Партнёр на полную ставку. Часть 2. Глава 2.7
Мужчину выписали в тот же день. По всей видимости, Юн Гон в последний момент успел схватить Юн Чхана, едва не попавшего под колёса, а мужчина, пытаясь удержать уже Юн Гона, не устоял и повалился назад. При падении он неудачно опёрся на руку и слегка её вывихнул. Старший брат так переживал из-за этой травмы, что под конец Юн Чхану стало даже неловко. Сам же Юн Чхан, по словам врача, всего лишь ненадолго потерял сознание от испуга — со здоровьем всё в порядке. Было ужасно стыдно.
Юн Чон, с которой он столкнулся, выходя из палаты, объяснила свою прежнюю двусмысленность всего одной фразой: «Тебе бы в себя прийти». Странно, что при такой склонности к драматизму она не стала актрисой.
В итоге из больницы они вышли лишь после того, как получили результаты полного обследования: кроме лёгкого растяжения руки серьёзных повреждений у мужчины не обнаружили. И всё из-за того, что Юн Гон с по-настоящему грозным выражением лица потребовал: «Пройди нормальное обследование. Или думаешь, ДТП — это шутка?»
Долгое время Юн Чхан стоял между ними: с одной стороны — мужчина, который упрямо отмахивался: «Да всё со мной нормально, не делай из мухи слона», с другой — брат, встречавший любое возражение нещадной тишиной. Они свободно перебрасывались репликами, будто его вовсе не существовало, почти на каждом слове переча друг другу. Мелкая грызня, бесконечные перепалки — именно такие определения просились на язык. И всё же, как ни удивительно, сквозь эту раздражённую суету проступала подлинная близость.
— Э… ладно, тогда я пойду вперёд. Разберитесь тут сами.
Едва они покинули больницу и прошли несколько шагов, как мужчина первым отреагировал на внезапное предложение брата. Он отступил на пару шагов назад. Тогда же Юн Чхан бессознательно раскрыл рот:
Он даже не успел осознать, что делает, — рука сама рванулась вперёд. Пальцы вцепились в ткань, удерживая мужчину на месте. И Юн Чхан, будто по привычке, продолжил:
— Можешь… остаться. Ничего страшного.
Он и сам не мог объяснить, почему произнёс это вслух.
От внезапного прикосновения тот широко распахнул глаза и уставился на него. Со Юн Чхан тут же отдёрнул руку. Лицо вспыхнуло. Столь необдуманная реакция явно выбила мужчину — Шин Кю Хо — из равновесия:
Он метнул на брата спрашивающий мнения взгляд. Юн Чхан уже стоял, понурив голову, совсем как провинившийся ребёнок. В конце концов, именно хён объявил о разрыве — едва ли он одобрит такое незрелое поведение.
— …Думаю, лучше нам поговорить наедине.
После недолгой паузы брат ответил ровно так, как он и предполагал. Юн Чхан ощутил на себе быстрый взгляд мужчины — тот скользнул и исчез. И почти сразу чужая, чуть неуверенная ладонь легонько взъерошила ему волосы.
— Поговорите. Я буду неподалёку.
С этими словами мужчина неуклюже погладил по его голове и отошёл. Юн Чхан молчал. Похоже, услышав голос брата, он и без того был на пределе — иначе почему от такого пустякового жеста вдруг защипало в носу? Чуть позже послышались шаги, постепенно стихавшие вдали.
— Пройдёмся? — наконец сказал хён.
Перед больничным корпусом разбили маленький парк — тихий уголок для пациентов. Там, среди дорожек и скамеек, небольшими группами бродили люди в пижамах и те, кто пришёл их навестить. Зелёная листва, белизна халатов и повседневный человеческий смех необыкновенным образом сосуществовали рядом.
