодня у Ли Джихуна назначена беседа с классным, попросил Кан Ёнсу сесть на автобус на два рейса позже обычного.
Я коротко ответил на сообщение и убрал телефон в карман. Ли Джихун, ожидавший меня, снова зашагал вперёд. Ребята начали слишком рано включать кондиционеры, вопя о жаре ещё с марта, хотя лето на самом деле ещё не наступило. Тёплый, умеренно жаркий воздух окутывал нас. Солнце клонилось к закату, и тень школы широко расползалась по спортивной площадке. Ли Джихун шёл, глядя прямо перед собой. Он молчал, словно был погружён в мысли, а потом вдруг повернул голову. Его лицо, наполовину окрашенное закатным светом, было спокойным.
— Классный сказал, мне надо ехать в Сеул.
— Ага. На какую-то модель ООН или типа того. Говорит, если я соглашусь, он меня протолкнёт.
Звучало знакомо. В начале семестра на профориентационной беседе классный руководитель вскользь упоминал эту программу. Тогда я покачал головой — в первом классе я уже ездил в Сеул на похожий конкурс дебатов. Классный, пролистывавший мои пробники и табель с оценками, быстро согласился.
«Ну да, Сонук, тебе смысла ехать нет. В "особые достижения" уже и так писать некуда. Если уж выбирать, то лучше делать ставку на олимпиады. Давай уступим другим ребятам».
Слово «уступим» звучало странно, но по их меркам всё было именно так. С тех пор как я занял первое место на самом первом экзамене после поступления и по счастливой случайности удерживался там до сих пор, ожидания школы в мой адрес стали понятны довольно рано. Как бы ни повторяли, что это самая сильная старшая школа в регионе, количество учеников, которых можно отправить в университеты и тем самым поддержать её престиж, всё равно было ограниченным. А значит, если существовала хотя бы минимальная гарантия поступления в хороший вуз, школа начинала с удвоенным рвением украшать личное дело.
То, что подобную программу предложили Ли Джихуну, в каком-то смысле удивляло. В первом классе он ещё не привлекал к себе особого внимания оценками, но с промежуточных экзаменов второго семестра прошлого года его успеваемость резко пошла вверх. Это был момент, когда упорная, даже навязчивая настойчивость в учёбе наконец начала приносить плоды.
Ещё со времён, когда я учился в Сеуле и ходил в академию в Тэчидоне, я понял одну вещь: серьёзные подвижки в верхушке рейтинга случаются редко. Даже если кто-то по ошибке завалит один вопрос, а кто-то, наоборот, случайно угадает лишний, расстановка мест почти не менялась. В царящей стабильности куда важнее становятся другие факторы. Поэтому неудивительно, что учителя были в настоящем шоке, когда имя Ли Джихуна — которого раньше не увидишь в первой пятидесятке, не говоря уже о двадцатке, — вдруг появилось в первой десятке по школе.
Но я не поразился. Любой, кто хоть день понаблюдает, как учится Ли Джихун, поймёт почему. С таким подходом можно перескакивать пять ступенек разом.
Это предложение было чем-то вроде признания со стороны школы — рывок Ли Джихуна вовсе не был случайностью. Тем страннее выглядело то, что человек, который должен был бы сразу согласиться, сейчас будто сомневался.
Вопрос был задан скорее на всякий случай, но Ли Джихун так и не ответил утвердительно. Как только мы вышли за пределы школы, его кроссовки, в которые он только что переобулся, начали тихо постукивать по песку спортплощадки. Он шёл, еле волоча ноги, а потом вдруг обернулся. Ли Джихун пристально вгляделся в моё лицо — я остановился прямо за ним — и, подняв руку, наполовину прикрыл ею своё лицо. Его лоб, обращённый к солнцу, слегка нахмурился.
28 ноября? Я на секунду задумался и наклонил голову.
— Это же после ноябрьского пробника, разве нет? Нормально же. Даже проще будет — нагрузка меньше.
Ли Джихун тут же впился в меня взглядом. Он на мгновение закатил глаза, будто не веря услышанному, и цокнул языком.
— Да забей. Чего я вообще парюсь перед человеком, который даже про собственный день рождения забывает?
Только тогда я понял, что именно имел в виду Ли Джихун, и, разумеется, растерялся. То, что причина его колебаний перед хорошей возможностью связана со мной, ударила слишком резко. Внутри всё перевернулось, а затылок, куда не попадал солнечный свет, обдало жаром. Я прочистил горло. Если сейчас ничего не сказать, казалось, он непременно догадается о причине.
— …Вообще-то у меня день рождения 29 ноября.
