Пять на пять. Глава 1.1
0х0
Кто ж в здравом уме сваливает в другую школу за неделю до зимних каникул? Сонхо, который якобы хотел позвонить, чтобы спросить про домашку, не мог поверить и переспросил несколько раз, прежде чем выдать это. Я почесал переносицу и ответил:
Говорить было особо не о чем. Ведь этот сумасшедший и есть я. Если бы Сонхо вдруг позвонил и сказал, что он переводится в другую школу, я бы, скорее всего, отреагировал примерно так же. Мол, так внезапно?
[Так ты теперь вообще больше в школу не придёшь?]
[Но ты же первый в рейтинге. Как можно вот так просто взять и уйти? Ты же первый!]
— В правилах ведь не написано, что нельзя переводиться в другую школу, если ты первый.
Мы с Сонхо жили в одном комплексе. С начальной до средней школы мы не раз оказывались в одном классе, поэтому ходили в школу и обратно вместе. Из всех друзей, с которыми всего несколько часов назад я играл в футбол, он был достаточно близок, чтобы позвонить и попросить домашку. У нас была настоящая, пусть и подростковая, дружба, но даже она не могла изменить того, что теперь мы не будем жить рядом и ходить в одну школу. Оказавшись без общей темы, мы немного помолчали, а потом неловко попрощались, условившись как-нибудь встретиться, если я окажусь в Сеуле.
Скользнув взглядом вперёд, я увидел, что за последние три минуты ничего не изменилось. Старик в белой фетровой шляпе, слегка надвинутой на лоб. Человек, о существовании которого я узнал лишь сегодня, оказался моим родным дедушкой по отцовской линии. Он всё так же сидел с прямой спиной и смотрел в окно. В междугороднем автобусе в будний день кроме нас двоих никого не было. В таком тесном, замкнутом пространстве он не мог не слышать, как я разговаривал по телефону, но вёл себя так, будто ничего не слышал. Я немного понаблюдал за стариком, сидящим в неподвижной позе, и вскоре сам выпрямился и уставился в окно.
Интересно, сколько ещё ехать? Надеюсь, там есть средняя школа.
— Вот так внезапно приехать и читать нотации — так дело не пойдёт, отец.
— А оставить ребёнка одного — так, по-твоему, дело пойдёт? Ссоритесь вы, а страдает он!
— …Я же не бросил его. Домработница приходит дважды в неделю.
— Замолчи уже! Ни капли стыда, совсем уже.
— Посмотри, что стало с твоей семьёй! Как можно было оставить собственного ребёнка?!
— …И что же вы собираетесь делать? Сами будете воспитывать, отец?
— А почему бы и нет. В любом случае, это будет лучше, чем сейчас.
Всё началось в момент, когда в доме, где я жил последние две недели один, вдруг появился посторонний. В гостиной стоял тощий старик, который, едва завидев меня, скомандовал:
Короткая, но тяжёлая фраза гулко разнеслась по комнате. Может, именно поэтому вместо того, чтобы насторожиться и спросить: «Кто вы?» — я просто подчинился. Достал чемодан, который использовал лишь для школьных экскурсий, и начал закидывать туда одежду. Старик, которого я видел впервые, был очень похож на папу, и я, наверное, на каком-то глубинном уровне понял: человек, который снял с сушилки моё бельё и аккуратно положил рядом, всё же лучше, чем мама и папа, которые под предлогом развода не появлялись дома вот уже две недели.
— Отец. Зачем вы так? Сейчас и без того тяжёлое время!
Взгляд отца, прибежавшего следом, даже не задержался на мне. Стоило ему увидеть в гостиной прямую, как палка, фигуру деда, как в его глазах мгновенно проступили красные прожилки. Накатившие эмоции прорвались криком, и, глядя на эту сцену, я вдруг вспомнил наш разговор, когда я был совсем маленьким.
«Пап, а почему у тебя нет папы?»
Он тогда промолчал, будто не услышал. Только когда захлопнул книжку с детскими сказками, коротко и жёстко, словно навсегда закрывая тему, сказал:
«Иногда лучше, когда кого-то нет.»
И вот только теперь я по-настоящему задумался над этими словами. Для папы, может, и правда лучше. А я? Я ведь даже не получил шанса понять — лучше жить без деда или же с ним, потому что за всю жизнь так ни разу его и не увидел.
— Вы хоть спросили, чего хочет сам ребёнок? Как городской мальчишка вообще сможет жить в той глуши… Сонук. Ты правда хочешь поехать с дедушкой?
Отец, несколько раз проведя рукой по покрасневшему лицу, впервые за две недели обратился ко мне напрямую. Его взгляд вцепился в меня, как утопающий в соломинку. Несмотря на то, что он сам меня бросил, пока «готовился к разводу», в его глазах читалась уверенность — сын не предаст. Или, по крайней мере, надежда на это была достаточно сильна, чтобы подавить страх.
С самого детства я со всем прекрасно справлялся один. Наверное, именно поэтому — несмотря на то что я ещё ребёнок — они могли оставить меня одного: за 15 лет я внушил им уверенность, что со мной всё будет в порядке. В этой бесконечной эмоциональной битве, где никто не собирался уступать, забота о благополучии «примерного сына» давно отступила на второй план.
