Партнёр на полную ставку. Часть 2. Глава 2.5
Говори что хочешь, но я не буду извиняться перед этим человеком. И то, с какой радикальностью ты сейчас действуешь, меня правда разочаровывает.
Я твой младший брат, я твоя семья. Но если ты так просто заговорил о разрыве только потому, что я высказал то, что считаю правильным, — значит, ошибаешься именно ты. И за это, как мне кажется, ты должен как минимум извиниться.
Ты собираешься бросить всю семью?
Явстречалидиотовкоторыесходятсумапоженщинамночтобытактерятьрассудокиззамужчинывижувпервыеиточтоэтомойбратразочаровываетменябольшевсегояправдалюбилиуважалтебянеужелисоюнгоннасамомделевоттакой?
Эй бь'лять думаешь еси ты старший брат то тебе всё можно? Пос леэтого ты всё ещ мо й брат? Как может измнится кровная связь? Как братья могттак прост статьчужми?
Прости. Вчера я немного перебрал. В любом случае буду ждать твоего ответа. Если не напишешь до завтра, я постараюсь серьёзно обдумать твои слова и принять их.
Хён не отвечал уже больше недели. Он не то чтобы игнорировал сообщения —читал их, но оставлял без ответа. Поначалу это раздражало: как человек, который всё прекрасно понимает, может так бездушно себя вести? Но со временем злость поблекла, уступив место смутной тревоге, усилившемуся чувству предательства и надежде, с которой он так и не смог расстаться. После каждого занятия он по привычке проверял телефон — вдруг ответ всё-таки пришёл.
— Со Юн Чхан. До каких пор я должен разгребать последствия твоих эмоций?
…Неужели хён настолько разозлился? Да, мягкостью он никогда не славился, но прежде с ним так не обходился.
— Иди и извинись перед Кю Хо. Как ты нас воспринимаешь — меня больше не волнует. Дружить с ним? Даже иллюзий не питаю. Но это уже явный перебор. Есть вещи, которые можно говорить, и есть такие, которые нельзя. Ты уже не в том возрасте, чтобы этого не понимать.
Но извиниться? Сейчас извиняться должен не он, а Юн Гон. Это ведь Юн Гон стал источником разлада в семье, променяв родителей, брата и сестру на мужчину. Следовательно, ответственность лежит на нём. Если кому и стоит первым склонить голову и сделать шаг навстречу, то только Юн Гону — никак не наоборот. Нельзя так просто позволить брату безвозвратно утвердиться на пути гомосексуальности.
«Юн Чхан. У меня есть человек, с которым я встречаюсь. Всё серьёзно».
С какого-то момента всё пошло наперекосяк. Если оглянуться назад, кажется, истоки уходят в те годы, когда они были чуть моложе — к тому самому вечеру, когда Юн Гон без всякой видимой причины сделал это признание. В университете он вроде бы несколько раз менял девушек, но ни одну из них не называл ни «своей девушкой», ни «возлюбленной». И вот однажды, по дороге домой, без всяких расспросов и намёков, он заявил: «Я кое с кем встречаюсь».
Увидев его тогдашнее изумление, что сказал Юн Гон? Точно вспомнить уже не удавалось, но, кажется, он, почёсывая уголок губ, бросил что-то вроде: «Потом как-нибудь вас познакомлю», — и совсем по-мальчишески улыбнулся. Такой улыбкой, какой он никогда у него прежде не видел.
В тот момент он поймал себя на мысли: надо же, мой хён даже влюблённым выглядит круто.
…Но кто бы мог подумать, что та улыбка расцвела ради такого вот человека.
Со Юн Чхан крепко сомкнул губы. С холодным выражением лица он развернулся, но стоявший перед ним человек тут же метнулся в сторону и опять преградил путь. Поведение было таким же детским, как и его рост.
— Иди к брату и скажи, что тебе жаль. Ну?
Юн Чхан вновь сместился в сторону. Мужчина, загораживавший ему дорогу, протянул «э-э?» и без колебаний последовал за ним. Судя по всему, он хотел провернуть тот же финт, который использовал Юн Чхан несколько недель назад. Намерение было настолько прозрачным, что притвориться, будто он ничего не замечает, становилось почти невозможным.
— Ответить не хочешь? Рассчитываешь, что брат всё стерпит? Поэтому так хладнокровно вбиваешь ему гвоздь в сердце и позволяешь себе быть ещё более мерзким — лишь бы доказать своё? Я сказал — извинись. Как по мне, именно из-за тебя у него такой характер. Осознаёшь это?