Ли Джихун хмыкнул, будто именно такого ответа и ждал.
— Ну да, придурок. Просто там формат на два дня, вот я первым делом о тебе и подумал.
Пока я мялся, не зная, что сказать, мы дошли до остановки. Ли Джихун полез в передний карман рюкзака и достал кошелёк — значит, момент для разговора был упущен. Вдали показался наш автобус. Кан Ёнсу высунулся из окна и заорал: «Ребяяяяяятаааа!» С каждой секундой этот шумный тип становился всё ближе, а у меня в голове всё ещё крутились слова Ли Джихуна. Я рассеянно смотрел, как автобус сбрасывает скорость перед остановкой, когда что-то коснулось моей ноги. Из-за неудобного времени на остановке стояли только мы, так что виновника угадывать не пришлось — Ли Джихун легонько пинал носок моего кроссовка, и песок, налипший по дороге через школьный двор, сыпался вниз. Я поднял голову и тут же встретился с его взглядом.
Заметив выражение моего лица, Ли Джихун приподнял бровь и на мгновение удивился. Будто только сейчас до него дошло, что я, в отличие от него, так и не выбрался из нашего разговора и продолжаю прокручивать его в голове.
Но он лишь усмехнулся. Так же легко и без остатка, как стряхивал песок с кроссовок. И снова слегка пнул носок моей обуви.
— Чего? Ты же сам сказал, что тебе всё равно.
Прозвучало так, будто он нарочно огрызнулся. Отведя взгляд, Ли Джихун потянулся к моей сумке. Даже возясь с молнией маленького кармана спереди, он игриво улыбался. И только когда из-под приоткрытой молнии выглянул мой кошелёк, я понял, зачем он это сделал. Я опомнился и быстро вытащил его, чтобы успеть вслед за Ли Джихуном, который уже поднимался в автобус.
— Сюда! Сюда! Быстрее, садитесь!
Кан Ёнсу сидел в самом конце автобуса. Я направился к нему — он как раз указывал на два свободных места впереди и жестами торопил нас сесть. Ли Джихун подошёл первым, но, несмотря на суету Кан Ёнсу, так и не сел: он стоял в проходе, и только когда я подошёл ближе, подтолкнул меня в спину, заставляя пройти к окну.
На мой нерешительный вопрос последовал короткий ответ:
— Мы же раньше выходим. Зачем два раза вставать?
Ответ был вполне в его стиле — рациональный до невозможности. И ведь правда: Ли Джихун и Кан Ёнсу, которым нужно было в академию, выходили раньше меня. Просто мне стало неловко от такой избыточной вежливости к человеку того же пола. Мы же парни, с чего вдруг… Но Ли Джихун, похоже, не видел в этом ничего странного: он плюхнулся на соседнее сиденье и опустил рюкзак с плеч на пол. Когда он наклонился, наши локти под летней формой слегка задели друг друга. Я сделал вид, что ничего не произошло, и не убрал руку.
— Ну всё-всё, господин Сонук, не стесняйтесь, присаживайтесь уже. Мы же все свои, чего ты.
Кан Ёнсу, сидевший сзади, высунулся вперёд и принялся подшучивать. Я притворился, что не слышу, и отвернулся к окну, но Ли Джихун, пробегая глазами по английским словам, выделенным жёлтым маркером, равнодушно ответил за меня:
— Этот засранец не первый день так дистанцию держит. Он ещё до посадки в автобус успел отличиться.
На распечатках, которые Ли Джихун достал из рюкзака, сверху крупно было напечатано название академии. Я молча сглотнул, не отрывая взгляда от его имени, написанного размашистым почерком ниже.
Кан Ёнсу и Ли Джихун умели показывать эмоции. Если радовались — радовались открыто; если было обидно — не скрывали; если злились — так и говорили, что злятся. На их фоне я всегда выглядел слишком зажатым. Но, если разобраться, на то были причины: до перевода в Тхэан у меня не было настолько близких друзей, да и поводов проявлять чувства тоже почти не возникало. Поэтому их манера легко и без стеснения выражать привязанность словами и действиями казалась мне чуждой. Я никогда не умел отвечать на доброту тем же, и именно поэтому каждый раз будто скрипел, не понимая, как себя вести. Кан Ёнсу и Ли Джихун в шутку называли это «держать дистанцию». И даже сейчас, когда я неловко завис, не сумев легко отмахнуться от слов Ли Джихуна — который почему-то придавал моему дню рождения больше значения, чем я сам, — он, похоже, воспринял это лишь как очередное проявление моей скованности. Мол, я всё ещё не привык к его способу выражать чувства.