Я ведь не то чтобы не понимал их, и всё же именно в тот момент мне совсем не хотелось вставать на его сторону. Пусть за плечами 15 лет совместной жизни, но почему-то сейчас моё сердце склонялось к дедушке, о существовании которого я даже не знал всё это время.
На мой ответ папа посмотрел так, будто я его предал. Молчавший до этого дедушка цокнул языком, поднял чемодан и пошёл вперёд. Лишь в момент, когда я вслед за дедушкой проходил мимо отца, я тихо пробормотал: «Простите». Он не ответил. Точно так же, как не ответил тогда, когда я спросил его, с кем из них я останусь после развода.
Дедушка обернулся ко мне, когда пришло время выходить из автобуса. С момента нашей встречи он сказал мне всего две фразы: «Собирай вещи» и «Выходи». И всё же странно — я без колебаний подчинялся, будто его слова действительно обладали какой-то сверхъестественной силой.
Мы вышли на автовокзале и пересели на другой автобус. Взрослый — 1 000 вон, ученический — 800. Оказалось, правда, что в каждом регионе своя цена за проезд. Дедушка поднял монеты, звякнувшие в автомате, и пошёл вперёд. Я шёл за ним, украдкой поглядывая в окно. В отличие от безымянных полей и шоссе, которые мы проезжали до этого, за окном теперь раскинулось море — там было на что посмотреть. Из-за вечно занятых родителей максимум, куда мы выбирались на каникулах, — это парк аттракционов. Так что видеть море вот так близко было для меня уже событием.
Автобус ловко преодолевал серпантины. Только спустя пять остановок дед заговорил:
На этом объяснение закончилось, но мне и не требовалось больше. Пока мы проезжали мимо нескольких зданий, похожих на школу, он молчал, но было ясно: дед упомянул именно ту, потому что это будет моя школа. Я мельком заметил название последней остановки — «Средняя школа Чжэхан», — и, повторив его про себя, в знак понимания кивнул. Хоть мы были знакомы не так уж долго, я уже успел отметить: дедушка — человек не из неразговорчивых. Наверное, поэтому я прислушивался к каждому его слову вдвое внимательнее.
Проехав на автобусе ещё около тридцати минут, мы вышли у какой-то обветшалой остановки. Вниз по склону тянулась бесконечная каменная стена. Дед, не говоря ни слова, пошёл вперёд, и я, глядя на его спину, начал спускаться следом. Возможно, из-за горизонта, который открывался вблизи, было ощущение, будто, просто следуя по этой дороге вдоль стены, я с каждым шагом приближаюсь к морю. Хотя я ещё не видел самих волн, звук прибоя уже был слышен. Я всё шёл и шёл за его спиной, прислушиваясь, настоящий ли это шум волн или просто воображение. Сознание отказывалось принять, что я больше не в Сеуле. В конце концов, ещё каких-то шесть часов назад я жил в мире, где земля — это нечто, что можно увидеть только на школьном стадионе во время урока физкультуры.
Дедушка остановился только перед домом с синей крышей. Наверное, старомодная одежда деда — будто из учебника по истории — натолкнула меня на слишком архаичные образы, но дом оказался куда современнее, чем я себе представлял. Если не считать шиферной крыши, всё выглядело удивительно аккуратным и ухоженным.
Старик распахнул железные ворота цветом в тон крыше и вошёл во двор. Он снял шляпу и повесил её на гвоздь, торчащий из столба рядом с деревянной верандой. Сняв обувь, он исчез внутри, но почти сразу же вернулся и, как обычно, резко бросил:
Я, украдкой поглядывая на деда, снял рюкзак с плеч и аккуратно поставил его на пол. Потом сел рядом с ним. Как он и сказал, в доме вскоре стало тепло. Я огляделся: устаревший телевизор, который рядом с тем, что стоял у нас дома, выглядел прямо из прошлого века, корзина, доверху наполненная бататом, аккуратно расставленная утварь. Глаза пробежались по всему — сдержанно, но с интересом. И всё же первое, что я решил спросить, не имело никакого отношения к увиденному. Он касался того, что осталось в Сеуле — того, что всё ещё не давало покоя.
Задавая вопрос, я вовсе не ожидал, что дед улыбнётся. Но он всё же улыбнулся. Слабо, почти незаметно, но это точно была улыбка. Впервые увидев, как он улыбается, я почувствовал, будто наблюдаю, как сдувается воздушный шар. Сначала казалось, что он — вылитая копия папы спустя несколько десятилетий, но чем внимательнее я вглядывался в его лицо, тем меньше сходств находил. Папа работал в сфере, где приходилось улыбаться, так что на нём она выглядела привычно, но в дедушкиной улыбке не было ни капли отцовского выражения. Старик, который после многих лет разлуки рычал на своего сына, как разъярённый тигр, вдруг превратился в едва различимую тень, которая в любую минуту может исчезнуть.
— Это тебе твой отец так сказал?
