Пять на пять. Глава 5.4
Кан Ёнсу слишком остро воспринял мой скорый отъезд. Каждое утро он встречал меня на остановке с печальным лицом и тоскливо отсчитывал дни до разлуки.
«До отъезда господина Сонука всего одна неделя…»
Иногда его становилось слишком много. Стоило мне открыть рот и попросить его перестать, как тут же встречал его влажный взгляд. Как и ожидалось, услышав о моём отъезде, Кан Ёнсу тут же разыграл сцену со слезами. Но, по словам Ли Джихуна, которому проболталась младшая сестра Кан Ёнсу, дома он действительно расплакался. После этого я уже не мог просто отмахнуться от этого навязчивого паренька, который постоянно находил меня на переменах, чтобы подурачиться. Похоже, за короткое время он и правда ко мне привязался. И, признаться, даже мне было тяжело думать о том, что я оставлю его здесь.
В итоге я вляпался в безумную авантюру, на которую в нормальных условиях ни за что бы не решился. До финальных экзаменов оставалось всего два дня, а я захлопнул учебник и собрался идти в то самое «лучшее место для просмотра фестиваля огней», которое Кан Ёнсу заранее занял. Едва я поднялся с места, как телефон завибрировал.
Я проверил сообщение и прихватил заранее купленные чипсы. Кан Ёнсу назвал сегодняшнюю встречу «вечеринкой с закусками». Веранда тонула во тьме, и лишь тусклый свет из моей комнаты выхватывал кусок ночи. Дед, как обычно, лёг спать рано. Я на миг задержал взгляд на его спине под одеялом и, стараясь не издать ни звука, вышел из дома.
Роль проводника до заветного места выпала Ли Джихуну. Он уже ждал снаружи, уткнувшись в телефон, и лишь при моём появлении поднял голову. Я тут же поморщился: опять только я подготовился как следует. У этих ребят это, похоже, привычка. Вчера я одолжил Кан Ёнсу спортивку, Ли Джихуну — стержень для карандаша. Сегодня снова: по просьбе Кан Ёнсу я притащил чипсы, а у Ли Джихуна в руках пусто. Я подозрительно оглядел его с ног до головы и только тогда заметил рядом велосипед. В этот момент он театрально вскинул руку и с «та-дам!» указал на него.
— Я тебя не об этом спросил, гений.
Только после прямого укола Ли Джихун сбросил всю эту показную чудаковатость. Выпрямившись, он откинул подножку велосипеда и запоздало пояснил:
Я ведь не о мопеде спрашивал, а о том, зачем тащить велосипед, если мы собирались идти пешком. Но, как видно, его логика и моя существуют в параллельных мирах. Впрочем, даже забавно.
— …Вот скажи, ты бы на его месте дал себе мопед?
Честно говоря, с учётом того, каким проблемным был Ли Джихун ещё несколько месяцев назад, само то, что ему доверили велосипед, уже тянуло на чудо. На моём месте я бы боялся, что он устроит гонки по шоссе, как какой-нибудь байкер. Нет, в такой час я бы его вообще из дома не выпустил.
Ли Джихун, похоже, понял, на что я намекаю, и слегка сконфузился.
— Я ведь даже на мопеде не катался… Хёны предлагали, но я отказался, — почти шёпотом он оправдался.
Напомнило случай, когда он пришёл ко мне домой, и дед, заметив леденец у него во рту, подозрительно прищурился — не сигарета ли это. Ли Джихун тогда возмутился и едва не выплюнул конфету прямо в ладонь, лишь бы доказать, что всё чисто. С тех пор прошло всего несколько месяцев, а теперь, видно, ему самому стыдно вспоминать.
Он ведь из тех, кто никогда не тушуется ни перед кем, и именно поэтому в такие моменты выглядел особенно нелепо. Я хмыкнул и подошёл к велосипеду.
Ли Джихун усмехнулся на выдохе и шагнул ближе. Лёгким пинком сбил подножку велосипеда.