Уже начиная с того, что словосочетание «держать дистанцию» вообще-то употребляют главным образом между мужчиной и женщиной, было немало ошибок, которые хотелось бы поправить. Но я этого не сделал. Возможно, так даже лучше. Эти двое воспринимали это особенностью моего характера — отсутствие иммунитета к чужой привязанности — и, видать, не придавали значения тому, что рядом с Ли Джихуном я иногда теряюсь или реагирую медленнее обычного. Впервые я был благодарен за то, что моя мимика такая простая: по ней невозможно уловить разницу между этими состояниями.
«Даже когда ты рядом, я не могу до конца понять, что творится у тебя в голове. Порой я начинаю сомневаться, нравлюсь ли я тебе хоть сколько-нибудь».
Вспомнились слова последней девушки, с которой я встречался. Она смотрела на меня в упор и сказала это без обиняков. Я и раньше расставался по причинам вроде «скучно», «редко видимся» или «вообще непонятно, считается ли это отношениями», но такое услышал впервые. Хёнджу, встретившись со мной взглядом, тяжело вздохнула и покачала головой: «Вот видишь. Даже когда я говорю уже настолько прямо, у тебя ни один мускул не дрогнул».
Хорошо ли, что Ли Джихун никогда не догадается о моих чувствах, если я сам не скажу? Если предположить, что я никогда в жизни не признаюсь, то, возможно, к лучшему. Одного слова «признание» достаточно, чтобы сердце будто сжала и отпустила невидимая рука. Ощущение было сродни укачиванию. Я прикусил губу и поспешно отвернулся к окну.
— Да чё такое? Опять что-то случилось? Ну блять, если вы и дальше так будете, я реально начну думать о переводе. А? Я же сказал, не веселитесь без меня!
— Стопанись на первом акте, дебил. Тебе ж сказали, что ты всё равно не сможешь перевестись.
— Почему? К вам же новенького перевели. Я у Уки спросил — он сказал, что это правда.
Ли Джихун оторвался от распечаток. Кан Ёнсу недоумённо наклонил голову, и его взгляд тоже устремился на меня. Точно… Днём он писал мне и спрашивал, правда ли к нам перевели новенького. Я с запозданием кивнул.
Ли Джихун слегка нахмурился и переспросил:
— Нормальный? Говорят, мутный тип.
Судя по тону, он что-то слышал и правда переживал. Учитывая слухи, которые ходили по школе до появления Чхве Хёкджуна, я бы на его месте задал тот же вопрос.
Я вспомнил Чхве Хёкджуна, который, несмотря на все разговоры про бандитов и прочее, весь день вёл себя тише воды ниже травы. Того самого новенького, который после обеда открыл рот лишь затем, чтобы спросить: «До какого урока занятия?» — и то после того, как проспал два часа подряд. Я уже подошёл его будить, увидев, как он внаглую спит, уткнувшись в парту, но потом вспомнил, как учителя, замечая, что это новенький, проходили мимо без замечаний, и просто постучал по расписанию, приклеенному к парте. Чхве Хёкджун моргнул опухшими глазами, посмотрел на листок и снова уронил голову на стол. Он спал неподвижно, и иногда даже казалось, что в классе стало тише и учиться куда проще, чем когда рядом сидел Енот.
Какие бы претензии ни копились у него к отцу, который купил директору машину и силком засунул его сюда, если он и дальше не будет устраивать проблем, пересекаться со мной ему, скорее всего, почти не придётся. Школу я уже показал, за учебниками он сходил — больше заботиться было не о чем. Приняв решение, я покачал головой.
— Он сегодня на всех уроках спал. Не думаю, что из-за него будут проблемы.
Что бы там ни натворил Чхве Хёкджун в прошлой школе, из-за чего его и выгнали, по крайней мере здесь он не выглядел человеком, готовым повторить то же самое. Ли Джихун ещё какое-то время внимательно разглядывал меня, а потом, не найдя в моём ответе ничего странного, вернул взгляд вперёд.
В тоне слышалось: раз так говоришь ты, значит, можно верить.
— Чего-чего? Чё вы там говорите? Я ничего не расслы… э?
[Остановка Нонхёп, Нонхёп. Следующая остановка — перекрёсток Ыно.]
Кан Ёнсу, с любопытством стрелявший взглядом то в меня, то в Ли Джихуна, посмотрел на закрывающиеся двери и резко убрал голову, просунутую между сиденьями.
— Ой, да не нужно. Мне всё равно через две остановки выходить.
— Да ладно вам. Мне тоже ехать совсем немножко.
