Пять на пять. Глава 3.1
0х1
Это случилось вскоре после начала каникул. На улице стояла глубокая ночь, но снаружи было как-то странно шумно. Я открыл дверь комнаты и сразу же столкнулся взглядом с дедушкой, который в тот момент выходил с противоположной стороны. Его обычно суровое лицо сейчас было пугающе бледным. Если бы не плотно сжатые губы, я бы подумал, что с ним что-то случилось.
Дед обернулся ко мне. Он был в уличной одежде. Настенные часы с кукушкой в гостиной показывали, что сейчас всего два часа ночи.
Я протёр глаза. С опозданием переведя взгляд во двор, заметил, что там группой стоят несколько деревенских жителей — тех, чьи лица я раньше мельком уже видел, когда проходил мимо.
Дедушка долго молча смотрел на меня, словно решал, можно ли вообще мне говорить.
Кто-то во дворе окликнул дедушку, и его взгляд тут же оборвался. Больше он не колебался.
Это было всё, что он сказал. Стоило ему сойти по ступенькам во двор, люди сразу обступили его. Женщина, подойдя ближе к деду, зажала рот платком и громко разрыдалась. Незнакомый мне мужчина, стоявший рядом и обнимавший её за плечи, выглядел не менее подавленным. Даже в темноте было видно, как покраснели лица у собравшихся, будто они уже плакали или вот-вот собирались. Я понял, что что-то случилось. Все, кого я видел во дворе, включая дедушку, были одеты в чёрное. Словно собирались на похороны.
Раздался скрип старых ржавых ворот. Я подумал, что, может, дедушка уже вернулся, и, отодвинув низкий столик, быстро вскочил на ноги. После того, что я увидел ночью, было тяжело сосредоточиться на учёбе, так что мысль, что это он, даже обрадовала.
Однако стоило мне выйти во двор, как передо мной предстала совсем не та картина, которую я ожидал. Человек, который нерешительно открыл ворота и вошёл, оказался не дедушкой, а школьным другом, которого я впервые увидел с начала каникул.
Именно из-за этого вопроса Кан Ёнсу не выдержал и сразу расплакался.
— Мама… кхых… сказала, что твой дедушка всё ещё в похоронном зале, и ты, ымг, наверное, не ел ничего… хнык… и вот… это…
— …Хорошо. Я понял, не говори больше.
Только тогда Кан Ёнсу замолчал. Кажется, он и сам уже вымотался и не мог говорить. Я отвёл взгляд от его раскрасневшегося в пятна лица и взял в руки палочки. Даже несмотря на слёзы, Кан Ёнсу аккуратно достал из контейнеров еду и разложил всё на стол. Пришлось есть.
Он сказал, что это его мама специально приготовила для меня, зная, что останусь один. Я старательно ел, чтобы хоть так отблагодарить её за заботу. Всё то время, пока я ел, Кан Ёнсу сидел рядом, спрятав лицо в коленях, и молчал. Это был совсем не тот парнишка, которого я знал — не тот, кто всегда без умолку болтал всю дорогу от школы до деревни, хоть она и была всего в двадцати минутах на автобусе. Я вспомнил людей, которых видел сегодня ранним утром во дворе. И слова, только что прозвучавшие из уст Кан Ёнсу — «похоронный зал».
Кто-то ночью умер. Наверняка это был кто-то, кого знали и дедушка, и Кан Ёнсу. Я жил здесь меньше месяца, но вдруг подумал: а вдруг это был кто-то, с кем уже сталкивался, пусть даже случайно? Эта мысль заставила меня притихнуть. Я долго подбирал слова, прежде чем встретиться взглядом с Кан Ёнсу
Кан Ёнсу медленно поднял голову. Я замешкался, потом тихо добавил:
— Кажется, ты ведь тоже знал этого человека…
Меня туда не взяли, потому что я, скорее всего, вообще не знал покойного — так решил дедушка. Но Кан Ёнсу, который всё утро проливает слёзы и при этом сидит не там, а рядом со мной, вызывал естественное любопытство. Кан Ёнсу моргнул, словно пытаясь переварить мой вопрос. Стоило ему сделать это всего один раз, и глаза тут же наполнились слезами. У меня ёкнуло сердце, и я поспешно заговорил:
— Если тебе тяжело говорить, не надо. Я просто… хотел понять. Прости. Я зря спросил. Извини. Пожалуйста, не плачь.
