Пять на пять. Глава 3.3
Следующим утром у автобусной остановки я встретил Ли Джихуна. Мы не ездили вместе почти неделю. Похоже, не только я осознал это — Ли Джихун, завидев меня, стал каким-то напряжённым. Взгляд невольно задержался на его опухших глазах, которые наглядно доказывали, что события прошлой ночи были не сном. Чтобы не смутить его, старался смотреть украдкой, но тут он вдруг что-то мне протянул.
Я увидел, как он прикусил губу и тут же её отпустил. Несмотря на свою нерешительность, извинился он довольно быстро.
Я посмотрел на тюбик фусидина [1], который он протянул, и я не смог не спросить:
— Ты это вчера в городе купил?
[1] Фусидин — это торговое название популярной антибактериальной мази, которую используют для лечения ран.
Выглядел слишком новым, чтобы быть из домашней аптечки. Он на секунду замешкался, будто не знал, как ответить, потом буркнул:
— Разве это сейчас главное? Я же помириться пытаюсь.
В деревне нет аптеки, а утром они даже в городе закрыты. Значит, он купил эту мазь вчера вечером, сразу после того, как ударил меня. Сложив факты в голове, стало понятнее, почему Ли Джихун, стоя передо мной, постоянно косится на мой висок — туда, куда попал его удар. Видимо, всё-таки мучила совесть. Я не удержался и рассмеялся. Даже с опухшим лицом он выглядел смешно.
Я никогда раньше не говорил этого вслух кому-либо прямо в лицо, но, глядя на Ли Джихуна, кроме этих слов ничего на ум не приходило.
Ли Джихун сделал глупое лицо. Я оставил его стоять и первым пошёл к автобусу.
— Эй-ей, пацаны! Подержите автобус! Я бегу, бегу-у-у!
Издалека донёсся голос Кан Ёнсу. Похоже, он спешно карабкался вверх по склону. Я запихнул тюбик фусидина в карман и зашёл в автобус. Сразу вслед за мной вошёл Ли Джихун и с серьёзным видом обратился к водителю:
— Дяденька, поехали уже. Это местный сумасшедший, он всегда так бегает, но в автобус всё равно не сядет.
Кстати, именно на этого водителя как-то сам Кан Ёнсу пытался наехать, спросив, не новенький ли тот. Похоже, водитель без всяких сомнений поверил словам Ли Джихуна, потому что тут же послышался звук «пшиик» — двери автобуса закрылись. Сегодня тут почему-то непривычно полно народу.Убедившись, что свободных мест нет, я встал поближе к выходу. Ли Джихун подошёл и встал рядом. Когда наши взгляды встретились, он вскинул одну бровь и заговорил:
— Мне ещё никогда никто не говорил, что я уродливый.
Лицо распухло, как паровая булочка, глаза едва наполовину открыты, а самоуверенности хоть отбавляй. Я пару секунд смотрел на человека, который, похоже, и не подозревал, почему выглядел нелепо, а потом поднял руку и указал на его ярко-жёлтые волосы.
— Начни с головы, а потом уже делай такие заявления.
— Что, волосы? А что не так? Нуна из салона сказала, что мне идёт.
— Потому что ты клиент. Конечно, она так скажет.
— Она ещё и номерок свой дала, сказала, чтобы я обязательно вернулся.
Что он хотел этим сказать — непонятно. Глядя на моё кислое лицо, Ли Джихун начал возиться пальцами в волосах и отвернулся.
— Айщ, ну вот, ты сказал — теперь я пиздец буду париться.
Ли Джихун уставился в окно как в зеркало и вдруг легонько толкнул меня в плечо.
— Эй. Может, мне перекраситься в чёрный, как у тебя? Раз уж лица у нас одинаково в синяках, может, путать начнут?
Он взглянул на мои волосы и заулыбался во весь рот, как ребёнок, полный озорства. Удивительно, ещё вчера он был в бешенстве, а сегодня шутит, будто мы хорошие друзья. В этой лёгкости не было ни тени неловкости, отчего я даже не успел почувствовать раздражение.
— Когда Пак Чхольсын снова появится, прикинься мной и подерись за меня, ага? А я вызову полицию. Голос только пиздец опущу и скажу: «Это Пак Чхольсын из Тхэанского техникума».
Дожили, даже про то, что произошло всего день назад, уже шутит. По-своему это было даже поразительно.
— Что? Нельзя? Только тебе так разрешено говорить?
Увидев, как я нахмурился, Ли Джихун усмехнулся и отвёл взгляд. Он повернул голову к окну, вертя её туда-сюда, и выражение его лица стало совершенно другим — уверенным, даже наглым.
— Эх, я ж и так не справляюсь с популярностью. Если стану ещё круче, замучаюсь. А ты как думаешь, справишься?