Из уст мужчины срывались фразы, которые едва ли можно было назвать словами возлюбленного. Хотелось записать всё и отправить Юн Гону, но Со Юн Чхан предпочёл молчание. Он просто не желал иметь с этим человеком ничего общего.
— Вау, гляньте-ка, молчит. Прям как свой хён.
— Слышь, ты серьёзно собираешься себя вот так вести?
Ага. И что ты сделаешь? Ни нормальной профессии, ни роста — только смазливая мордашка, да и та при бесстыжем характере.
Он мог бы сказать многое, но произносить это вслух не тянуло. Уже само общение с этим мужчиной будто по капле отнимало воспитанность. Юн Чхан приподнял уголок губ и с подчёркнутой громкостью хмыкнул. В этом звуке сквозила явная насмешка: давай, попробуй что-нибудь сделать.
Словно уловив подтекст, мужчина, прежде неотступно преследовавший его, остановился. Юн Чхан коротко взглянул через плечо. Тот не сводил с него глаз и кивнул самому себе. Когда их взгляды встретились, он едва заметно вскинул подбородок и произнёс:
Юн Чхан, глядя на него, нахмурился. Что бы ни взбрело тому в голову, но человек, который с выхода из академии тащился следом и действовал на нервы, просто развернулся и ушёл. Ещё минуту назад так назойливо приставал, а теперь удалялся с безукоризненно холодным видом, будто ничего и не было.
Какое ещё «окей»? Видимо, осознав, что его попросту игнорируют, он почувствовал себя ущемлённым и решил компенсировать это показным гонором. Такие люди всё время так поступают: до последнего делают вид, будто держатся с достоинством, пока окончательно не выставят себя на посмешище. Это как раз было понятно. Но как брат вообще мог выбрать такого человека? Вот что по-настоящему ставило в тупик.
«Со Юн Чхан. Не трать время на эмоциональных людей. Зачем вообще связываться с безмозглыми?»
Брат всегда презирал именно таких — в его взгляде читались и снисходительная жалость, и отвращение. А этот тип с первого же впечатления казался живым олицетворением всего, что тот терпеть не мог: болтливость, привычка назойливо вмешиваться в чужие дела и нелепый избыток человеколюбия. И всё же из всех возможных вариантов он предпочёл именно такого. Причина выбора казалась совершенно необъяснимой.
В его воображении хён непременно должен был встретить длинноволосую красавицу — модель ростом 174,7 сантиметра, с престижной профессией и богатой роднёй, которая с лёгкостью могла бы подарить ему отдельное здание под адвокатскую контору.
С трудом проглотив очередной всплеск гнева, Со Юн Чхан направился домой. От брата по-прежнему не было ни единого слова, потому он решил перестать за него цепляться. Если тот действительно намерен собственными руками разрушить свою идеальную жизнь — что ж, так тому и быть. Отныне они чужие люди, — заключил он.
— Осуждаем Со Юн Чхана — младшего брата, вбившего гвоздь в сердце старшего! Осуждаем, осуждаем!
— Со Юн Чхан, извинись! Извинись!
Вместо «длинноволосой красавицы — модели ростом 174,7 сантиметра, с престижной профессией» Со Юн Чхан столкнулся с одним сумасшедшим.
Непонятное напряжение появилось ещё до начала лекции. Он, как всегда, пришёл пораньше и устроился в аудитории, но вскоре время от времени начал ловить обрывки шепотков: «Кто такой Со Юн Чхан?» Для академии подготовки к госэкзаменам такое внимание было нетипичным: здесь, в отличие от школы или университета, многие даже имён друг друга не знали. Каждый был сосредоточен на учёбе и держался особняком.
Зачем его ищут? Неужели объявили результаты пробного экзамена?
В повседневности они не поддерживали дружеских отношений, но в день публикации результатов пробника часто находились желающие с ним поговорить. Всё-таки человек, который раз за разом занимает первое место, — фигура довольно примечательная. К подобному интересу он давно привык.
«Но не рано ли для результатов?»
Пусть экзамен и был пробным, писали его одновременно все, а значит, на обработку результатов требовалось немало времени. Но с теста минуло лишь несколько дней — по всем расчётам объявлять итоги ещё рано. С каким-то неприятным осадком на душе Юн Чхан нахмурился, но всё же раскрыл учебник. В аудиторию как раз входил преподаватель.