Я в панике замахал руками, потом схватил салфетки и протянул их ему, но Кан Ёнсу продолжал плакать, точно получил молчаливое разрешение на слёзы и теперь не собирался сдерживаться. Его плач вызывал острое чувство вины, будто я неосторожно ткнул в рану своим бестактным вопросом. Каждый раз, когда по его круглым щекам стекали слёзы, я чувствовал себя так, словно получал выговор.
Только спустя минут десять Кан Ёнсу начал успокаиваться. Он прижал салфетку к глазам, которые так опухли, что за веками почти не было видно зрачков. С трудом, сдерживая новый приступ рыданий, он всё же заговорил:
— Мама сказала мне… что если я начну так плакать там, то… кхы… Ли Джихуну будет ещё хуже. Сказала, сначала прийти в себя, потом приходить…
Ли Джихун? Имя, прозвучавшее слишком внезапно, заставило меня замереть. Но Кан Ёнсу этого не заметил и снова расплакался.
— Что же делать… я уже скучаю по тёте…
Когда я увидел, как он снова распахнул рот и навзрыд разрыдался, сердце рухнуло вниз. Только что услышанная информация ворочалась в голове и никак не укладывалась. Женщина, которую Кан Ёнсу называл тётей, имела какое-то отношение к Ли Джихуну. Понять, что речь шла о маме Ли Джихуна, было делом мгновений.
Я больше не смог задать ни одного вопроса. Я даже никогда не встречал эту женщину, но стоило лишь осознать, что она — семья мальчишки, с которым я пару раз перекинулся фразами, как сердце погрузилось в бездонную тьму.
Как только торжественная линейка по случаю начала нового семестра закончилась, меня вызвали в учительскую. Классный руководитель третьего класса, в отличие от руководителя второго, казался очень заинтересованным в оценках учеников. Впрочем, это было неудивительно. Учителя в моей прежней школе в Сеуле были ещё строже. Уже со второго года средней школы они не упускали случая напоминать, что если хочешь поступить в хороший университет, нужно прямо сейчас начать учиться как старшеклассник. Даже если давление здесь ощущалось немного слабее, полностью от него не избавлялся никто — уж точно не в корейской системе подготовки к поступлению.
Достаточно взглянуть хотя бы на то, что из-за самых высоких оценок в классе мне и ещё одной девочке без всяких выборов назначили роли старосты и заместителя. Я краем глаза посмотрел на девочку, стоявшую рядом со мной с не менее смущённым выражением, и снова перевёл взгляд на учителя.
— Сонук, ты ведь, говорят, в своей прошлой школе в Сеуле был первым в рейтинге, да?
Похоже, это было для девочки новостью — я почувствовал, как с боку на меня уставился любопытный взгляд. Я опустил глаза и нехотя кивнул.
— Ну, глядишь, может и у нас в классе теперь свой отличник на весь выпуск будет, — с широкой улыбкой сказал классный руководитель, похлопав меня по спине. — Давайте постараемся. Наши староста и зам, я многого от вас жду, ага?
Так и закончилась наша максимально неловкая беседа, после которой я вернулся в класс. Учитель вручил мне стопку распечаток, чтобы я раздал их одноклассникам. Я положил их на учительский стол и окинул класс взглядом. Как и следовало ожидать, незнакомых лиц было больше, чем знакомых. Если бы я попал в один класс с Кан Ёнсу, возможно, было бы чуть проще, но тут же проглотил эту бесполезную мысль вместе со вздохом.
Тем не менее, кажется, спонтанное заявление учителя утром о том, что я — новый староста, дало какой-то эффект: стоило встать у доски, как на мне тут же сосредоточились взгляды. Я обвёл класс глазами и медленно начал говорить:
— Минутку внимания. Учитель просил кое-что передать.
Как только я заговорил, класс затих. Всё равно их внимания хватит от силы на минуту. Я напомнил себе урок, который оставили мне прошлые годы в роли старосты, и поднял в воздух один из листков так, чтобы все могли его увидеть.
— Это анкета по профориентации. Учитель сказал, что будет использовать её, когда будем обсуждать поступление в старшую школу, так что заполняйте вместе с родителями. Сдать надо до этой пятницы, имейте в виду. По одному от каждого ряда выйдите, возьмите стопку и передайте назад.
Когда я упомянул, что это связано с поступлением в старшую школу, в классе воцарилась тишина, но уже через мгновение всё снова загудело. Тем не менее, ученики, сидевшие на первых партах, без лишних слов встали, подошли за листами и стали раздавать их, так что поводов для беспокойства не было. Я кивнул стоявшей рядом Ю Хеын, мол, всё нормально.
Раздался звук открывающейся двери, и голову повернул не только я. Шумный класс снова вмиг затих. Даже те, кто вполголоса обсуждал анкеты, умолкли.
Вошёл человек, чей облик среди всех этих незнакомых лиц оказался единственным знакомым. И всё же мне пришлось смотреть на него так, будто вижу его впервые. Возможно, потому что на нём впервые не было бейсбольной формы.
Впервые я видел, чтобы он выглядел так вызывающе. Хотя наши взгляды на миг пересеклись, Ли Джихун тут же отвернулся, будто вообще меня не заметил. Несмотря на то, что опоздал почти на весь день, он спокойно зашёл через переднюю дверь и прошёл к задней парте с такой наглой уверенностью, будто всё происходящее не имело к нему никакого отношения.
Ребята, сгрудившиеся у задних парт, радостно вскрикнули, встречая Ли Джихуна. В отличие от большинства, кто хоть как-то воспринял всерьёз анкету по профориентации, эти уже начали складывать из неё бумажные самолётики. Я отвернулся, когда увидел, как Ли Джихун, небрежно хлопнув одного по плечу, сел на край парты.
С тех пор как я стал немного лучше ориентироваться в деревне, дедушка начал поручать мне мелкие дела — чаще всего нужно было отнести что-то в деревенский центр или передать кому-нибудь сообщение. В тот день мне велели отнести две бутылки рыбного соуса женщинам, которые в местном клубе готовили кимчи.
— Да у него, ты подумай, что на душе-то творится. Он же не хотел ехать на этот тренировочный сбор, всё уговаривал остаться с матерью — боялся, что с ней что-то может случиться. А его силком увезли, как быка на верёвке. И вот, как назло, всё именно тогда и случилось.
— Ты что, думаешь, тренировки в бейсбольной команде — это дело по желанию? Никто там поблажек не делает.
— Эх, я как увидела ребёнка в похоронном зале, будто сердце на куски разлетелось…
— Да уж, а кто там не так? С виду взрослый, а как зарыдал, в обморок чуть не упал, ну точно ребёнок. Эх, совсем ведь ещё малыш… А она… так рано ушла.
— Что толку теперь такие вещи говорить? Ушла ведь. Да и разве сама захотела? Просто вдруг упала, долго болела и всё.
— Да я ж не в упрёк, просто до сих пор не верится. Сидишь вот так, и кажется, что Джихунова мама вот-вот войдёт во двор и окликнет: «Хённим!»
Слова, услышанные у ворот деревенского центра, прилипли ко мне и не отпускали всю дорогу домой.
— Ага. Тренер уговаривал его, как мог — всё впустую. Он жёстко сказал, что не будет больше.
Каникулы закончились. Ли Джихун ушёл из бейсбольной команды.
Я даже не знал его по-настоящему, и всё же… Тот Ли Джихун, каким я его знал, исчез.
Ли Джихун, говорят… этот Ли Джихун… Джихун…
Хотя мы учились в одном классе, обо всём, что касалось Ли Джихуна, я чаще слышал от других, чем видел сам. На переменах он куда-то исчезал, а после школы его просто невозможно было найти. Такие новости быстро расползались по школе и всегда были в центре внимания.
То ли потому, что Ли Джихун бросил бейсбол. То ли потому, что стал общаться с сомнительными типами. То ли потому, что отрастил волосы и стал ещё больше походить на уличного хулигана — слонялся туда-сюда, встречаясь с кем попало. Каждая из этих причин по отдельности ничего бы не значила, но вместе сработали как катализатор.
Говорили, что он якшается с каким-то старшеклассником и ходит с ним на разборки. Что встречается с какой-то старшеклассницей. Разные слухи, без единого подтверждённого источника, сходились в одну координату. И эта точка точно не находилась в положительной плоскости. Ли Джихун сошёл с поезда под названием «бейсбольная карьера» и не пересел ни на какой другой — он просто пошёл пешком вдоль рельс. Это было намеренное нарушение курса.
— Просто оставьте его в покое.
Кан Ёнсу нахмурился. Обычно я видел, как он улыбается, но, оказывается, умеет и так. Его раздражённый тон, непривычный для него, звучал с какой-то колкостью, будто уже устал от этой темы, пройдя через неё сотню раз. Поймав мой взгляд, Кан Ёнсу поспешно вернул на лицо нейтральное выражение и принялся листать манхву, которую читал.
— Этот ублюдок сейчас вообще не в том состоянии, чтобы хоть кого-то слушать.
— Мама говорит, он сам не знает, что с собой делать, вот и ведёт себя назло всем. Тётя…
Кан Ёнсу замолчал на полуслове и тихо шмыгнул носом. Этим невольным жестом он пытался ненавязчиво дать понять: если даже он сам не смог забыть человека за эти три месяца, то как Ли Джихун сможет?
— Короче… бросил бейсбол, всё навалилось, в голове каша. Но долго это не продлится. Дядя рядом, он поддержит. Надо просто дать ему немного времени, он сам вернётся.
Кан Ёнсу и Ли Джихун дружили с рождения. Они оба выросли в этой деревне, рядом — с пелёнок. Он знал Ли Джихуна дольше всех и, пожалуй, лучше всех, поэтому его словам можно было верить. А его молчаливое упрямство, за которым чувствовалась океанская широта души, скорее всего, означало, что он уже сделал для друга всё, что мог. Я больше ничего не сказал и просто закрыл рот. В конце концов, я и не имел права говорить больше. По правде говоря, меня с Ли Джихуном связывало разве что то, что мы утром ездили в одном автобусе. И даже это со временем сошло на нет — Ли Джихун всё чаще опаздывал, и я уже даже не помнил, когда в последний раз видел его лицо.
Иногда, глядя из окна класса на школьный двор, я замечал Ли Джихуна среди опоздавших учеников. Хотя он стоял вместе с другими ребятами, словно сговорившимися выпустить футболки из-под формы и получавшими за это наказание, взгляд почему-то всё равно вновь останавливался именно на Ли Джихуне. Может, потому что он был в бейсбольной команде и привычен к физическим нагрузкам, наказание казалось ему ерундой — в то время как другие или огрызались учителю, или просто отказывались подчиняться, Ли Джихун молча бегал по кругу, сохраняя ровный темп. В его движениях чувствовалось намерение. Будто нарушения правил были не срывом, а частью собственного чётко рассчитанного плана.
Наверное, поэтому это зрелище меня раздражало. Будто он хотел, чтобы его заметили.
— Говорят, у тебя уже на грани по штрафным баллам. Если так дальше пойдёт, это может повлиять на твою характеристику от школы.
Именно поэтому я решил сказать это Ли Джихуну на автобусной остановке, когда он появился, зевая во весь рот. Я узнал об этом случайно — пошёл в учительскую по поручению классного и услышал краем уха, как учителя обсуждали. Сам Ли Джихун, естественно, ничего знать об этом не мог — такие разговоры в учительской редко доходят до учеников. Услышав мои слова, Ли Джихун поморщился, нахмурив лоб. Но даже тогда он не взглянул на меня. Его пальцы быстро бегали по клавишам — то ли он играл, то ли переписывался с кем-то.
Короткий ответ прозвучал безразлично, но чувствовалась насмешка, словно спрашивал: а ты вообще кто такой, чтобы меня учить? Меня словно пронзило, и я замолчал. Только тогда Ли Джихун поднял взгляд. Но и это длилось не больше секунды — он тут же отвернулся, снова погружаясь в телефон. Этот холодный жест быстро охладил и моё желание говорить дальше.
Тот Ли Джихун, который когда-то сам сообщил мне расписание автобусов, и этот — казалось, два разных человека. Я осознал это с небольшой задержкой.
Автобус, который сегодня пришёл на две минуты позже обычного, подарил мне лишний шанс поговорить с ним. Но, глядя на то, как он приближается, я понял: я сделал всё, что мог. Возможно, сейчас самое время, когда нужно просто перестать вмешиваться. Как будто именно этого от меня и ждали.
В тот день Ли Джихун снова наматывал круги по стадиону, на этот раз за нарушение школьных правил относительно причёски. Я ещё утром подумал, что он сегодня выглядит особенно неряшливо, и вот, похоже, дело было в его волосах — он выкрасил их в жёлтый цвет. Прическа, типичная для тех, кого сразу клеймят хулиганами. Я проследил, как эта жёлтая голова дважды обежала стадион, а затем убрал подбородок с руки и опустил взгляд в задачник по математике.