— Думаешь, сможешь каждое утро видеть такого красавчика и сердечком не тудумкнуть?
Чем больше я слушал, тем абсурднее всё становилось. Но даже после моего колючего ответа Ли Джихун продолжал глупо улыбаться. Не так натужно, как вчера перед Пак Чхольсыном, а по-настоящему, легко. Наверное, поэтому и я, сам того не заметив, рассмеялся. Когда я тихо хихикнул, Ли Джихун засиял так, будто добился своей цели. Я и не замечал раньше, что у него есть ямочка на правой щеке. Ниже глаз, но выше скулы — она появлялась только когда он искренне, широко улыбался.
Что же из этого настоящий Ли Джихун? Наверняка я не знал, но казалось, что вот этот ближе всего к реальному. Только что увиденная индейская ямочка, наверное, была первым оголённым куском, который он мне показал. В окне автобуса отражались двое, стоящие рядом. Он был всего на одну фалангу пальца выше меня. Посмотрев на аккуратно застёгнутые пуговицы его рубашки, что обычно на распашку, я понял: больше у него не будет новых замечаний и штрафных баллов. Ли Джихун наконец перестал бесцельно бродить по рельсам и запрыгнул на один из проходящих поездов.
Кан Ёнсу тоже каким-то чудом успел запрыгнуть в автобус. Проталкиваясь сквозь толпу, он, заметив помятое лицо Ли Джихуна, на миг замер, но тут же сделал вид, будто ничего не видел, и со всего маха шлёпнул его по плечу.
— Это ты водителю сказал, что я деревенский псих?
— И чё ты так весело отвечаешь, придурок ты долбанный?!
Ли Джихун спокойно стерпел первый удар, но на второй отдёрнул плечо. В этот момент автобус резко затормозил — тело Ли Джихуна навалилось на меня. Я по инерции чуть отшатнулся, а когда он, будто собираясь повиснуть на мне, перетёк ближе, я оттолкнул его. Тут же раздался сигнал остановки.
Один из учеников, бросив мимолётный взгляд на нас, шумную троицу, покачал головой и вышел из автобуса. Я кашлянул и отвернулся к окну. Через две недели нас ждали промежуточные экзамены, а ещё через неделю — школьная экскурсия. Апрель был уже совсем близко.
Стоило появиться в школе, как нас с Ли Джихуном тут же вызвали в учительскую. Один с синяком на щеке, другой весь в побоях — любопытные взгляды учителей буквально сыпались каждые три секунды. Лишь классный руководитель, который сразу посмотрел на нас с хмурым выражением, похоже, уже был в курсе произошедшего. Видимо, полиция действительно сделала свою работу. И всё равно, даже если предупредили заранее, классный вообще не спросил, что произошло. Вместо этого начал читать длинную и до боли банальную нотацию: мол, нельзя связываться с плохой компанией, мол, вы даже не представляете, насколько важен этот этап жизни. С виду отчитывал нас обоих, но взгляд всё время был прикован к Ли Джихуну.
Вряд ли Ли Джихун не заметил этого, но он даже не пытался возразить. Того лица, которым он обычно демонстрировал строптивость, больше не было. Он лишь послушно моргал, словно признавал — раз виноват, значит, заслуживает выговор. Даже кивал в конце каждого замечания. И, быть может, именно поэтому учитель, вдохновлённый показной покорностью, становился всё красноречивее. В какой-то момент вся учительская слушала только наш разговор.
Будто ставя финальную точку в театральной сценке, классный руководитель пафосно ткнул пальцем на волосы Ли Джихуна и повысил голос:
— И волосы, ты глянь! Я ведь в прошлый раз ясно сказал — должен быть аккуратный вид, нужно соответствовать школьным правилам, так…
В этот момент Ли Джихун быстро перебил, будто только и ждал возможности вставить слово:
— Я попросил папу купить краску, когда будет ехать домой с работы. Сегодня вечером перекрашусь.
Классный, моргая в растерянности, откашлялся и поспешил сменить тему. Его взгляд упал с ярко-жёлтых волос Ли Джихуна вниз — на форму. Хотя в целом вид был аккуратнее, чем последние месяцы, он был без школьного пиджака, только в межсезонном жилете. Судя по тому, как учитель мельком посмотрел на мой верх, я сразу понял, к чему он собирается прицепиться следующим.
Как и ожидалось, он слегка ткнул Ли Джихуна в плечо указкой.
— И куда ты свой школьный пиджак дел? Продал, чт…
— Постирал. От него пахло сигаретами.
На этот раз даже я не выдержал и повернул голову — нужно было убедиться, в своём ли уме парень, если позволяет себе так спокойно говорить подобные вещи прямо в учительской. Но стоило взглянуть на его невероятно послушное выражение лица, как меня покинули все силы. Он делает это нарочно. Теперь я уверен.