— Итак… откройте страницу, которую мы сегодня будем проходить. А, прежде чем начнём занятие — студент Со Юн Чхан здесь?
Да ладно, скорее всего, ничего особенного. Юн Чхан попытался отмахнуться от странного ощущения, уже начинавшее спутывать мысли. Однако в тот же миг произошло нечто неожиданное: преподаватель, едва поднявшись на кафедру и собираясь приступить к лекции, вдруг произнёс его имя.
Со Юн Чхан автоматически поднял голову, натянув на лицо отработанную вежливую улыбку. «Зачем он меня зовёт?» — мелькнуло в голове. Преподаватель сказал:
— Обязательно помиритесь со старшим братом.
— Ребята, слышите? Нельзя ссориться с родными лишь из-за того, что подготовка к экзаменам даётся тяжело. В конечном счёте это оборачивается против вас самих. Понимаете?
— Отлично. Итак, сегодня мы разберём…
Он не успел и рта раскрыть — слова преподавателя, одобрительный гул аудитории и приглушённый смех уже прокатились по рядам. Один Юн Чхан сидел в оцепенении. Помириться со старшим братом…? Прежде всего — откуда лектору вообще известно, что они с хёном поссорились? Это же не школа: в подготовительной академии никто не вникает в чужие семейные дела. Да даже если бы и вникали, каким образом стало известно о его конфликте с Юн Гоном? Более того, реакция окружающих — их смешки — выглядела так, словно все в курсе происходящего.
Стало как-то не по себе. Что-то явно происходило, но понять, что именно, не получалось. С дурным предчувствием Юн Чхан невольно сдвинул брови и заставил себя сосредоточиться на голосе преподавателя. К счастью, никаких колких замечаний больше не прозвучало. Занятие прошло как обычно и закончилось точно по расписанию.
После лекции Юн Чхан, как всегда, собрал вещи. Вечер должен пройти по плану: легко поужинать, повторить сегодняшний материал, ещё раз пробежаться по предыдущим темам и лечь спать. В последнее время он так увяз в истории с братом, что совсем запустил собственный распорядок, постоянно мотаясь к тому недалёкому журналисту. Теперь же в этом не было нужды — и, пожалуй, к лучшему. Ради собственного будущего.
— Младший что, в чинах? Старший тоже человек. Доля первенца невыносима. Переиграем братские отношения.
С этими мыслями он направился к главному входу академии — и именно тогда из холла донёсся какой-то шум. В заведении, где царит сосредоточенная тишина и каждый занят лишь учёбой, это было чем-то из ряда вон. Он находился ещё поодаль, к тому же в наушниках, так что слов не различал, но одно понял безошибочно: там непривычно громко.
Наверное, кто-то пришёл. Не придав шуму особого значения, Со Юн Чхан продолжил идти. Беспроводной наушник в ухе почему-то держался плохо, так и норовив выпасть. Он слегка наклонил голову, вдавливая его поглубже, и естественно скользнул взглядом в противоположную сторону. И…
— Осуждаем Со Юн Чхана — младшего брата, вбившего гвоздь в сердце старшего! Осуждаем, осуждаем!
Перед входом стоял знакомый мужчина с огромным плакатом на шее.
Ноги сами собой остановились. Хотя нет, точнее было бы сказать, что он почти споткнулся от шока и только чудом удержал равновесие. Губы непроизвольно приоткрылись, словно он оказался внутри нелепого сна.
— Со Юн Чхан, извинись! Извинись!
Когда их взгляды сошлись, мужчина демонстративно, во весь голос выкрикнул лозунг. Судя по всему, он явился сразу после работы — в деловой рубашке, — и при этом не проявлял ни капли смущения. Будто подобные эксцентричные выходки для него были в порядке вещей.
И в этот момент Юн Чхан подумал. Нет, хён…
— Младший что, в чинах? Старший тоже человек. Доля первенца невыносима. Переиграем братские отношения!
Проблема ведь не в том, что он мужчина…
К счастью, мужчина без сопротивления пошёл вслед за рукой Юн Чхана. Вздумай он ещё и разлечься тут с акцией протеста — была бы настоящая катастрофа. Хоть в этом судьба оказалась благосклонной.
— Вы в своём уме? Притащиться к чужой академии, да ещё и с именем на плакате — это как понимать? Хотите мне жизнь испортить? — закричал Юн Чхан, отбрасывая его руку.