— Это ты будь добр ко мне. Я, между прочим, среди ночи тебя покатать собираюсь.
Я медленно поднял взгляд от седла.
Ли Джихун бесстыже кивнул: мол, а что? Он явно продумал это заранее, а вот для меня всё оказалось сюрпризом. У меня ведь в сеульском доме был велик, так что я знаю, каково кататься вдвоём. Только работало это в начальной школе, когда мы были вдвое меньше. При нашей нынешней комплекции я вообще смогу влезть на этот крошечный багажник?
В этот момент Ли Джихун, заметив мой скепсис, тоже уставился на узенькую подставку. Мы синхронно вскинули головы и, не сговариваясь, хором крикнули:
Голоса наложились. Мы оба замолчали и ровно через три секунды снова одновременно заговорили:
По лицу было ясно — он возмущён не меньше меня и, похоже, собирался сказать то же самое. Я взглянул на Ли Джихуна, который уже упёр руки в бока, и кивнул: ну давай, твоё слово. Велосипед ведь твой.
Ли Джихун скрестил руки на груди, прикидывая, как повернуть спор в свою пользу. И, кажется, действительно что-то придумал.
— Если сядешь спереди, ты придавишь меня. Мне же больно будет.
— Чем крупнее, тем больнее. Хочешь, чтобы я остался импотентом?
Я догадывался, к чему он клонит, но не думал, что он и правда скажет это вслух. Сначала он указал на багажник из перекрученной проволоки, потом — на своё интимное место, состроив страдальческую гримасу, будто уже ощущал боль. Чокнутый.
И всё же одно другому не мешало. Я тоже скрестил руки на груди.
— Думаешь, ты один тут крупный?
Ли Джихун охнул, а потом нехотя кивнул.
— Ну, тут не поспоришь. Я ж в туалете своими глазами видел.
Я швырнул в него чипсы, когда этот тип нагло кивнул в сторону моих нижних покоев [1]. Хоть он и хихикал, но поймал оба кусочка так легко, будто мяч в игре. Вот только с этой самодовольной ухмылкой выглядело это не круто, а жалко. И, судя по довольной роже, он всё это спланировал, прекрасно зная, что я взбешусь. Чем дольше я смотрел на него, тем яснее понимал: ничем он не лучше Кан Ёнсу, которого сам же всё время одёргивает своим «не перегибай».
[1] Тут используется редкое и старомодное словосочетание «고간» (вроде как дословно «старинное помещение»), но используется как эвфемизм слову «пах».
Я не стал упускать момент и быстро перехватил инициативу. К счастью, вовремя нашлось отличное решение.
— Можно сесть боком. Проблема решена?
И, чтобы Ли Джихун не успел возразить, первым плюхнулся на седло.
— Быстрее садись. Кан Ёнсу ждёт.
Это действительно так. Наши с Ли Джихуном телефоны уже в который раз мигали по очереди — наверняка писал Кан Ёнсу, спрашивая, где мы застряли. С выражением мученического смирения Ли Джихун подошёл к велосипеду, снова уставился на багажник и лёгким тычком толкнул меня в спину.
— Может, хоть платочек постелешь?
В итоге я всё же пошёл во двор, снял с бельевой верёвки полотенце, сложил пополам и уложил на багажник. Только тогда Ли Джихун соизволил устроиться сзади — и, несмотря на прежнее нытьё, сел не боком, как мы договаривались, а развалился с широко расставленными ногами, будто так и надо. Когда велосипед подпрыгивал на кочках, он вместо стонов нарочно издавал комичные звуки. Видимо, ехать было вполне терпимо.
Пачку чипсов он перехватил себе и, удерживая её одной рукой, другой обвил мою талию. На коротких остановках, когда мы пропускали машины, Ли Джихун то и дело дёргал меня за одежду и начинал разговор.
Я обернулся, не понимая, о чём идёт речь, и наткнулся на ухмыляющегося Ли Джихуна.