— Ученик ведь не должен так пахнуть. Верно?
Кстати говоря, Кан Ёнсу однажды, перелистывая манхву, говорил что-то вроде:
«В любом случае, сильно волноваться за него не нужно. Ты же знаешь, какой этот ублюдок упрямый. Если уж что вбил себе в голову — не остановишь. Он даже слушать никого не станет, так что просто жди, когда сам в себя придёт.»
Была причина, почему я вспомнил слова Кан Ёнсу, которыми он отмахнулся, мотая головой, будто от одной мысли об этом человеке передёргивало. Сейчас я в реальном времени наблюдал, насколько упёртым мог быть Ли Джихун, когда что-то по-настоящему для себя решил.
— Вот, мой телефон. Хотите забрать?
— …Кхм, хм. Нет. Можно же сразу у всех собрать, когда класс будет сдавать.
— Нет, пожалуйста, заберите сейчас. Всё равно мне со вчерашнего вечера одни оскорбления пишут, так что смотреть там не на что…
— Да. Типа «если ещё раз заявишь в полицию — убью» и всё такое… Было так страшно, я даже спать не мог. Если отдам телефон вам, вы ведь отнесёте его в полицию, правда? Тогда мне не нужно бояться, что кто-то придёт мстить, верно?
В итоге нравоучения закончились как-то скомканно: классный руководитель, сдвинув свои безободковые очки на кончик носа, серьёзно разглядывал ругательные сообщения, которые показал ему Ли Джихун. Ли Джихун действительно отдал телефон учителю. Причём добавил, что ему всё равно, вернут ли его обратно, лишь бы телефон обязательно передали в полицию. Я всё это время смотрел на него, будто он был из другой вселенной, и только когда мы вышли из учительской, наконец смог спросить:
— …Ты уверен, что можно было вот так просто?
— Телефон. Ты ведь просто так его отдал.
Несмотря на то, как закончилась вчерашняя история, мне всё равно было интересно: на что он полагается и откуда такой хладнокровный пофигизм? Ли Джихун, шагая впереди, лениво ответил:
— Ага. Всё равно я уже попросил папу купить мне новый.
Мне стало жалко его отца, который должен заехать не только за краской для волос, но ещё и за новым телефоном. И всё это из-за своего упрямого сына. Хотя… может, наоборот, это и есть признак того, что он наконец одумался? Я ещё не успел разобраться в своих мыслях, как Ли Джихун распахнул дверь класса.
До первого урока оставалось десять минут. В классе стоял настоящий хаос: все бегали, кричали, дразнили друг друга. Среди этого шума заместитель старосты Ю Хеын отчаянно пыталась навести порядок. Стоя у учительского стола, она размахивала бумагами в воздухе, но и голос, и жесты были слишком робкими, чтобы хоть кто-то воспринял её всерьёз.
— Ребята, минутку! Нужно выбрать по два человека, парней и девушек, для игры в пальягу [2]. Извините, но давайте хоть немного сосредоточимся, пожалуйста!
[2] Футбейсбол/кикбол — игра по правилам бейсбола, но вместо биты игроки бьют футбольный мяч ногой, как в футболе.
Её голос, который, казалось, был поднят на максимум, с лёгкостью тонул в грохоте шагов. Я вспомнил поручение классного руководителя: собрать заявки одноклассников на соревнования, которые должны состояться через месяц, и составить список участников. Наверное, из-за того, что меня забрали в учительскую, ей пришлось справляться одной. Надо помочь.
Но не успел я сделать шаг, как в классе вдруг воцарилась тишина.
Всё началось с того, что раздался крик со стороны парней, которые отодвинули парты и стулья в конце класса и играли футбольным мячом в чокку [3]. Кажется, его зовут Пак Донён. Он был из компании, что всегда болталась рядом с Ли Джихуном. Но в тот момент, когда класс мгновенно стих, почти все взгляды устремились не на Пак Донёна, а вперёд.
[3] Чокку — традиционный корейский спорт, напоминающий смесь футбола и волейбола. Играют через низкую сетку, мяч бьют ногами, головой или другими частями тела, кроме рук. Можете загуглить 족구.
Он стоял там, словно ничего не произошло, глядя на класс с наглой невозмутимостью. В руке у него остался только один тапок — другой он только что запустил.
— Так, внимание! Я записываюсь первым. Кто ещё хочет на пальягу?
Атмосфера резко поменялась. Парни, включая Пак Донёна, который только что злобно щурился, пытаясь понять, кто в него кинул тапок, сразу же растерялись, когда увидели, что это был Ли Джихун. Слишком грубо для шутки, но и слишком игриво для драки. В воздухе повисло напряжение, будто что-то вот-вот взорвётся, отчего даже остальные одноклассники затаили дыхание. Ю Хеын побледнела и посмотрела на меня, словно спрашивая глазами, что делать, но я остался на месте. Я верил Ли Джихуну.
— Ой, ну понесло опять придурка Ли Джихуна.
Первым нарушил молчание парень, что стоял, облокотившись на шкафчики позади Пак Донёна. Он же был тем, кто тогда стоял рядом с Ли Джихуном у мусоросжигателя. Судя по всему, он понимал, как заледенела атмосфера в классе, поэтому нарочно громко расхохотался. В этот момент стало ясно, почему в их компании именно с Ли Джихуном он был особенно близок.
— Да ну, это ж беспонт. Чё за пальягу вообще? В такие игры разве что девчонки играют.
Пак Донён тоже попытался насильно расслабить лицо и рассмеяться. Остальные, кто только что осторожно следил за реакцией, тоже начали хихикать и кидать в адрес Ли Джихуна лёгкие ругательства, чтобы разрядить обстановку. Будто все молча договорились: давайте спустим всё на тормозах.
Проблема была в том, что Ли Джихун, похоже, совершенно не собирался сглаживать ситуацию.
Парень, который только что смеялся, резко посерьёзнел, а Ли Джихун вежливо повторил:
— Сказал, что это пиздец убого. Такие вещи говорить.
Нельзя было не понять, что переспросил тот вовсе не потому, что не расслышал.
— Если у тебя руки-ноги есть, зачем вообще делить спорт на мужской и женский?
— Всё, забудь. Можешь не выходить. С таким настроем всё равно сольёшь. Ты даже бегать побоишься, вдруг реально перчик отвалится.
Тон был такой, будто он искренне презирал его. От неожиданной прямоты Ли Джихуна кто-то из соседних рядов даже зажал рот рукой. В ту же секунду лица ребят, стоявших позади, напряглись. Ли Джихун, который всего день назад ходил вместе с этими парнями, теперь в упор игнорировал их реакцию. А когда его взгляд пересёкся с моим, он буднично спросил:
— Эй, хочешь сыграть в пальягу?
Я посмотрел на Ли Джихуна, потом на парней позади него, и кивнул.
— Окей, тогда мы с тобой. Два парня на пальягу есть.
Даже в одном тапке Ли Джихун бодро скакал. Он подошёл к учительскому столу, где с растерянным лицом стояла Ю Хеын, и заговорил без всяких предисловий:
— Что вообще дают за первое место? Я просто никогда не участвовал.
— А… ну… точно не знаю, но, кажется, говорят, подарочный сертификат…
— Сертификат? Тысяч на пятьдесят?
— О. Тогда мы капец как должны выиграть.
Глаза Ли Джихуна загорелись. С неожиданным энтузиазмом он потянул к себе бумагу, которую держала Ю Хеын.
Расстояние между ними, стоящих у учительского стола, было совсем маленьким. Ю Хеын, кажется, осознавала это, потому неловко моргала, а щёки постепенно заливались румянцем. Но Ли Джихун, даже находясь так близко, вообще не обращал на это внимания и серьёзно продолжал задавать вопросы. Он ткнул пальцем в какой-то пункт на листке, будто целясь в мишень.
— Хочешь со мной в пару на бег в три ноги? Я быстро бегаю.
Я больше не смог сдерживаться и расхохотался. Кан Ёнсу был прав. Ли Джихун действительно упрямый ублюдок. Этот тип никогда не слушал других, просто мчался напролом в направлении, которое выбрал.
Безумство Ли Джихуна продолжалось весь день. Он наконец достал из своего шкафчика учебники, которые там пылились с самого начала семестра, и тут же опрыскал их одолженным у Ю Хеын Фебризом [4], будто это могло стереть последние месяцы игнорирования учёбы. Потом после уроков подошёл к учителю математики и всерьёз спросил, как он может осилить квадратные уравнения, если даже линейные не понимает. А на перемене, когда к нему подошли ребята с предложением пойти покурить, он заявил, что с сегодняшнего дня бросает.
[4] 페브리즈, Febreze, Фебриз — это популярная марка компании P&G освежителей воздуха и тканей.
— …Слышь, Ли Джихун. Ты совсем поехал? Я слышал, что ты вчера с Чхольсыном хёном сцепился, но… У тебя что, сдвиг по фазе? Мы тебя из жалости с собой таскали, когда ты бросил бейсбол и как тряпка слонялся… а теперь что…
— Ох, ага. Пиздец я жалкий, да? Я ж безнадёжный долбоёб, так что давай, выгнать меня — самое время.
— Ха. Выгнать? Ты что несёшь, идиот? Думаешь, можно просто вот так сказать и всё? Типа «я ушёл», и ты…
— А как тогда? Мне что, нужно сделать официальное заявление?
— Объявляю о своём выходе из группы, которая только и делает, что курит и без толку шляется по школе. Мне ебать как стыдно, что я был частью компании, творившей недопустимые для ученика вещи, и это останется позором на всю жизнь. Но я решил опомниться, прежде чем опозорюсь окончательно.
— Всё? Если тебе ещё что-то надо, говори быстро. Мне нужно решать линейные уравнения. Я пиздец занят.
Выражение лица парня, что стоял с открытым ртом и не мог вымолвить ни слова, было просто бесценным. Но Ли Джихун даже не посмотрел на него — тут же опустил голову и в завершение этого спектакля уткнулся в учебник математики за первый год средней школы, который взял на перемене у учителя.
Однако, пожалуй, самым безумным поступком была вовсе не эта сцена.
— …Я понимаю, что тебе было тяжело, но нельзя вот так просто всё бросать. Перестань капризничать и возвращайся.
— Мне кажется, сейчас именно вы, тренер, капризничаете. Я же ясно сказал, что не вернусь.
Я опустил взгляд на рюкзак Ли Джихуна, который держал в руках. Голос мужчины, пришедшего в класс после окончания занятий, пробудил в памяти эпизод, о котором уже почти забыл.
— Ли Джихун! Ты чё творишь, щенок? Почему не на месте?!
Ли Джихун, что стоял вплотную к забору и дожидался мяча, по первому окрику всё бросил и сломя голову побежал обратно. Но Ли Джихун, которого я видел сейчас, был совсем другим.
Вспоминая поведение Ли Джихуна, понимаю: тогда атмосфера явно не располагала вот так спокойно огрызаться. Но сейчас Ли Джихун был одинаково резким даже с тренером, который пришёл его уговаривать вернуться. Это сильно контрастировало с тем, как он вёл себя утром перед классным руководителем.
Каждый раз, когда Ли Джихун дерзил, мужчина на какое-то время замолкал. Казалось, он сдерживается. Я решил, что, наверное, Ли Джихун действительно талантлив настолько, что тренер готов всё стерпеть. Ведь не каждый взрослый способен смириться с тем, что его называют капризным. Особенно, если это говорит ученик, который намного младше его.
Но тренер был настойчив. Он был похож на человека, который ради большой цели готов отказаться даже от гордости. Это было видно хотя бы по тому, что он не уходил, несмотря на очевидное нежелание Ли Джихуна продолжать разговор.
— В этой школе нет никого, кто бросает мяч так, как ты.
— Ты ведь знаешь, что на следующей неделе будет общенациональный турнир. Туда приедет тренер из спортивного колледжа, куда ты хотел попасть. Это отличный шанс заявить о себе.
— Щенок, ты что, думаешь, я к каждому вот так прихожу, если он вдруг решил бросить? Мне и так времени на тренировки не хватает. Если ты сейчас же придёшь в себя и вернёшься к делу…
Впервые голос Ли Джихуна вышел за рамки монотонности. Вместо холодной отстранённости в нём мгновенно вспыхнула ярость.
— Зачем вы даже маме позвонили, чтобы убедить отправить меня на те сборы?
— Я ведь говорил, что если вы позволите мне пропустить эти тренировки, я буду работать вдвое усерднее. Я не говорил, что совсем брошу. Просто просил дать мне время, пока у мамы не стабилизируется давление. Я вас просил. Нет, я умолял.
— Вы сами сказали, что никто не бросает мяч так, как я.
— Конечно. Я же приходил в школу раньше всех и бросал мяч полчаса до начала уроков. Знаете почему? Я боялся, что если хоть раз ошибусь, вы всё свалите на мою больную маму. Зная это, вы хоть раз пришли на стадион в ту рань, когда я там один кидал мяч? Хоть раз?
Тренер молчал. Ли Джихун горько усмехнулся, будто заранее знал, что ответа не будет, и потому даже не удивился.
— Если нет никого, кто бросает мяч, как я… тогда вы не должны были так со мной поступать.
— Я… почему я вообще начал играть в бейсбол?
— Потому что мама и папа радовались, когда я хорошо играл. Хотелось хоть иногда видеть их улыбки… Ради этого я и бросал мяч.
— …Джихун, я понимаю, что ты чувствуешь. Правда понимаю…
— Понимаете? В день, когда вы не смогли сдержать собственную жадность, моя мама умерла. Вы это понимаете?
— Это ведь была даже не настоящая игра, всего лишь тренировочный матч во время сборов. Что в нём, блять, было такого важного? Когда папа позвонил вам и сказал, что мама в плохом состоянии, если бы хотя бы вы мне об этом сказали! Хоть слово! Я бы тоже не довёл всё до такого.
Голос, полный гнева, постепенно затих. Прислушиваясь к прерывистому дыханию Ли Джихуна, я то сжимал, то разжимал лямку его рюкзака. Я всерьёз задумался: может, стоит кого-то позвать и остановить этот разговор. По одному дыханию было понятно, насколько ему тяжко.
Но Ли Джихун быстро успокоился. Даже несмотря на дверь, что разделяла нас, я мог видеть, что и его лицо тоже было абсолютно холодным.
— Вы сами создали эту ситуацию, так что больше не приходите ко мне.
— Те, кем ты восхищаешься, кого показывают по телевизору, у кого имя на слуху. Если копнуть глубже, у каждого за спиной есть такая история. Ты правда думаешь, что они всё бросали, когда было тяжело? Они не сдавались, поэтому и добились успеха.
— Мне всё равно. Если успех возможен только такой ценой, я не хочу.
— Тогда что ты собираешься делать? Ты всю жизнь только и делал, что играл в бейсбол!
— Если я буду стараться так же, как в бейсболе, я добьюсь чего угодно.
Будто давая понять, что разговор окончен, Ли Джихун распахнул дверь. Коридор, опустевший после окончания уроков, был совершенно тих. Увидев меня, стоящего с его рюкзаком в руках, Ли Джихун не удивился. Наоборот, спокойно протянул руку, прося его вернуть.
Как и ожидалось, лицо было совершенно спокойным. В щели приоткрытой двери я увидел тренера — тот с усталым, растерянным выражением вытирал лицо ладонями. Я отвёл взгляд и молча протянул Ли Джихуну рюкзак.
Ли Джихун, закинув его на одно плечо, подал знак глазами в сторону автобусной остановки. Поняв, что он зовёт идти вместе, я пошёл за ним.
Весь путь в автобусе Ли Джихун молчал. Он выглядел уставшим, и казалось, что совсем не хочет ни с кем говорить. Хотя лицо почти не изменилось с утра — разве что припухлость немного спала — я всё равно то и дело бросал на него осторожные взгляды. Мысль, что нужно что-то сказать, как-то его поддержать, не покидала меня. Но я не имел ни малейшего понятия, с чего начать.
Тренер — настоящий мусор. Ты молодец.
Но ты правда готов бросить бейсбол?
Ни одна из этих фраз не казалась уместной, чтобы неосмотрительно сказать их другому человеку. Я колебался, не зная, с чего начать, но в итоге так и не произнёс ни слова. Пришлось просто выйти на своей остановке.
Может, в такие моменты и правда лучше просто оставить человека наедине с собой. Я слегка хлопнул Ли Джихуна по плечу, как бы прощаясь. Это означало хорошо добраться домой.
— Эй. Хочешь зайти ко мне, поесть рамен?
Я обернулся на его голос — лицо было таким же, как и раньше, но всё казалось каким-то непривычным и неловким. Мы с Ли Джихуном всегда расходились у остановки, ведь шли домой разными переулками. Это и было причиной, почему обычно прощались именно здесь. Я посмотрел на переулок за его спиной и кивнул. Почему-то казалось, что сегодня стоит пойти вместе с ним. К тому же дедушка должен вернуться не скоро, а я как раз начинал чувствовать голод.
Это был мой первый визит к Ли Джихуну домой. Увидев, как я застеснялся на пороге, он недовольно бросил: «Чего встал? Заходи уже», — и, не дождавшись, схватил за ручку моего рюкзака и буквально втащил внутрь. В следующую секунду я уже сидел в его гостиной. Дом был современнее дедушкиного, напоминал квартиру, в которой я жил раньше. Чистый, аккуратно убранный. Я осмотрелся и повернул голову. Человек, что так равнодушно усадил меня на диван, исчез на кухне. Спина Ли Джихуна, наполовину скрытая обеденным столом, двигалась быстро. Видимо, варил рамен.
Я ещё какое-то время посидел, а потом громко спросил в сторону кухни:
— На работе. Если в будний день сидеть дома, как тогда взрослому деньги зарабатывать?
Элементарный ответ заставил меня почувствовать себя ещё глупее. В самом деле, на часах было три часа дня — конечно, отец должен быть на работе. Вскоре Ли Джихун подошёл, держа кастрюлю за обе ручки. Ногой отодвинул в сторону раскиданные по полу газеты и быстро зачитал:
— Эй-эй. Подложку подставь. Бегом.
Как он и велел, я взял подставку под горячее, лежавшую рядом, и положил её на стол. Ли Джихун поставил на него алюминиевую кастрюлю с раменом, а затем снова скрылся на кухне. Вернулся с двумя парами ложек и палочек.
Я принял великодушно протянутую крышку от кастрюли и, опустив голову, некоторое время просто наблюдал, как он ест. Точнее, на пространство за его спиной, что называлось его домом. Ли Джихун говорил, что родился и вырос здесь. И это было видно — в доме повсюду были его следы. Стоило немного повернуть голову, как взгляд натыкался на старое фото, где ребёнок в добоке для тхэквондо делал какой-то нелепый удар ногой. Были другие снимки, по которым трудно догадаться, в каком именно месте они сделаны, и много фотографий, где они втроём улыбались.
У меня в Сеуле тоже была гостиная, но в ней всегда было пусто. Родители работали с утра до ночи и терпеть не могли находиться друг с другом в одном пространстве. Так что чаще всего я сидел там один. Сам варил себе рамен, делал домашку, играл. Ли Джихун, наверное, тоже. Как он сам сказал, чтобы содержать таких, как мы, взрослым приходилось много работать. Они уходили зарабатывать деньги, а значит не могли быть всегда рядом.
Но между мной и Ли Джихуном всё же была разница: мне никогда не приходило в голову позвать в свою квартиру друга. Боялся, что одиночество будет слишком заметным. Покинутость, которую можно скрывать, пока ты один, внезапно вылезает наружу в самых неожиданных местах, когда рядом есть кто-то ещё. Я не мог вынести мысли, что кто-то из друзей увидит следы этой пустоты. К тому же даже если они ненадолго заполнят её своим присутствием, она вернётся сразу же, как только они уйдут. И с этим почему-то было особенно трудно смириться.
После того, как он долго шумно всасывал лапшу, Ли Джихун поднял только глаза и спросил, будто не мог понять, почему я просто сижу перед свежесваренным раменом и не ем. Он посмотрел на кастрюлю, потом на меня, и вдруг будто наконец-то догадался о причине.
— Ты что, не любишь, когда бульона много?
Я непроизвольно хмыкнул. Даже не зная, почему я засмеялся, Ли Джихун продолжил, стуча ложкой о край кастрюли, наставляя как взрослый:
— Ешь давай, придурок. Говорят, натрий вреден в больших количествах. Нужно привыкать к пресной еде.
Но не взрослый ведь. Впервые слышал, чтобы кто-то в нашем возрасте думал о натрии. Ответ вырвался у меня почти автоматически, но Ли Джихун почему-то надолго замолчал. Только когда наши взгляды встретились, он поспешно стёр странное выражение с лица и уткнулся вниз, опустив голову.
Я закрыл рот. Ли Джихун, прекрасно понимая, какой тяжёлой стала атмосфера, не оборвал тему — наоборот, продолжил:
— Она всегда ворчала и варила рамен таким пресным, что в детстве мне не нравилось, когда мама готовила его. Просил, чтобы папа вместо неё готовил.
Даже говоря такие вещи, Ли Джихун не плакал, а улыбался. Я перевёл взгляд с него на фотографию женщины, стоявшую на телевизоре. Женщина на снимке широко улыбалась — улыбка была удивительно похожа на улыбку Ли Джихуна. Возможно, его повседневные вспышки дурашливости он унаследовал от неё. Я почувствовал, что в этом доме память о ней никогда не сотрётся. Наверное, это отразилось на моём лице, потому что Ли Джихун вдруг легонько пнул меня по бедру. Он улыбнулся, стараясь разрядить атмосферу, и сказал:
— Вообще-то именно поэтому я тебя и позвал. Тебе потом ещё делами заниматься, вот я и позаботился. Так что не болтай, а просто жри, придурок.
Ли Джихун не стал объяснять подробнее, а я не стал спрашивать. Просто начал есть рамен, что он приготовил. Он действительно был пресный. Тем не менее, он был вкуснее любого рамена, который я варил себе в Сеуле, вымеряя воду до миллилитра стаканчиком. Этого было достаточно и для Ли Джихуна, и для меня.
Как только мы доели, Ли Джихун велел мне выйти на двор. Сказал, что принесёт кое-что, и чтобы я подождал немного. Прошло всего несколько минут, и Ли Джихун снова появился, неся в руках большую коробку. Из неё торчало тонкое одеяло, а сверху были аккуратно сложены разные вещи.
Как только я задал вопрос, Ли Джихун замер, потом медленно опустил коробку на землю. Вместо того чтобы заглянуть внутрь, я продолжал смотреть прямо на него, ожидая ответа. Он сделал глубокий вдох и спокойно, даже необычно для себя спокойно, произнёс:
Всё сразу стало понятно. Я замолчал вместе с ним, но вскоре осторожно спросил:
— …Обычно после похорон всё сразу сжигают, разве нет?
— Я их спрятал. Боялся, что папа всё сожжёт.
— …Теперь сожгу. Чтобы мама могла спокойно уйти.