Я помедлил, но покачал головой. Казалось, что бы я ни добавил, лучше от этого не станет. Он, всё ещё смотревший на меня, стёр с губ остатки той едва заметной улыбки и тяжело вздохнул — так глубоко, что казалось, этот вздох никогда не закончится.
— Разве ссоры между родителями и детьми бывают настоящими?
— Просто живёшь дальше, смирившись. Толку оставлять после себя лишь обиды и сожаления?
Он так и не объяснил, из-за чего поругался с папой. И это было пугающе похоже на самого отца — ведь и он до самого моего взросления ни разу не заговорил о дедушке, словно того просто не существовало.
Мы долго сидели в тишине. Зимняя ночь наступила стремительно. Только когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, дед поднялся и подал ужин. Хотя на столе было совсем немного закусок, я без труда доел целую миску риса. Стоило положить ложку, старик потянулся, чтобы убрать посуду, но я остановил его: я с самого начала решил, что раз уж ел, то мытьё посуды — моя обязанность. Кухня выглядела немного пустовато, как и положено дому, в котором живёт один человек, но всё необходимое было на своих местах, так что найти нужные вещи оказалось несложно. Надев резиновые перчатки, я начал мыть посуду. Дедушка, заметив это, не стал настаивать, но тихо вздохнул. Он прислонился к дверному косяку и сел, наблюдая за мной всё то время, что я мыл посуду. Из гостиной доносился звук телевизора — шли новости. Иногда, когда голос ведущего становился особенно громким, дед бросал в ту сторону короткий взгляд, но снова возвращался ко мне. И только под самый конец, когда я почти закончил, он едва слышно пробормотал:
Эта фраза не была в новинку, но я всё равно замер. Потому что именно в таком тоне я слышал их впервые. Мама с папой, наоборот, всегда этим гордились. Ни один из них не приходил ни на утренники, ни на спортивные соревнования, ни даже на вручение наград за олимпиады. И, глядя на меня — ребёнка, который ни разу не показал, что ему обидно, — говорили, что я взрослый не по годам, и это замечательно. Даже домработница, знавшая, как у нас всё устроено, иной раз, проходя мимо моей комнаты, говорила что-то подобное вслух во время телефонного разговора — достаточно громко, чтобы я услышал.
«Всё-таки мальчик, в отличие от своих родителей, хороший. То ли из-за вечных ссор так рано повзрослел, то ли…»
Поэтому я и ответил деду совсем не в тему. Он казался расстроенным из-за того, что я слишком рано повзрослел — и это выглядело так странно, так непривычно, что я не понял, как отреагировать иначе.
— Я, кстати, хорошо мою посуду.
Он снова улыбнулся. Я почувствовал облегчение, что в этот раз это была не та печальная улыбка, что напоминала сдувающийся шарик.
Комната, которую дед выделил мне, по его словам, раньше просто пустовала. Но как только я увидел на стене старую фотографию папы в академической шапочке, сразу понял, что когда-то это была его комната.
Хотя я точно знал, что после моего рождения папа в этот дом не приезжал, глядя на эту безупречно чистую комнату, я всё же задумался: неужели он действительно ни разу по ней не скучал? Если в его сердце не было ни капли тоски по этому месту, то, наверное, он и вправду не заслуживает встречи с таким отцом, как мой дед. Ведь в то время как дедушка, едва узнав, что его внук остался один, тут же примчался в Сеул, папа — даже когда дед собственноручно убирал эту комнату, наводя порядок до блеска, — так ни разу сюда не заехал. Раз так, то, возможно, он просто не достоин быть рядом с той любовью, которая здесь ждала.
Он сказал, между родителями и детьми не бывает настоящих ссор. Не знаю. Мне кажется, если бы папа сделал хоть шаг навстречу, дед, скорее всего, нашёл бы повод простить его, сделав вид, что сдаётся. Ведь даже для внука, который вдруг свалился как снег на голову и стал его ответственностью, он отдал всё без остатка.
Я оглядел комнату, в которой кроме комода и шкафа, занимающего всю стену, почти ничего не было. Открыв шкаф, я достал оттуда одеяло и подушку. В сеульской квартире я всегда спал с открытым окном. Наш дом стоял прямо перед рекой Хан, и снаружи почти круглосуточно слышался шум машин. Здесь же, несмотря на то что окна были распахнуты, стояла какая-то потусторонняя тишина. Только если затаить дыхание и внимательно прислушаться, можно уловить звук волн. Он напоминал белый шум — настолько естественный, что в какой-то момент переставал восприниматься как шум вообще. И это ощущение почему-то показалось мне очень странным.
Я долго не мог уснуть, уставившись в потолок, поэтому повернулся на бок. Комната деда находилась напротив. Сквозь открытую дверь можно было разглядеть его спину — он уже спал. Мне вдруг показалось, что его фигура стала куда меньше, чем была раньше. Настолько, что подумал: может, он так ровно сидит, потому что иначе будет казаться совсем крошечным. Я не отводил взгляда от неподвижной спины и чуть подтянул одеяло к подбородку. До меня дошло, что с этого момента моя жизнь пойдёт совершенно другим путём. Удивительно, но меня это не пугало. Более того, я чувствовал, что так даже лучше.