По парку они шли молча. От брата, как всегда, доносились ровные, размеренные шаги, но этим всё и ограничивалось — атмосфера была тяжёлой. Юн Чхан старался держаться так, будто всё под контролем, но мысли то и дело возвращались к сцене в палате, где брат повысил голос на того мужчину. Для него это была почти неслыханная эмоциональность, и всё же странным образом именно по этой редкой горячности он сейчас скучал. В ней, он предполагал, проявлялась самая чистая форма близости и привязанности, на какую способен человек по имени Со Юн Гон. И мысль о том, что он сам почти никогда не становился свидетелем такой стороны хёна, казалась зловещим предзнаменованием: быть может, на этот раз их связь оборвётся по-настоящему. Брат терпеть не мог нарушения границ и яростно вставал на защиту своих. Мало того что младший уже разочаровал его однажды, так теперь, после объявления о разрыве, явился по собственной прихоти и стал причиной травмы его возлюбленного. При таком характере брат вряд ли свернёт с выбранного пути.
Прикусив губу, Юн Чхан ограничился коротким кивком. Брат указал на одну из скамеек, выстроенных полукругом вдоль дорожки в центре парка, и, не теряя времени, сам первым занял место.
Со Юн Чхан без слов опустился рядом. Для двух взрослых, далеко не хрупких мужчин скамейка оказалась слишком узкой — пространство между ними почти исчезло. Он чувствовал тепло, исходившее от брата, слышал его слегка сбившееся дыхание и улавливал малейшие движения — будто в голове у того уже шёл непростой разговор.
Юн Чхан затаил дыхание. Он боялся тех первых слов, с которых брат начнёт диалог. Не исключено, что именно сегодня он последний раз видит Со Юн Гона.
Хён рассердится? Покажет растерянность, вызванную его неожиданным появлением и последующими событиями? Или потребует ответа за случившееся?
Брат с детства ненавидел спонтанность, за которой не стояло разума. После знакомства с тем мужчиной — Шин Кю Хо, — в поступках Юн Чхана вряд ли нашлось бы хоть что-то, что пришлось бы ему по душе. Особенно сейчас, когда последствия вылились в сегодняшнюю аварию — не катастрофическую, но вполне реальную.
Сердце заколотилось. Голос брата, прозвучавший следом, был непривычно низким. А затем, кажется, послышался тихий вздох.
Юн Чхан изо всех сил сжал дрожащую ладонь. Видимо, по инерции он всё же выдохнул «угу». И в тот самый момент, когда он, зажмурившись, приготовился к привычному циничному тону и ледяным словам, способным ранить без промаха…
Рука, покоившаяся на коленях, вдруг согрелась чужим прикосновением. Большой палец ласково погладил тыльную сторону его ладони.
Со Юн Чхан несколько раз моргнул. Он определённо чувствовал тепло чужой руки, но смелости посмотреть не хватало. Он застыл. Сердце колыхалось, как тонкий тростник под порывами осеннего ветра.
— Я перегнул. Не стоило так говорить.
Слова, словно лепесток, сорванный ветром и плавно опустившийся на зеркальную гладь воды, прилипли к сердцу. Юн Чхан ощущал заботливые похлопывания по своей руке. Очень медленно, но с очевидной нежностью и утешением, его старший брат — Юн Гон — прошептал:
— Наш младшенький [1]… сильно обиделся на хёна?
[1] Юн Гон использует слово 막내 (макнэ) — подчёркивает «самого младшего» в семье. Кю Хо всегда называет братишку 동생 (тонсэн) — более общее слово, означающее любого младшего по возрасту, не обязательно самого младшего.
Внезапно хлынувшие слёзы стали единственной реакцией, на которую он оказался способен. Он что есть силы пытался удержать лицо от искажения, но уголки губ всё равно предательски поползли вниз, а мир перед глазами растворился в туманной пелене.
Даже выдавив хриплое «у-укх…», Со Юн Чхан отчаянно старался подавить подступившие к горлу рыдания. Чувство, которому не находилось названия, резко накрыло и ударило прямо в сердце. Будто сорвались поводья — глаза продолжало нестерпимо жечь.
Вопреки его воле из груди вырывались лишь беспомощные всхлипы. Слёзы, прорвавшись наружу, падали вниз и тёмными пятнами расплывались на джинсах.