Похоже, я начал догадываться, зачем Ли Джихун позвал именно меня. История, которую он понемногу выдавал, скорее всего, была именно той грустью, которой не делятся с самыми близкими. Ни Кан Ёнсу, ни отец не подходили для этого — для него они были слишком вовлечёнными в жизнь, чтобы можно было перед ними так просто обнажить чувства. Вспомнив рассказ о том, как Кан Ёнсу на похоронах матери Ли Джихуна плакал сильнее самого Ли Джихуна, всё стало окончательно ясно. Глядя на его бледные пальцы ног, выглядывавшие из шлёпанцев, я медленно кивнул.
Ли Джихун долго смотрел на коробку, а потом еле заметно, почти невидимо для постороннего взгляда, кивнул.
На побережье часто скапливались кучи мусора. Что-то выносило само море, что-то выбрасывали люди из деревни. От Кан Ёнсу я слышал, что иногда местные собираются группами и по очереди убирают пляж. Собранный мусор обычно увозили мусоровозы, но иногда деревенские сами жгли его в старых железных бочках, подкидывая туда щепки и ветки как растопку. Вспоминая один такой вечер, когда ходил сюда с дедом, я наблюдал, как Ли Джихун, остановившись у такой бочки, один за другим берёт вещи из коробки и складывает внутрь. Даже с потухшими глазами он ни секунды не колебался. Казалось, он намерен сжечь всё, чтобы одним махом покончить с воспоминаниями и отпустить её. Словно верил, что если сделать это быстро, сможет избавиться от тоски раз и навсегда.
Через несколько минут все вещи, которые Ли Джихун когда-то не решался сжечь и даже прятал, оказались в бочке. Когда класть было больше нечего, Ли Джихун всё равно продолжал вглядываться внутрь, будто проверял, не осталось ли там ещё что-то. В этот момент я вдруг кое о чём вспомнил. Я сделал шаг и мягко похлопал его по спине. Когда он обернулся, я быстро сказал:
— Не поджигай пока. Подожди немного.
— Просто подожди. Я скоро вернусь. Очень скоро, так что ничего не делай, хорошо?
Ли Джихун нахмурился, явно не понимая, что происходит. Только когда я уже почти выбежал с пляжа, он крикнул мне вслед: «Эй!» Но я сделал вид, что не слышу. Бежал без остановки, пока не сбилось дыхание и не добрался до дома, карабкаясь по крутому склону. Дедушки дома не было. Это даже к лучшему — никто не мог меня остановить, когда я, не снимая обуви, пересёк веранду и бросился в комнату. Я принялся рыться в вещах. Вскоре нашёл то, что искал: маленькую коробку внутри чемодана, спрятанного на верхней полке шкафа.
Это был подарок на мой пятнадцатый день рождения. Подарок от мамы, который я никогда не хотел, не просил и не открывал с тех пор.
Сжимая подарок в руке, я снова побежал на пляж. К счастью, Ли Джихун, хоть и с растерянным выражением лица, всё ещё стоял на месте, не посмев ослушаться. Едва завидев меня, он уже собирался что-то сказать, но, увидев, что у меня в руках, тут же померк.
Я медленно подошёл к Ли Джихуну. Затем поднял камеру, что держал в руках, и начал фотографировать всё, что было внутри бочки. Я перебирал вещи одну за другой, снимая каждую по очереди. И только когда закончил, отошёл за бочку.
Ли Джихун посмотрел на меня, ничего не сказав. Только спустя какое-то время он взял спичку, чиркнул и бросил в бочку. Огонь вспыхнул сразу — из-за состава тканей схватился мгновенно. Глядя на бушующее пламя, Ли Джихун вдруг пошатнулся и сел прямо на землю. Я молча опустился рядом. Небо уже краснело от заката. Чтобы внутри всё сгорело дотла, понадобилось больше часа. Всё это время мы не проронили ни слова. Расстояние между нами было совсем маленьким — стоило протянуть руку, и можно коснуться. Но мы не двигались. Просто… вместе выстояли. И я был благодарен за то, что мог утешить его своим молчаливым присутствием.
Спустя некоторое время, в один из выходных, когда я вернулся утром из города и протянул Ли Джихуну отпечатанные фотографии, он лишь уставился на них, не в силах что-то произнести. Смотрел долго. А потом вместо того, чтобы взять снимки, шагнул вперёд и обнял меня. Даже когда фотографии смялись между нашими телами, Ли Джихун не обратил на это внимания. Он просто уткнулся горячими, влажными глазами мне в плечо и стал тереться. И тогда же навзрыд заплакал.
В тот момент я понял, что стал частью его замкнутого мира. Потому что этот мальчишка мог смеяться и шутить с кем угодно, но никогда никого не обнимал.