Ласково улыбаясь и снова и снова махая рукой, Кан Ёнсу всё же уступил место бабушке и прошёл вперёд. Мы с Ли Джихуном лишь с опозданием поняли, что происходит, и неловко попытались подняться, но тот схватил нас за плечи, усадил обратно, не дав даже слова вставить, и, словно ныряя, плюхнулся нам на колени.
Ли Джихун поморщился, но рефлекторно поднял распечатки повыше, чтобы их не смяли. Кан Ёнсу преувеличенно захлопал глазами.
— Господин Джихун, я ведь доброе дело сделал. Может, купишь мне токпокки в стаканчике?
— А-а-а, я кошелёк не взял! Ты ж в прошлый раз Ан Хиён просто так угощал!
— И что, мне теперь с девчонкой две тысячи пополам делить? Ты к этому вообще каким боком?
— Если так посмотреть, ты пиздец выборочный Скрудж. Чем я тебе хуже Ан Хиён?
— Не сравнивай, псих долбанутый.
Каждый раз, когда Кан Ёнсу начинал капризно извиваться, его кроссовки болтались в проходе. Ли Джихун реагировал одинаково — бил его кулаком по заднице. С силой, сквозь стиснутые зубы, так, что раздавался хлопок. «Ай! Ай!» — орал Кан Ёнсу, корчась, но даже не думал слезать с наших колен. Это тоже было в каком-то смысле впечатляюще. Сцена была до боли привычной и уже не вызывала эмоций, но стыдно становилось каждый раз. Я придвинулся к окну и уставился наружу, делая вид, будто я вообще не из их компании. Параллельно я приподнимал колено, пытаясь сдвинуть голову Кан Ёнсу, и прислушивался к объявлению остановок. К несчастью, до их выхода оставалось ещё целых две.
— Ты бы штаны так не утягивал, ебанат. Узор на трусах светится.
— Так я ж сегодня без трусов. Как ты тогда видишь?
Увидев, что Ли Джихун лишился дара речи, Кан Ёнсу захихикал. Когда эти двое сходились в словесной перепалке, проигравшим считался тот, кто первым замолкал. И в этот раз Кан Ёнсу действительно одержал редкую победу. Впрочем, триумф длился недолго — Ли Джихун вдруг уставился куда-то вглубь автобуса и тихо переспросил:
— То есть, Кан Ёнсу, ты сейчас правда без трусов, да?
Ли Джихун повторил тем же ровным тоном, будто зачитывал строчку из учебника по корейскому, и я, проследив за направлением его взгляда, в панике повернулся и тут же зажал рот Кан Ёнсу ладонью.
Динь-дон. Под звон зуммера к задней двери потянулись ученики, выходившие на следующей остановке. Как назло, среди них оказалось знакомое лицо. Бывшая девушка Кан Ёнсу — та самая, с которой мы пару раз пересекались из-за его бесконечных выходок. Ли Джихун не мог её не узнать. И, весьма вероятно, именно поэтому он только что специально произнёс имя Кан Ёнсу. Как и ожидалось, бывшая Кан Ёнсу, стоявшая рядом с подругой, выглядела растерянной. Будто слышала весь их разговор — и про трусы, и про всё остальное.
В тот момент, когда я снова зажал Кан Ёнсу рот, а он обиженно уставился на меня взглядом «ты что творишь», Ли Джихун поднял руку и помахал.
С выражением из серии «совсем спятил…» бывшая Кан Ёнсу неловко кивнула в ответ. Ровно в ту же секунду глаза самого Кан Ёнсу расширились так, будто сейчас вылезут из орбит.
С шипением открылась задняя дверь. Бывшая девушка Кан Ёнсу, уже было шагнувшая следом за подругой, мельком посмотрела в нашу сторону и тут же отвернулась. Она торопливо вышла, бросив напоследок только одну фразу:
— Это… Кан Ёнсу. Я правда ничего не слышала, ладно?
Если бы она этого не сказала, можно было хотя бы надеяться. Я осторожно убрал руку с его рта, но Кан Ёнсу не произнёс ни слова — рот так и остался широко раскрытым. Ли Джихун уже опирался на поручень рядом, а его спина подрагивала от смеха.
После долгого беззвучного хлопанья губами Кан Ёнсу наконец заговорил:
— Я ведь только что… да? При своей бывшей, которую три месяца не видел, говорил про трусы?