Юн Чхан судорожно глотал воздух. Повернув голову, он увидел перед собой Юн Гона, смотревшего ему прямо в глаза. Сквозь слёзы черты лица брата размывались, но одно было ясно — в его взгляде больше не было мороза.
Собственные фразы давались ему с трудом — речь распадалась, становясь невнятной. Юн Чхан беспорядочно тёр глаза. Он клялся себе, что не хотел так расплакаться, но слёзы не желали утихать. Будто слова Юн Гона тронули застарелый узел, что всё это время был спрятан где-то глубоко внутри.
И тогда Юн Гон раскинул руки. Юн Чхан сразу же уткнулся ему в грудь. В другое время брат непременно возмутился бы из-за возможных пятен на одежде, но сейчас он ничего не сказал — только сильнее обнял и успокаивающе похлопал по спине. А затем прошептал:
— Я… правда очень люблю Кю Хо.
Голос звучал так мягко, словно касался слуха пушинкой.
— Может, тебе трудно это понять, но он бесконечно мне дорог. Это началось не вчера, и с каждым днём это чувство лишь крепнет.
— Мне тоже по-настоящему больно. Будто живьём вырывают кусок плоти.
«Что?! Может, тебе и не понять, но твой хён для меня — самый важный человек. Я не могу спокойно смотреть, как ему тяжело, так что мне плевать, считаешь ты это разумным или нет. Приди и извинись!»
Тихий голос хёна переплёлся с отчаянным криком мужчины у входа в академию. Юн Чхан лишь шмыгнул носом. Разжав объятия и отстранившись, он наконец смог рассмотреть лицо брата. Улыбка была расслабленной, но над ней словно витала тонкая дымка печали и усталости, которую он заметил только сейчас. Будто впервые понял, что под всегда холодной, как ледник, и потому казавшейся безупречной оболочкой хёна всё это время скрывалось что-то хрупкое и живое.
Поймав его взгляд, Юн Гон неторопливо сказал:
— Сможешь хоть немного меня понять?
— Понимаю, для тебя это может выглядеть иначе… но для меня быть с Кю Хо — это лучшее решение в моей жизни. Не знаю, можно ли назвать это успехом, но никогда прежде я не был так близок к счастью. С этой уверенностью я и живу…
— И если моё счастье становится для тебя несчастьем, мне будет очень горько.
— Тогда сердце и правда начнёт болеть, Юн Чхан.
Ровный до этого голос Юн Гона к концу всё же едва заметно дрогнул. Он явно старался сохранять самообладание, однако эмоции, естественно поднимающиеся изнутри, временами притормаживали его речь, словно перехватывая слова на полпути. Тогда он едва заметно делал паузу, выдыхал и снова начинал говорить — максимально мирно и тихо. Именно так, как и подобает «хёну».
«По твоему поведению и так понятно, как твой хён жил все эти годы. Представляю, как тяжело ему было под тебя-то постоянно подстраиваться».
Юн Чхан на мгновение сжал губы. В ушах эхом отдавались обрывки чужого голоса. Наблюдая, как брат, даже захлёстываемый эмоциями, до последнего держит себя в руках, он постепенно начинал понимать смысл тех слов. Почему рядом с тем человеком хён выглядел таким умиротворённым и органичным. Почему становился непривычно темпераментным, даже немного ребячливым… Казалось, тот сложный клубок, который он долго не мог распутать, начал понемногу поддаваться.
Со Юн Чхан несколько раз приоткрыл рот. Слова всё ещё давались с трудом, но в груди уже не было прежней тяжести. Всё, что прежде казалось нелогичным, болезненным и обидным именно из-за своей непонятности, понемногу обретало собственные контуры. Он, кажется, действительно начал понимать.
— …Хён, — после затянувшейся тишины произнёс Юн Чхан.
Брат, устремивший взгляд на развернувшееся впереди лето, повернул голову. Их взгляды пересеклись. Лицо, почти такое же, как его собственное, но отмеченное едва заметной печатью зрелости, было обращено к нему.
Его осенило: возможно, в этих отношениях не он один хотел, чтобы «меня» по-настоящему увидели.