Но мужчина с табличкой на шее оставался невозмутим. Лишь крепче перехватив плакат обеими руками, Шин Кю Хо сказал:
…С таким человеком диалог и правда невозможен. Со Юн Чхан коротко выдохнул: «Ха…» Его поставили в глупейшую ситуацию, а этот всё твердит свои детские лозунги. Как долго ещё терпеть этот фарс? Юн Чхан отвёл глаза, на секунду сжал зубами губу и медленно разжал.
— …Почему это я должен? Это хён сказал, что хочет разорвать отношения.
Тем не менее он откликнулся — но только из-за слова «хён». Договорив, Юн Чхан снова отвернулся. В сознании появилось пустое окно чата, где его сообщения так и остались без ответа. Всё это время он один пытался связаться с Юн Гоном, но брат отвечал тишиной. Именно он искал пути примирения, тогда как источник проблемы — сам брат. Если кто и обязан извиниться, то уж точно не он.
Пока он размышлял, Шин Кю Хо окликнул его. Впервые с момента их встречи таким низким голосом. Юн Чхан растерянно моргнул и опустил взгляд наискосок. И почему-то именно там его уже ждали глаза собеседника.
— Ты издеваешься? Это ведь ты вынудил своего брата сказать такое. Контекст тебе известен лучше всех — так зачем ведёшь себя как упрямый идиот?
— Ты ведь так упираешься, потому что знаешь: в конце концов брат уступит и сам придёт мириться, так? Думаешь, и сейчас всё закончится так же? А ты хоть раз подумал, как тяжело ему было всё это время? Тебе вообще не интересно?
Сначала он просто молчал, позволив себе лёгкую усмешку — чересчур уж комично прозвучал этот столь резко пониженный тон. Но дальше пошла откровенная чушь. Юн Чхан тихо хмыкнул. «Смех да и только», — подумал он и, слегка вздрогнув, переспросил:
— Вы, похоже, моего брата совсем не знаете. Он не из тех, кто будет страдать только потому, что решил вычеркнуть меня из своей жизни. Хёну…!
— Хёну… на меня плевать. Из-за такого, как вы, он способен запросто выбросить такого, как я.
Он всего лишь хотел посмеяться над мужчиной, который до сих пор так и не понял, что за человек Со Юн Гон. Но, произнося эти слова, не заметил, как сам оказался во власти эмоций. В носу защипало. Юн Чхан стиснул зубы. Потерять самообладание, да ещё вот так, — хуже не придумаешь. Перед кем угодно, но не перед этим человеком. Возьми себя в руки, Со Юн Чхан. Подбадривая самого себя, он усилием воли заставил мышцы лица застыть. И в этот момент…
— Ну ты и выпендрёжник, реально.
С противоположной стороны прозвучал неожиданно грубый голос. Юн Чхан моргнул. Слёзы, уже подступившие к глазам, мгновенно исчезли.
Что несёт этот великовозрастный коротышка?
Он развернулся к нему — и в ту же секунду почувствовал толчок в грудь.
Тело рефлекторно отшатнулось — Со Юн Чхан сделал пару неровных шагов назад. Мужчина, резко толкнувший его, продолжил:
— Выражайся корректно. Само по себе «выбросил» звучит смешно, но давай-ка разберёмся: кто кого бросил на самом деле — он тебя или ты его? Не ты ли включил истеричку, потому что не смог принять его таким, какой он есть, и поэтому оказался послан? К чему тогда эта попытка всё перевернуть? У тебя что, синдром жертвы?
— Нет, я эту родню Со Юн Гона реально терпел долго — и то только потому, что он младший. Но всему есть предел. Нужно говорить по фактам. Ты сам пришёл ко мне, потому что я тебе не нравлюсь, пытался провернуть какие-то махинации и в итоге попался. Из-за этого всё и вышло так, как вышло. Ну и в чём здесь вина твоего брата? В том, что сказал тебе: «Ты виноват — признай и извинись»? Виноват тот, кто изначально накосячил. Или, по-твоему, виноват тот, кто пару слов по делу сказал? Или ты уже позабыл, что натворил?
— Не забыл ведь? Ну вот. Так подумай трезво. А не со своей колокольни.
Этот человек… он всегда был таким красноречивым?