— Нет… я же в трусах… это была шутка…
Кан Ёнсу будто завис и повторял одно и то же слово — похоже, шок был слишком сильным. Тем временем приближалась остановка, на которой им нужно было выходить. Ли Джихун схватил его за загривок, поднял с сидения и, не дожидаясь, пока тот очнётся, достал его кошелёк и приложил карту к терминалу. Пилик. Вслед за звуком оплаты снова донеслось тихое бормотание про трусы. Автобус начал плавно сбрасывать скорость. Я встретился взглядом с Ли Джихуном и, кивнув на видневшийся за окном ресторанчик с токпокки, прошептал:
Имелось в виду что угодно, хоть токпокки в стаканчике. Пусть Кан Ёнсу начал первым, Ли Джихун тоже хорош: он ведь заранее заметил его бывшую, даже встретился с ней взглядом, и всё равно ничего не сказал — только поддразнивал. Ли Джихун, понимавший это не хуже меня, подмигнул и хитро улыбнулся. Так, чтобы Кан Ёнсу не видел, он поднял правую руку и показал знак «окей». Потом провёл кошельком по терминалу, приоткрыл его, мельком проверил купюры и повернулся ко мне.
Я на секунду задумался, но покачал головой. До их занятий в академии осталось совсем немного времени, да и после обеда в неприятной атмосфере казалось, будто еда так и лежала тяжёлым комом в желудке.
— Нет. Наверное, слишком быстро поел.
В тот же момент автобус остановился. Ли Джихун не стал расспрашивать и просто попрощался:
Мы с Ли Джихуном ходили в один читальный зал. Сегодня он тоже, закончив занятия в академии, сразу придёт туда. Я кивнул, и Ли Джихун, волоча Кан Ёнсу за шкирку, вышел из автобуса. Район был оживлённый: перед самой популярной в центре города академией толпились школьники в форме. Люди продолжали набиваться в автобус, из-за чего остановка затянулась, и я успел увидеть, как Ли Джихун и Кан Ёнсу уходят к зданию академии. Через приоткрытое окно в салон затекал уличный шум.
Ли Джихун, тащивший за собой потерянного Кан Ёнсу, вдруг остановился — кто-то из проходивших мимо учеников схватил его за предплечье. Лицо девочки, которая с улыбкой обратилась к нему, показалось знакомым — это была Ан Хиён, одноклассница из третьего класса средней школы. Кажется, я слышал, что она учится в той же школе, что и Кан Ёнсу. Это подтверждала и форма: жилет и юбка с тем же узором, что был на его форменных брюках. Увидев Кан Ёнсу, который всё ещё был не в себе и едва держался на ногах, Ан Хиён озадаченно нахмурилась, и Ли Джихун что-то ей объяснил. Через пару секунд она расхохоталась и похлопала Кан Ёнсу по плечу. Ли Джихун посмотрел на часы и сказал что-то ещё — Кан Ёнсу и Ан Хиён синхронно кивнули. Прорвав короткую паузу, голоса троих вместе с уличным ветром донеслись через открытое окно:
— Пошлите. Ради нашего унылого Ёнсу оппа сегодня платит.
— Да, оппа. Я пиздец какой унылый, так что будьте добры ещё и сундэ. Сучёныш.
— Ещё и «оппой» его назвал. Этот отбитый в натуре наглухо ёбнулся!
Ли Джихун уже обнимал обоих за плечи. Руки он положил лишь слегка, но из-за того, что среди троих был самым высоким и крупным, со стороны казалось, будто он сжимает их в крепких объятиях. Особенно Ан Хиён — за его плечом её почти не было видно.
Пилик, пилик. Непрерывный писк прикладываемых карт наконец стих. Забитый людьми автобус тяжело заурчал, будто вот-вот тронется.
— Эй-эй, я из-за жилетки руки поднять не могу.
— Вас что, в школе за зауженную форму никто не прессует?
— Да всем плевать. Все так ходят. Но вот если прийти без трусов, как Ёнсу, тогда могут и докопаться.
— Хиён. Разве ты не видишь, что я плачу…?
Пора было отвести взгляд, но я не смог. Я повернул голову до конца и задержал взгляд на троих у входа в закусочную. Лишь увидев, как Ли Джихун, смеясь, придерживает дверь для Ан Хиён, я с трудом заставил себя отвернуться.
Пусть мне и было нехорошо, пусть пришлось бы смотреть, как они вскакивают из-за стола, не доев, потому что им пора в академию, — может, стоило всё-таки сказать, что я поем и пойду. Сожаление настигло с опозданием на один такт. Я прочистил горло, будто проглатывая бесполезные мысли, и посмотрел вперёд, понимая, что к таким чувствам мне будет трудно привыкнуть, сколько бы времени ни прошло.