Сколь бы рациональным ни был брат, прожив столько лет в пределах семьи, он не мог любить близких просто из-за возложенной на него роли. Он слишком умён для этого — несомненно, в какой-то момент увидел и светлые стороны, и цену этих уз. И всё равно остался. Не потому, что обязан, а потому, что любил. Потому что это и есть любовь.
«Я всегда уважал тебя, хён. Но сейчас мне за тебя стыдно!»
…Так каким же глубоким было его смятение, когда любимые люди стали перекраивать его жизнь под навязанную роль?
Он не отводил взгляда от Юн Гона. Не было уверенности, что решение верное или хотя бы разумное, но внутри уже складывались слова, которые он мог и должен был сказать. Осторожно разомкнув губы, Со Юн Чхан снова начал: «Хён, знаешь, я…»
Улица перед больницей была почти безлюдной. Шин Кю Хо бродил взад-вперёд по аллее, укрытой нависшей густой листвой, лениво поддевая асфальт носком ботинка. Лето мягко подкатывалось к его шагам, получало лёгкий пинок и отступало, чтобы через мгновение вновь приблизиться и начать всё сначала.
Неперевязанную руку он засунул в карман. Что ни говори, внутри всё равно грызла тревога.
Интересно, они нормально там разговаривают?
Беспокойство понемногу поднимало голову. Супруг почти не показывал виду, но Шин Кю Хо прекрасно видел, что последние несколько недель Со Юн Гон был подавлен. Тот уверял: «Всё в порядке, просто немного устал», — однако если прикинуть по датам, всё началось аккурат после разговора о разрыве с младшим братом. Так что вывод напрашивался сам собой.
«Этот засранец тоже та ещё заноза».
С ним Со Юн Гон выражал чувства лучше, чем кто бы то ни было, но с остальными становился поразительно скуп на эмоции. По его словам, сама по себе трата чувств — дело неэффективное, а излишняя эмоциональность часто приводит к иррациональным выводам. Кю Хо вроде улавливал стройность логики, однако полностью принять его жизненную философию всё равно не мог. И ведь подобную сдержанность он проявлял даже в собственной семье — значит, где-то внутри неизбежно накапливался стресс, даже если он сам отказывался это признавать.
«…Не то чтобы "даже в собственной семье". Может, как раз потому, что это семья, он и ведёт себя так».
От этих размышлений в голове снова всё перепуталось. Ай, пофиг. Он нервно взъерошил чёлку. И это Со Юн Гон говорит, что Кю Хо всё усложняет? Со стороны именно его жизнь выглядела куда более трудной и многослойной. Впрочем, человеку, выросшему без братьев и сестёр, едва ли просто понять, что значит быть «старшим сыном» — тем более если смотреть с точки зрения такого непростого человека, как Со Юн Гон. Разве что он попробовал бы провести параллель с его отношениями с Каном и Ю Джин — тогда, возможно, хоть немного приблизился бы к пониманию чувств Со Юн Чхана.
И потому у него был лишь один принцип: что бы ни происходило, понимает он или нет — Со Юн Гон всегда стоит на первом месте.
Наконец услышав знакомый голос, Шин Кю Хо резко обернулся. Он как раз ковырял носком кроссовка асфальт, потерявшись в бесконечной веренице мыслей. Перед ним стояли Юн Гон и Юн Чхан. Судя по опухшим, покрасневшим глазам Юн Чхана, разговор между ними явно был непростым.
Его что, били…? Отёкшие веки поневоле наводили на такие подозрения. Кю Хо растерянно приоткрыл рот — сразу подобрать слова не вышло. Тогда же…
Столкнувшись с ним глазами, Юн Чхан неловко опустил голову и медленно вытянул руку вперёд. Положение его корпуса говорило само за себя — этот жест предназначался не Юн Гону, а ему.
А когда рука слегка качнулась в воздухе, стало очевидно, к кому именно он обращается. Кю Хо растерянно сжал протянутую ладонь. Так и не разобравшись в происходящем, он выдохнул: «Э-э…» — а Юн Чхан, завершив рукопожатие, попытался выдернуть руку. С таким видом, будто на этом его миссия выполнена. И сразу же продолжил:
— Мы всё прояснили, поэтому прошу больше не приходить ко мне в академию. И я бы хотел, чтобы наши личные контакты свелись к минимуму. Честно говоря, мне некомфортен физический контакт. Не ждите от меня заигрываний и ласковых жестов. И, пожалуйста, обращайтесь ко мне более формально — без «Юн Чхан» и без «эй». И ещё, и ещё…
Слова Юн Чхана сыпались, как из пулемёта. Начало было дерзким, но к финалу всё свелось к едва различимому извинению. Шин Кю Хо, совершенно ошарашенный, продолжал держать его ладонь. И прежде чем он успел осмыслить ситуацию, его возлюбленный ненавязчиво вмешался и аккуратно разъединил их руки.
Он ещё долго излагал всё, что считал своей виной, по пунктам извиняясь за каждый эпизод, и только потом ушёл. О чём бы они ни говорили с Юн Гоном, по сравнению с тем, что было раньше, это выглядело почти как раскаяние. Даже Шин Кю Хо, сначала оторопело выслушивавший что-то вроде исповеди, под конец готов был сказать: «Я понял, хватит…» — лишь бы завершить разговор.
— …О чём вы там разговаривали, что он теперь вот такой?
Только когда силуэт Юн Чхана, простившегося у метро, растворился в толпе, Шин Кю Хо осторожно озвучил вопрос. Юн Гон, провожавший младшего взмахом руки, повернулся. Их взгляды встретились, и он улыбнулся, изогнув глаза полумесяцем.
И в тот же миг его притянули к себе. Руки легли на оба плеча, замыкая кольцо и не оставляя пространства для движения. «Что за фигня?» — хотел было сказать Шин Кю Хо, но оказался втянут в крепкие объятия. Низкий смешок коснулся его затылка.
— Слышал, ты ходил в академию к Со Юн Чхану.
— И даже с плакатом стоял. Это правда?
Там все думают, что ты его хён.
То, что он старался скрыть, внезапно прозвучало из уст Со Юн Гона. Кю Хо рефлекторно захлопнул рот. В голове мелькнул образ Юн Чхана, исчезающий в подземке. Вот же трепло… Юн Гон тихо рассмеялся.
— Шин Кю Хо всё тот же. А я уж подумал, что годы тебя слегка усмирили. Но, вижу, страсть к манифестам всё ещё при тебе?
— А, твой братец и об этом успел настучать…
— Что ж, похоже, впечатлило его знатно.
Против этого и не возразишь. Он и правда чуток переборщил — но только потому, что никак не мог придумать другого способа достучаться до Юн Чхана.
Шин Кю Хо лишь пробормотал: «Ай, не знаю я…» — но не договорил. Юн Гон притянул его к себе ещё ближе. Судя по всему, на проходящих мимо людей ему было совершенно плевать.
— Чтобы я не рассорился с Со Юн Чханом?
Юн Гон слегка прислонился виском к его голове. Голос звучал непринуждённо, но радость, просачивающаяся в нём, была ясна как день.
«Да нет, просто…» — пробормотал Кю Хо и осёкся. Он бессознательно играл пальцами с рукой, обнимавшей его, как вдруг сбоку раздалось тихое «чмок» — мягкие губы коснулись его щеки.
И ещё один поцелуй в щёку. Шин Кю Хо, смущённый и слегка потерянный, крепко сжал рукав его одежды. Со Юн Гон, словно и так всё понимая, больше ничего не сказал — просто продолжал держать его в объятиях. Как Кю Хо без слов чувствовал состояние Юн Гона, так и тот, по-видимому, столь же легко читал его сердце.
Стиснув пальцами его предплечье, Кю Хо украдкой взглянул в сторону. Юн Гон, прищурившись, не сводил с него глаз. Их взгляды встретились, и без единого слова губы сами нашли друг друга, едва коснувшись. Следом раздался смех Юн Гона — звонкий, мальчишеский, тот самый, по которому Кю Хо успел соскучиться.