Сам он и двух слов сказать не успел, а на него уже обрушился настоящий шквал. Даже вставить что-то было негде. Юн Чхан только открывал и закрывал рот. Откуда в этом мелком парне столько напора? Немного опомнившись, он всё-таки выдавил:
— Хён… тоже не без вины… Сам факт, что он стал встречаться с вами, уже был ошибкой. Это предательство семьи, и… то, что он заставил нас так страдать…
— Ты сам себя слышишь? Что теперь, ему и дышать по-твоему? Тогда если я скажу: «Меня бесит, как ты дышишь, я от этого страдаю», — это тоже будет твоей виной?
— Это… н-нет, нужно же говорить в пределах здравого смысла…
— Какого ещё здравого смысла? Эй, в некоторых странах однополые браки давно легальны и считаются нормой. Родись ты там, ты бы так же мерзопакостно языком размахивал?
— Просто признай. Ты хотел одержать над братом верх. Хотел таким образом убедиться, что он тебя любит, увидеть, как он снова уступает. А когда всё пошло не по сценарию, ты взбесился. А дальше что? «Знаешь ли ты, какой человек Со Юн Гон?» Да, знаю! Гораздо лучше, чем ты! Доволен?
— И вбей себе в голову. Раз тебе до сих пор всё сходило с рук, значит, брат тебя реально любит… а, не, не так! Именно из любви к тебе он всё спускал. И ещё. Семья? Слышь. А ты правда ему семья?
— «Конечно»? Да кому ты заливаешь? Ты признаёшь только того Со Юн Гона, который тебе удобен. Как только он перестал соответствовать твоим ожиданиям, ты начал осуждать, унижать и говорить, что тебе за него стыдно! Вот эта крайняя избирательность и есть твоя «семья»? Если он не вписывается в твой образ, закатывать истерику, бросаться словами про «предательство семьи» и ранить его — так, по-твоему, поступают с семьёй?
Он намеревался хладнокровно и логично возразить, но чем дольше Шин Кю Хо говорил, тем меньше оставалось пространства для ответа. Наоборот, каждое слово будто попадало точно в цель. Юн Чхан лишь беззвучно шевелил губами. В голове вертелись лишь жалкие и инфантильные аргументы вроде: «Мы что, в Америке? В Европе? Это Корея!» Тем временем мужчина, словно задетый за живое, уже буквально пыхтел от злости — так он не реагировал даже тогда, когда оскорбляли его самого.
— Вот же смехота, честное слово. Он тебе что, ИИ какой-то? Вбил настройки — и получил нужный результат?
— По твоему поведению и так понятно, как твой хён жил все эти годы. Представляю, как тяжело ему было под тебя-то постоянно подстраиваться. Вот его и перекосило. В его проблемах с характером твоя доля немаленькая, понял?
Но… не похоже, чтобы брат так уж под него подстраивался…
Перед глазами всплыло привычно-циничное выражение лица Юн Гона — то самое, с которым он порой смотрел на него как на пустое место. В груди болезненно кольнуло чувство несправедливости, но мысли расползались, и связать их во что-то внятное не получалось. Может, этот человек всего лишь отчаянно переживает за хёна…? Поддавшись этой догадке, Со Юн Чхан невольно сделал шаг назад, словно защищаясь. Мужчина продолжал:
— Ладно, я не мириться заставляю, просто приди и извинись. Передо мной при брате или наедине перед ним — решай сам. Признай, что был неправ, когда, прикрываясь родством, упрямо гнул свою линию и ставил под сомнение чужую адекватность. Иначе я продолжу приходить сюда и устраивать одиночный пикет.
— Что?! Может, тебе и не понять, но твой хён для меня — самый важный человек. Я не могу спокойно смотреть, как ему тяжело, так что мне плевать, считаешь ты это разумным или нет. Приди и извинись! Из-за твоего поведения этот дурак передо мной на цыпочках ходит. Усвоил?
Не придёшь до выходных — я снова появлюсь. Я тебя предупредил.
Бросив это напоследок, Шин Кю Хо развернулся и направился прочь. Габаритами он не впечатлял, но по боевому духу — внезапно обернувшись и рассыпав очередь — мог соперничать с полководцами прошлых эпох.
А Юн Чхан так и застыл с приоткрытым ртом, не имея ни малейшего представления, что сказать. Он смотрел, как мужчина уносит на себе плакат размером почти с собственное тело, и невольно подумал: брат и правда выбрал редкостного психа. И всё же оставленные им слова продолжали тлеть внутри, словно сухая лучина, медленно разжигая самый потаённый уголок сердца.
Провожая взглядом исчезающую вдали фигуру, он наконец едва слышно выдохнул: