Пять на пять. Глава 3.2
Когда мы с дедушкой ездили за школьной формой, я примерно запомнил, как устроен центр города. Поэтому, как только вышел на остановке у входа в оживлённый район, без труда нашёл книжный магазин. Мне нужно было купить учебники.
— Две книги, 19 тысяч вон, — сказал сотрудник книжного.
Я уже потянулся за кошельком, но застыл. Обычно, покупая учебники, я расплачивался карточкой родителей. Но можно ли теперь? С тех пор как я переехал к дедушке, прошло уже почти три месяца, и за всё это время родители ни разу не связались со мной. Когда мы ещё жили под одной крышей, бывало, не пересекались неделями, и тогда это казалось нормой. Но сейчас, когда живём врозь, молчание почему-то ощущалось гораздо острее. Хотя именно дедушка забрал меня сюда, иногда всё равно накатывало ощущение, будто меня бросили. Хотя, если вспомнить как отец смотрел на меня в последний раз, возможно, именно он чувствует себя покинутым. Можно ли пользоваться его картой в такой ситуации? В итоге я расплатился наличными, которые лежали в кошельке.
На обратном пути я заглянул в супермаркет. Вспомнил, что у дедушки стёрлись рабочие перчатки, которыми он пользовался, когда чинил что-то по дому. Заодно взял губки и средство для мытья посуды. Несмотря на то, что был уже март, воздух всё ещё был холодный, и даже такая короткая прогулка по центру заставила нос замёрзнуть. Я плотнее запахнул пальто поверх школьной формы и направился к остановке. Нужно было успеть домой до возвращения дедушки с работы. А вдруг он будет меня искать.
Но я был вынужден остановиться, не дойдя совсем немного до остановки.
Наши взгляды встретились всего на мгновение. Среди толпы, заполнившей узкий переулок между зданиями, Ли Джихун сразу бросился в глаза. Возможно, потому что в этой компании ребят, которые надели школьную форму будто ради видимости, лишь он один более-менее правильно носил и верх, и низ формы.
А может, потому что стоял там в школьной форме и совершенно беззастенчиво курил. В памяти всплыл случай нескольких дней назад: я шёл с мусором к мусоросжигателю и встретил Ли Джихуна. Тогда на нём была рубашка и жилетка от весенне-осенней формы, и когда он прошёл мимо, меня резко обдало запахом сигарет. В тот раз, увидев меня, он даже не удивился, просто спокойно прошёл мимо, но сегодня впервые именно он отвёл глаза. Будто я застукал его за чем-то, что ни в коем случае нельзя было раскрывать. В тот миг, когда на лице Ли Джихуна на долю секунды мелькнуло смущение, мои ноги словно приросли к земле.
Я оторвал взгляд от Ли Джихуна и скользнул по лицам тех, кто заполнил переулок. Разумеется, ни одного знакомого. Среди всех, кто стоял там, Ли Джихун выглядел самым молодым. Руки остальных, хлопавших друг друга по голове с сигаретами в зубах, были покрыты татуировками. Жёлтые волосы Ли Джихуна, из-за которых его заставляли бегать по стадиону круг за кругом, на фоне этих людей выглядели даже невинно. И мне стало страшно.
Когда растёшь в семье, где отец — адвокат, а мать — прокурор, походы в суд становятся обычным делом. Однажды я присутствовал на открытом заседании по делу о защите несовершеннолетних, и среди обвиняемых был парень с такими же жёлтыми волосами как у Ли Джихуна. Мне вспомнились фразы, которые тот парень читал вслух из своего письма с извинениями.
«Я связался с плохими людьми», «Я пошёл на преступление, потому что хотел потусоваться с друзьями».
А теперь в самом конце переулка стоял Ли Джихун. Ему нужно сделать всего один шаг — и он выйдет на главную улицу. Может, сейчас пока всё ограничивалось сигаретами и пустыми разговорами с этими людьми. Но если он окончательно войдёт в эту среду, начнёт закапывать себя всё глубже. А потом, даже если захочет вылезти, уже не сможет. Зло всегда уходит туда, где его не видно.
— Слышал, Ли Джихун теперь с той шайкой тусит. С парнями Пак Чхольсына.
— Офигеть, значит, слухи, что ему смягчат приговор, реально правда?
— Блат у него, конечно, мощный. Но всё равно, эта компашка — откровенная гопота. Уж слишком грязные слухи ходят.
Когда-то лишь упоминания имени Ли Джихуна было достаточно, чтобы я начал непроизвольно прислушиваться к разговору. И вот теперь эти обрывки безо всякой чуждости совпали со сценой перед глазами. Как только заметил здоровенного парня, стоявшего в самом конце переулка, я перестал колебаться и сделал шаг вперёд.
Вместо того чтобы пойти к остановке, куда изначально направлялся, я шагнул прямо в переулок. Встать прямо перед Ли Джихуном, который находился с краю, словно на стрёме, оказалось проще простого. Ли Джихун замер, когда увидел меня. Видимо, был уверен, что я просто пройду мимо, потому выглядел озадаченным. Но уже через секунду его лицо снова сменилось — быстро надел знакомую маску, ту самую, что и в то утро несколько дней назад. Он нахмурился и с угрозой в голосе спросил:
Как только Ли Джихун произнёс это, он бросил спешный взгляд вглубь переулка. Лишь тогда я понял, что внутри было куда больше людей, которых приходилось учитывать. Шумные голоса в переулке притихли, как только я встал перед ним. Хотя я не смотрел ни на кого, кроме Ли Джихуна, я отчётливо чувствовал взгляды, устремлённые на нас.
Я намеренно не стал осматриваться, продолжал смотреть только на Ли Джихуна. Потому что единственного, кого я хотел вытащить из этого переулка, — это Ли Джихун. И, кажется, из-за этого он выглядел ещё более растерянным.
— Ты чё докопался? Катись отсюда, ублюдок.
Ли Джихун толкнул меня обратно к выходу из переулка. В этом движении чувствовалась столь сильная спешка, что я даже уловил аромат сигарет, исходящий от него. Вдыхая этот запах, я собрал всю свою тревогу. Нутром чувствовал, что если я сейчас отступлю, то больше никогда не смогу вытащить Ли Джихуна отсюда. Я не сдвинулся ни на шаг, оттолкнул его руку, и, глядя прямо в его удивлённые глаза, чётко сказал:
— Я знаю тебя. Мы в одном классе.
Глаза Ли Джихуна, до этого метавшиеся туда-сюда, наконец зацепились за меня. Я не стал медлить — схватил его за руку.
— Пойдём. Тебе нельзя здесь быть.
Теперь, когда он даже не оглядывался на переулок, тянуть его за собой оказалось легче, чем ожидалось. Ещё шаг, и мы бы вышли оттуда.
Но выйти мы не успели. Я не по своей воле отпустил руку Ли Джихуна. Чётко почувствовав удар по руке, я опустил взгляд на упавший предмет. Это была зажигалка. Я уставился на надпись, выгравированную на чёрном корпусе: «Чайная комната», потом поднял взгляд туда, откуда её бросили.
Из глубины переулка кто-то встал. Парни с похожим телосложением, что до этого стояли вокруг него, рассосались, будто уступая дорогу. Когда мои глаза случайно встретились с девушкой, прислонившейся к стене, та громко расхохоталась.
— О? Так это же тот переведённый ученик, да?
Я посмотрел прямо в лицо этой девушки, которая ткнула в меня пальцем, будто давно меня знала. Что-то в ней показалось знакомым. После коротких раздумий наконец вспомнил — она как-то плюнула прямо на пол в коридоре школы.
— Всё равно симпатичный, хоть убей. А ты всё так же нос задираешь?
Голос девушки, которая, хихикая, рассказывала обо мне парню рядом, звучал таким весёлым, будто всё происходящее было для неё просто забавой. Но я быстро понял, почему её смех казался особенно громким — все остальные в переулке, кроме этих двоих, притихли и как будто ждали чьей-то реакции. Мужчина, стоявший ближе всего к здоровяку, быстро подошёл к девушке и парню, которые только что хохотали.
— Эй, вы чё, тупые? Заткнитесь.
И ровно в тот момент, когда они как по команде закрыли рты, мои глаза встретились с глазами того здоровяка, что стоял в глубине переулка и смотрел прямо на меня.
Безо всяких объяснений он лишь лениво поманил меня пальцем. В этом жесте была какая-то надменность, будто само собой разумеется, что я без вопросов подойду. Я смотрел, как поблёскивают кольца на его пальцах, но оставался на месте. На самом деле просто оцепенел. Я никогда даже не думал, что придётся драться с кем-то за пределами додзё. А против такого громилы назвать это дракой было бы даже смешно — скорее, выглядело бы как избиение. Но при всём при этом у меня не было ни малейшего желания оставлять Ли Джихуна одного в этом переулке. И что теперь делать я понятия не имел.
Тот факт, что Ли Джихун шагнул вперёд, оказался неожиданным. Вся толпа в переулке тут же перевела взгляд на него, когда он заслонил меня собой.
— Этот пацан… он правда никто. Задрот, который кроме учёбы ничего не умеет. Он просто… просто не понял и заговорил. Он вообще ничего не знает.
Ли Джихун чуть ухмылялся. Сначала это показалось совершенно не к месту, но, посмотрев на его руку, толкающую меня за спиной, я понял — он старался хоть как-то сгладить напряжённую атмосферу. Ли Джихун ещё раз пихнул меня. «Эй, иди уже», — это был едва слышный шёпот, понятный только мне.
— Ты чё, его сейчас прикрываешь?
Этот накал, что я чувствовал, наверняка ощущал и верзила. Пак Чхольсын хмыкнул и продолжил надвигаться, но Ли Джихун не отступал. Его рука по-прежнему оставалась вытянутой назад, всё так же пытаясь вытолкнуть меня из переулка. В этом жесте было что-то отчаянное, даже чересчур.
— Хён. Если полезешь на такого, будут только проблемы. Просто докурите, а я сам его прогоню. Это недолго. Правда, я быстро…
Ли Джихун продолжал говорить, но Пак Чхольсын не останавливался. Чем ближе он подходил, тем отчётливее становилось видно его жестокое, злое выражение лица. Тяжёлые шаги и резкие движения сразу давали понять, почему о нём ходит столько поганых слухов. Почему именно он смог стать кем-то вроде короля среди всей этой шушеры.
— То есть я должен просто курить и тихо стоять в стороне, да?
— Чё значит «не так», долбоёб? Ты чё, совсем страх потерял, раз Чжунхи тебя чуток приласкала?
Каждый раз, когда он замолкал, его широкая тяжёлая рука взмахивала в воздухе. Сначала это были лёгкие шлепки, как будто шуточные удары, но с каждым разом Пак Чхольсын вкладывал всё больше силы. Раздавались звонкие удары, и было видно, как Ли Джихун отшатывался назад, а голову мотало из стороны в сторону. Лицо у Ли Джихуна резко окаменело. На мгновение показалось, что в его глазах мелькнул тот же дерзкий блеск, какой я видел, когда его наказывали на стадионе. Но Ли Джихун быстро стёр это выражение. Он даже нарочно натянуто ухмыльнулся, будто ничего не произошло.
— …Хён, ну опять вы за своё. Ведь от этого выносливость не прокачается. Я-то знаю, уже получал.
Даже принимая удары, Ли Джихун продолжал легко болтать. Щёки у него заметно покраснели, но он упрямо не отходил, преграждая ко мне путь. Благодаря его стараниям я незаметно оказался у выхода из переулка.
Вдруг Ли Джихун выругался и прижал ладонь к щеке. Застыв на секунду, он резко обернулся, чтобы проверить, всё ли в порядке со мной. В его взгляде читалось немое: «Чего ты стоишь? Быстрее уходи!» А я за его спиной увидел, как бугай снова занёс руку.
Посреди всего этого хаоса я первым делом отпустил пакет с книгами на землю. Я высоко поднял телефон, который достал из кармана пальто, над головой, чтобы все видели. И набрал три цифры на клавиатуре. Номер, который, живя своей тихой, спокойной жизнью, я никогда не думал набирать сам. Я крепко сжал руку, чтобы никто не заметил, как она трясётся, и выставил громкость телефона на максимум.
Наконец звуки ударов стихли. Пак Чхольсын уставился на меня. Ли Джихун тоже резко обернулся, лицо его будто спрашивало: «Ты с ума сошёл?» Я проигнорировал его взгляд и продолжил:
— Я стою прямо перед остановкой на перекрёстке Наммён.
— …Ха, каких только нелепых тварей я не повидал, устроил ебанину…
— Звоню, чтобы сообщить о школьном насилии.
— Я стал свидетелем, как старшеклассник избивает ученика средней школы. Хочу подать заявление прямо сейчас.
Переулок мгновенно затих, будто вымер. Голос полицейского, пробивающийся через динамик телефона, эхом разносился благодаря максимальной громкости. Я чётко и спокойно отвечал.
Я отвёл взгляд от багровых щёк. Не сводя глаз с опасного, угрожающего лица Пак Чхольсына, твёрдо сказал:
— Пак Чхольсын из Тхэанского промышленного техникума.
Если честно, это была своего рода авантюра. Название техникума, где он учился, я слышал когда-то в разговоре, пролетевшем мимо. Но я решил довериться инстинкту, который сейчас буквально пронизывал всё тело. Даже если не мог быть уверен на сто процентов, стоило рискнуть.
— Этот ебанутый совсем поехал, что ли?!
В переулке началось движение. Друзья Пак Чхольсына рванули ко мне, явно собираясь выхватить телефон, но он сам резко поднял руку, останавливая их. Даже делая этот жест, он не сводил с меня взгляда.
Хотя по дрожащим мышцам у его рта было видно волнение, голос у него оказался неожиданно тихим. Будто он прекрасно понимал, что я сейчас на самом деле говорю с полицией. Но на лице у него не было ни намёка на улыбку.
Кажется, только теперь Пак Чхольсын по-настоящему понял, что я не шучу. Можно было быть благодарным хотя бы за то, что у него хватило ума это понять. В конце концов, здравомыслящий человек не стал бы забавы ради звонить в полицию. И чтобы Пак Чхольсын окончательно понял, что всё это не игра, я вспомнил, как на каком-то семинаре по школьному насилию повторяли одну и ту же фразу.
Сообщение должно быть оперативным, а информация — максимально точной. Только тогда у пострадавшего будет шанс получить защиту как можно скорее.
— С четырёх часов до настоящего момента пострадавший получил около пятнадцати ударов по щеке. Кроме того, нам с ним угрожали, не давая выйти из переулка. Мы — ученики третьего класса средней школы Чжэхан. Прямо сейчас мы всё ещё находимся в одном переулке с нападавшими, так что прошу приехать как можно скорее. А, и ещё…
Причиной, по которой жертва боится сообщать о школьном насилии, как говорили на семинаре, является страх мести — страха снова столкнуться с обидчиком и быть наказанным за сам факт обращения. Ведь насилие не ограничивается только школьными стенами. Чтобы предотвратить такие случаи, нужна поддержка как минимум на уровне школы, а в идеале и всего общества, — так сказал тогда лектор.
— Пожалуйста, свяжитесь также с учительскими администрациями Тхэанского промышленного техникума и средней школы Чжэхан.
Глядя на застывшее лицо Пак Чхольсына, я понял — ставка сыграла. А значит мне больше не придётся стоять и молча смотреть, как избивают Ли Джихуна.
— Чхольсын, пойдём. Если тебя ещё раз поймают — всё, тебе кранты. Мы же говорили в прошлый раз.
Парни из его компании, напуганные даже больше самого зачинщика, потянули Пак Чхольсына за собой. Когда я услышал из телефона, что полиция уже выезжает, и опустил руку, переулок был уже совершенно пуст.
Всё закончилось удивительно быстро. Даже я сам не мог до конца поверить, что всё это только что произошло.
Полицейский, приехавший чуть позже, с подозрением осмотрел меня, будто хотел проверить, не розыгрыш ли это. Я даже показал ему аудиозапись разговора. Вместо Ли Джихуна я продиктовал его и мои данные. Когда начал описывать приметы тех, кто был с Пак Чхольсыном, офицер сразу кивнул, будто всё понял. Он закрыл блокнот, в котором делал пометки, и сказал нам поскорее идти домой. Обещал позже связаться и сообщить всё, что выяснится. С тех пор, как он подошёл, и до момента, когда вышел из переулка, прошло меньше пяти минут. Ли Джихун получал пощёчины куда дольше.
Неужели общество всерьёз предлагает сообщать в полицию в качестве главного способа борьбы с насилием в школах? Если бы я был на месте полицейского, я бы ни за что не оставил двух жертв вот так одних, посреди улицы. Кто знает, где сейчас прячутся те, кто сбежал, и когда они вернутся.
Тем не менее, самым разумным сейчас было как можно скорее покинуть это место и вернуться домой. Особенно если учесть вероятность, что они снова появятся. Когда я наконец определился, что делать, я повернулся к Ли Джихуну, который всё это время стоял в стороне, пока я говорил с полицейским.
— Эй. Пошли. Эти придурки могут вернуться.
Но Ли Джихун не шелохнулся, будто и не слышал меня вовсе. Стоял точно так же, как раньше. Я шагнул к нему, глядя на следы, оставшиеся на его щеке после ударов Пак Чхольсына.
Слова застряли в горле. Я посмотрел на свою руку, зависшую в воздухе, которую только что оттолкнул Ли Джихун. Затем повернул голову.
— Ты… ты что вообще творишь, ублюдок?
Ли Джихун прожигал меня взглядом. Лишь увидев его налитые кровью глаза, я понял, что он действительно зол. Лицо, которое даже под градом пощёчин ухмылялось, теперь исказилось от ярости — он смотрел на меня холодно и жёстко.
Тот же вопрос, что и тогда, сейчас звучал совсем иначе. Если раньше он пытался вытолкнуть меня из переулка, то теперь прижал к стене, почти крича. Лицо было перекошено, будто вся сдерживаемая злоба вырвалась наружу.
— Блять. Да кто ты вообще такой, чтобы лезть в чужие дела, о которых ни хрена не знаешь?! Я просил тебя о помощи, а?
— Если бы ты просто прошёл мимо, сделав вид, что ничего не видел, ничего бы и не случилось, долбоёб! Ты кто такой вообще, чтоб вдруг появляться из ниоткуда и орать про вызов копов и прочую хуйню?!
Он ведь не был неправ. Даже я сам до конца не понимал, зачем это сделал. С самого начала всё было странно: зачем я заговорил о Ли Джихуне с Кан Ёнсу, зачем пытался намекнуть Ли Джихуну о штрафных баллах? Мы всего-то один-единственный раз поговорили, но я всё равно не мог пройти мимо и постоянно вмешивался.
То, что даже сам себе не мог объяснить свои же действия, в итоге и заставило меня замолчать. Но, похоже, именно это ещё больше распалило Ли Джихуна. Его взгляд стал ещё яростнее. Красные щёки теперь казались не следствием побоев, а проявлением гнева, вскипевшим внутри.
— Ты хоть понимаешь, кто эти ублюдки? Сумасшедшая сволочь. Стоит попасть им на радар, и ты…
Ли Джихун замолчал на полуслове. Я больше не колебался и прямо спросил:
И тогда я наконец понял, почему всё это время Ли Джихун меня раздражал. Почему я, вопреки здравому смыслу, продолжал вмешиваться в его дела, даже если они совсем меня не касались.
Я не хотел, чтобы Ли Джихун стал таким, как они. Хотя всё, что я о нём знал, сводилось лишь к тому, что мы жили в одном районе и ездили одним автобусом в одно и то же время. Но даже этой толики информации хватило, чтобы мысль о том, что он может пойти по такому пути, вызывала отвращение. Я постоянно волновался и хотел остановить его любой ценой.
— Не надо. Тебе это совсем не подходит.
Может, это было неизбежно. Стоя сейчас в этом узком переулке между двумя зданиями за автобусной остановкой, я вдруг осознал: всё это время я шёл к этому моменту только ради того, чтобы сказать ему эти слова. И, словно выдыхая всё накопившееся, продолжил:
— Пугать сверстников, ломая атмосферу в классе. Шляться с какими-то старшими бездельниками, собирая о себе дурные слухи. Курить на виду у людей и делать то, что школьникам вообще нельзя. Всё это.
— Всё это тебе абсолютно ничего не даст.
Ли Джихун молчал. Он больше не орал, не пытался уйти, а просто стоял и слушал. Но чем спокойнее он выглядел, тем, парадоксально, упрямее казался. Будто его лицо само утверждало, что что бы я ни говорил, это ничего не изменит.
Глядя на это лицо, я вспомнил разговор, который слышал прошлой ночью, когда шёл в туалет. Жёлтый свет, просачивавшийся из-за двери дедушкиной комнаты. И силуэт мужчины, стоящего на коленях с опущенной головой, отбрасывающий дрожащую тень на пол.
— Я правда… правда не знаю, что делать, глава. Мне кажется, всё это моя вина. И что мама Джихуна так ушла, и что не смог толком позаботиться о душе своего ребёнка…
— Если собрался раскисать, бросай.
— Прошло всего три месяца. Как он может быть уже в порядке? Если ты сам в таком состоянии.
Я знал, что не должен был подслушивать, но всё равно стоял там, затаив дыхание, не в силах уйти. Впервые в жизни я уловил, что звук сдерживаемого плача может быть куда пронзительнее самого плача.
— …Вчера звонил классный руководитель, сказал, что Джиху [1] последнее время не ходит в школу. Я специально пораньше ушёл с работы, чтобы дождаться его — ждал, ждал, но он не возвращался. Только почти под полночь явился. Я поймал его, стал спрашивать, почему так, а он молчит. Говорю: ты что, не хочешь больше учиться? Ругаюсь, кричу, но он даже не притворился, что слушает.
[1] Отец назвал Джихуна не 지훈, а 지후, то есть Джиху. Я так и не поняла, опечатка это или литературный приём. Так как в речи отца присутствует много диалекта, возможно, такое проглатывание окончания является его следствием.
— Это же тот же мальчишка, что каждый раз, как заканчивалась тренировка, сразу ехал в больницу. Два часа на автобусе только чтобы мама не скучала. И всё равно ни разу не опоздал в школу…
— А теперь, когда её не стало, он словно всё бросил... Говорю ему что-то — будто в стену. Но и ругать не получается. Как вы сказали, я сам вот в каком состоянии, как дурак…
Делал ли Ли Джихун такое же выражение лица, когда слышал подобные слова от своего отца?
«Короче… бросил бейсбол, всё навалилось, в голове каша. Но долго это не продлится. Дядя рядом, он поддержит. Надо просто дать ему немного времени, он сам вернётся.»
Последняя стена, на которую так уповал Кан Ёнсу, была готова рухнуть в любую секунду. Он сам был так обессилен и измотан, что уже не мог оглянуться назад и за что-то уцепиться. Ведь не только Ли Джихун потерял мать. Его отец потерял жену.
Я видел за упрямым выражением лица Ли Джихуна тех людей, что стояли за ним. Кто-то должен был сказать эту правду. Даже если этим кем-то окажусь я, почти чужак.
— Даже если твоей матери больше нет, у тебя ведь остался оте…
Прежде чем я успел договорить, кулак Ли Джихуна со всей силы врезался мне в щёку. Честно говоря, ожидал, что он как-то отреагирует, но не думал, что так примитивно. Я не успел защититься, потому голова резко дёрнулась в сторону, а потом я вовсе рухнул на землю. Упершись рукой в асфальт, я поднял взгляд. Как только сообразил, что меня ударили, пальцы сжались в кулак, но когда наши глаза встретились, они бессильно разжались.
Ли Джихун, тяжело дыша, схватил меня за шкирку. Глаза его покраснели.
— Ты… кто вообще тебе дал право упоминать мою маму?!
— Ты видел её? Хоть раз говорил с ней? Только пиздишь, а ведёшь себя, будто что-то знаешь!
Его сжатый кулак замер в воздухе, готовый в любую секунду обрушиться мне в лицо, но даже когда прошли секунды, удар не последовал. Я смотрел не на кулак, а прямо в глаза. И спокойно заговорил:
— Потому и говорю, что не знаю. Я никогда не видел твою мать, никогда даже не говорил с ней.
— Если бы это было не так, я бы тоже молчал. Как и все люди вокруг тебя.
Как Кан Ёнсу, как отец Ли Джихуна.
Ли Джихун в оцепенении смотрел мне в лицо. Будто слышал такие слова впервые. И это не удивило. После смерти матери все вокруг старались принимать его выходки как продолжение горя. Все тщательно избегали разговоров о покойной, якобы таким образом проявляя тактичную заботу.
Когда он с яростью набросился на меня за то, что я вслух произнёс то, о чём все молчали, я понял: для Ли Джихуна это была ещё одна невыносимая боль. Потому что именно в такие моменты он начинал по-настоящему осознавать, кого безвозвратно потерял.
Но боль всегда проходит. Особенно если рядом есть тот, кто готов плакать вместе с тобой. А у Ли Джихуна такой человек есть. Он, похоже, просто этого не понимал. Я хотел ему рассказать.
— Но я видел твоего отца. Дважды.
— В первый раз он спросил, знаю ли я тебя, и сказал, чтобы мы ладили. А во второй… он плакал перед моим дедом, говоря о тебе. Всю ночь.
Ли Джихун впервые вздрогнул. Я чуть отвёл взгляд в сторону и сплюнул на землю. В слюне была кровь — значит, губу изнутри всё-таки разбил. Но это не было настолько больно, чтобы начать ныть. Наоборот, я окончательно убедился, что слухи о Ли Джихуне — чушь собачья. С таким-то ударом в драке пользы от него немного, даже удар мечом по ошибке во время тренировки по комдо [2] болел в два раза сильнее. Я вытер кровь с уголка рта тыльной стороной ладони и спросил, как бы проверяя:
[2] Комдо — это корейское боевое искусство фехтования на бамбуковых мечах, происходящее из японского кендо.
Я положил руку поверх его, всё ещё держащей меня за ворот, и слегка надавил. Пальцы без сопротивления соскользнули вниз — похоже, бить он больше не собирался. Я встал, спокойно отряхнув ладонями бёдра, будто ничего особенного не произошло.
Взгляд Ли Джихуна неотрывно следил за мной. Я не упустил растерянный отблеск в его глазах, поэтому продолжил — раз уж задел его за самое больное, мне следовало открыть и свою уязвимость.
— Знаешь, почему я живу здесь, с дедушкой, а не со своими живыми родителями?
— Потому что у меня нет родителей, которым было бы любопытно, что со мной. Никого, кто бы волновался, всё ли у меня хорошо или хотя бы во сколько я прихожу домой.
С тех пор, как переехал сюда, я часто об этом думал, но вслух произнёс впервые. Прошло уже три месяца с тех пор, как я живу у деда. За это время ни мама, ни папа мне ни разу не позвонили. Не то чтобы это удивляло. Но это вовсе не значит, что мне не больно.
— Цени тех, кто готов плакать из-за тебя.
— Не пытайся носить не подходящую тебе одежду, ты не такой. Даже я, который тебя не знает, это вижу. Но ты сам этого, видимо, не понимаешь. Просто хотел сказать.
Когда и я замолчал, в переулке повисла полная тишина. Не сказав больше ни слова, я спокойно пошёл прочь. Лицо Ли Джихуна, готового расплакаться, будто впечаталось в память. Всю дорогу домой в автобусе я невольно прокручивал в голове всё, что сказал ему. Размышлял, что эти слова будут для него значить.
Когда я вернулся домой и посмотрел на себя в зеркало, на щеке, куда ударил Ли Джихун, уже начал проступать синевато-зелёный кровоподтёк. Дед, который делал вид, что ничего не замечает, наконец, спросил, когда зачерпнул ложку твенджанччиге [3]:
[3] Твенджан ччиге — густой суп (рагу), приготовленный на основе твенджан — ферментированной соевой пасты (аналог японской мисо, но более густой).
Я замялся, уткнув лицо ещё ниже, чтобы он не мог как следует рассмотреть. Уже и забыл, что у меня есть человек, которому может быть не всё равно. От этого стало неловко и стыдно. Я немного помолчал, но в итоге решил, что ему врать не хочу. Сжав губы, как можно спокойнее сказал:
— Влез куда не стоило, вот и получил.
Не ожидал, что имя Ли Джихуна вылетит так сразу. От неожиданности я на автомате поднял взгляд. И тут понял, что моя реакция сама по себе выдала подтверждение. Но, к счастью, дедушка выглядел так, будто и до этого знал ответ.
Понимая, что всё уже, кажется, раскрыто, я решил признаться честно:
— …Я сказал то, за что и правда заслужил получить. Заговорил о покойной тётушке.
— Его отец переживал, а я, не имея на то права, стал поучать, чтобы он так с ним не поступал.
Дед больше ничего не спросил. Вместо этого он, не успев доесть, встал и куда-то ушёл.
Он вернулся только через три часа. И не один, а с Ли Джихуном за спиной. Ли Джихун неловко переступал с ноги на ногу, заходя во двор, а дед твёрдо бросил:
Ли Джихун явно чувствовал себя неловко. Но, видимо, противиться деду не осмелился — нехотя, но всё-таки начал медленно снимать обувь. Когда я, прервав учёбу, неловко поднялся с пола и встретился с ним взглядом, он тут же прикусил губу и поспешно опустил голову. Лицо, которое я мельком увидел, было в ужасном состоянии — всё опухшее и в синяках. Очевидно, что его только что избили.
Ли Джихун снова подчинился деду и сел. Тогда дед посмотрел на меня, стоявшего на краю веранды, и велел:
Я не стал спрашивать почему и сразу пошёл в комнату. Впрочем, дом был старый, с тонкими стенами — так что, пока они разговаривали в гостиной, мог всё расслышать. Дед, заметив, что я не до конца прикрыл дверь, ничего не сказал — видимо, не видел смысла полностью меня отстранять. Я сел у стены рядом с дверью, прислонившись спиной. Вскоре послышался голос деда.
— Вот, на. Кури сколько влезет.
Раздался шорох пакета, потом звук, будто что-то бросили. Я заглянул в щель между дверью и косяком. В узком проёме увидел столик, за которым только что сидел с книгами. Но тут я едва поверил своим глазам, когда понял, что именно дед бросил на стол.
Как бы он ни хотел его проучить — предлагать подростку сигареты? Я не мог поверить, что дед говорил это всерьёз, наверняка просто хотел припугнуть.
Но дед действительно взял сигареты со стола. Закурил одну сам, потом взял ещё одну, поджёг и тут же протянул её Ли Джихуну. Когда тот не взял, дед поднёс её прямо к его лицу, будто собирался сам вложить ему в рот. В тот момент, когда Ли Джихун, колеблясь, отвёл голову в сторону, дедушка не сдержался и грозно отругал его:
— Если не можешь курить перед взрослыми, не стоило и начинать.
Это была чистая провокация. Глаза Ли Джихуна, до этого опущенные вниз, резко поднялись. Опять этот бунтарский взгляд: тот же, что был во время наказания на стадионе, или в учительской, когда его отчитывал классный руководитель. Ни один из них не собирался уступать, отчего напряжение было почти ощутимым. Я сидел, стараясь дышать настолько тихо, чтобы меня не услышали. Я даже представить не мог, чем всё закончится.
Похоже, властная манера дедушки наконец разожгла в Ли Джихуне искру сопротивления, что тлела внутри. Но дед ничуть не удивился — невозмутимо ответил ему:
Ли Джихун и правда взял у деда зажигалку, вытащил из кармана свою мятую пачку сигарет, вытащил одну и поджёг. Я много раз видел, как курят люди на улице. Но наблюдать, как Ли Джихун и мой дед курят вместе, сидя рядом, — такого я не мог увидеть ни в каком сне.
Что касается Ли Джихуна — ладно, его мог себе представить с сигаретой, но курящего дедушку я видел впервые. Не то чтобы я думал, что он никогда в жизни не курил, но даже вообразить не мог, что он будет так сидеть и затягиваться одной за другой. Всё происходящее казалось каким-то сюрреализмом. Я смотрел на них, не в силах до конца поверить, что это реальность.
Дед выкурил четыре или пять сигарет подряд. Каждый раз, как только сигарета Ли Джихуна становилась короткой, он сухо бросал: «Всего-то?» Ли Джихун, который всё это время курил с выражением мучительной досады, раздражённо сжимал губы, хватал зажигалку, которую дед бросал на стол, и с вызовом закуривал снова. Это была какая-то бессмысленная дуэль — они курили без остановки. Густой и горький дым, который стелился по всей гостиной, скоро начал просачиваться в щель и обжигать кончик моего носа. Когда я наконец не выдержал и закашлялся, Ли Джихун тоже с кашлем выплюнул сигарету прямо на стол. Это была его пятая.
Ругательство, которое Ли Джихун выдохнул так, чтобы все услышали, долетело даже сквозь дверь. И всё равно он ещё долго кашлял. Его надрывный кашель постепенно стих, потом, наконец, совсем прекратился. Дед только тогда затушил свою сигарету в пепельнице. В гостиной, всё ещё наполненной дымом от их своеобразной конфронтации, дедушка выпрямился и начал говорить:
Начало, которое никто не мог предугадать. Я затаил дыхание. В тот же момент Ли Джихун опустил голову вниз. Будто заранее знал, что сейчас услышит.
— Твоя мать днями и ночами ходила за мной хвостом. Умоляла, чтобы я дал тебе самое лучшее имя на свете.
— Ещё до того, как ты родился, ты у неё в животе толкался как сумасшедший. Она говорила, что ребёнок станет великим человеком, а значит имя должно быть самым красивым и самым лучшим.
На этот раз плечи Ли Джихуна задрожали. Но дед, словно не замечая его волнения, продолжал:
— Даже когда бегала за мной с этими просьбами, если я курил, она и близко не подходила. А когда ты был совсем крошечным, если кто-то, умиляясь, хотел потрепать тебя по головке, она заставляла сначала пойти и вымыть руки.
— Боялась, что хоть что-то дурное перейдёт к тебе.
— Вот как мать тебя растила. Не для того, чтобы ты жил как попало.
Тяжёлые слова били в самые болезненные места Ли Джихуна. Он всё так же сидел, низко склонив голову. Немые слёзы падали вниз, капая под стол. Я не мог больше смотреть и отвернулся. Было как той ночью на рассвете — ощущение, что подглядываю за чем-то, чего не должен был видеть. Хотя теперь я не смотрел на Ли Джихуна через щель в двери, всё равно чувствовал. Слёзы человека, который потерял кого-то по-настоящему важного, становятся ещё более невыносимыми именно тогда, когда текут беззвучно. Даже через тонкую стену его боль казалась такой явной, будто до неё можно коснуться рукой.
Ли Джихун заговорил лишь спустя долгое время:
— Тогда что мне делать? Мамы всё равно больше нет в этом мире.
— Она меня бросила. Бросила одного!
Даже сквозь всхлипы, Ли Джихун продолжал сбивчиво говорить.
— Мама соврала. Сказала, чтобы я хорошо потренировался на сборах, что всё будет в порядке и дождётся… что если что-то случится — позвонит.
— Она даже не дала попрощаться, сказала, что не нужно… что всё будет хорошо… Я думал, что это важные сборы, что раз тренер так говорит, мне обязательно надо ехать. Даже когда я просил не отправлять меня, она не слушала, всё равно настаивала.
— Это мама первая меня бросила. Мама… мама солгала. Так что я тоже больше не буду делать так, как она говорила. Не нужно стараться быть хорошим, не нужно слушаться отца… Я просто… просто буду жить вот так. Всё равно мама уже ничего не сможет сказать…
Дедушка молчал. Он мог бы сразу возразить на эти юношеские колкие слова, но, казалось, вместо этого он решил сначала дать ему время немного прийти в себя. Лишь когда тяжелое дыхание Ли Джихуна стало ровнее, дед наконец заговорил. Голос был низким, пронизанным какой-то щемящей грустью.
— Как ты думаешь, что тогда чувствовала твоя мама, а, дурень? А что переживал твой отец, который стоял рядом и наблюдал за этим…
Он не смог продолжить, только тяжело вздохнул. В голосе сквозило страдание. Казалось, даже он, взрослый человек с прожитой жизнью, не мог до конца переварить это горе.
Все старания сдержаться оказались напрасными — Ли Джихун разрыдался в полный голос, как ребёнок. Будто больше не осталось ни малейшей возможности что-то скрыть, и все чувства, что он мучительно прятал внутри больше трёх месяцев, разом обрушились.
В этот момент Ли Джихун впервые выглядел на свои шестнадцать. Просто мальчишка, который слишком рано потерял свою маму. Не больше и не меньше. И потому его слова, безо всякой оболочки и бравады, вонзались прямо в сердце. Каждое произнесённое им слово протягивало невидимую нить боли, оставляя глубокий шрам внутри.
— Даже если зайти в комнату… даже если уткнуться носом в её одежду, она больше не пахнет мамой.
— А папа пытается стереть всё, что от неё осталось. Не говорит со мной о ней, постоянно убирает её вещи. Как это бесит… Он ведь сам такой же. Ему ведь тоже плохо без мамы, что хочется умереть. А я… я не могу. Я не могу привыкнуть к миру без мамы… Я даже не знаю, как жить дальше…
Ли Джихун плакал долго. Казалось, что пол под его согнутыми коленями промок насквозь. Дедушка не мешал ему — позволил вырыдать всё до капли. Лишь когда прошло много времени, он подошёл, поднял его с пола и вывел на улицу. И не возвращался очень долго. Я подождал ещё немного, а потом вышел в гостиную. Собираясь убрать со стола пепельницу и пустую пачку сигарет, мой взгляд остановился на луже слёз на полу.
Достаточно всего один раз пройтись сухим полотенцем, и не осталось бы и следа. Но, думая о том, что в этих каплях заключено всё, что делает Ли Джихуна таким печальным, я не смог к ним прикоснуться. Я отказался убирать со стола и сел на пол. Холодный ветер скользнул по щеке. Я уткнулся лицом в колени и тяжело задышал. Впервые с тех пор, как приехал сюда, я подумал, что очень хочу увидеть маму.