Я промолчал и повернул голову вперёд. А потом, наплевав на всю осторожность, которой придерживался раньше, резко дал по педалям прямо на лежачем полицейском. «Ай!» — взвыл Ли Джихун сзади. Лишь тогда я объяснил причину атаки:
— Я пользуюсь шампунем, сучёныш.
Надо признать: в том, что он вообще приволок велосипед, был смысл. Только когда лоб начал покрываться потом, мы наконец добрались — подъём по прибрежной дороге оказался не из лёгких. Велосипед остановился, и Кан Ёнсу, сидевший в большой беседке, завидев нас, тут же радостно вскочил:
— Ах, чего вы так долго?! Мне тут одному было пиздец как стрёмно!
И я его понимал. Место было такой глушью, что даже объяснять, почему тут никого нет, не требовалось: темнота стояла кромешная, хоть глаз выколи. Только два фонарика, которые, похоже, принёс Кан Ёнсу, резали ночь холодным светом. Я уже почти подошёл — и вдруг взгляд сам собой скользнул за его спину. Я замер.
С этой высоты казалось, что море и небо сливаются в одной линии. Оба тёмные, почти чёрные, но различие между ними всё равно угадывалось. Удивительно.
С губ сорвался восхищённый вздох. Фестиваль огней, кажется, уже начался — над головой разлились самые немыслимые краски.
— Красиво, да? Скажи же, не зря пришли!
В голосе Кан Ёнсу звучала такая гордость, что я не мог не кивнуть. Потому что это действительно красиво. Таким небо я ещё никогда не видел. Даже пейзаж, в котором свет отражался в море, казался прекрасным, словно прозрачная декалькомания [2].
[2] Декалькомания — техника создания изображения путём переноса краски с одной поверхности на другую.На поверхность наносят краску, на неё прижимают другую поверхность, после разъединения получается симметричный рисунок.
Не знаю, сколько времени мы просидели так, молча глядя в небо.
— Сейчас будет финал, — сказал Кан Ёнсу.
Только тогда я очнулся. Представление подходило к концу. В отличие от Кан Ёнсу и Ли Джихуна, которые видели этот фестиваль каждый год, я всё это время сидел заворожённый, забыв и про чипсы, и про разговоры. Но смутиться я не успел: оба подошли ближе. Видимо, решили, что финальный аккорд стоит встретить вместе. И вот, в пустом уголке беседки, где до этого сидел только я, плечом к плечу оказалось трое.
Все какое-то время молчали. От меня и Ли Джихуна это было ожидаемо, но то, что даже Кан Ёнсу держал рот на замке, и правда удивляло. Я как раз повернулся к нему, чтобы отметить эту редкость, как вдруг небо взорвалось особенно ярким светом. Красные огни сложились в слова: «Загадайте желание».
— Господин Сонук. Быстрее загадывай. Такое ведь раз в году бывает.
Кан Ёнсу толкнул меня локтем в бок и, будто показывая пример, закрыл глаза, сложив ладони в молитвенном жесте. Я неловко уставился на него, потом перевёл взгляд на Ли Джихуна — ждал, что он, как обычно, съязвит или рассмеётся. Но нет, его глаза тоже были закрыты. Без сложенных рук, но с выражением лица, которое не оставляло сомнений — и он загадывает желание.
И, может быть именно потому, что оба вдруг стали непривычно серьёзными, я вдруг поймал себя на мысли: насколько же сильно они хотят, чтобы желание сбылось?
А есть ли у меня что-то столь же важное? Что-то, что я смог бы произнести сразу, едва закрою глаза и соединю ладони?
Я снова поднял взгляд к небу. За тот час, что я смотрел в него, не отрываясь, мои руки оставались недвижимы. Лишь теперь они едва заметно дрогнули. Я переплёл пальцы, опустил руки и закрыл глаза.
Чтобы я никогда не забыл этот момент.
Деда, который привёз меня в это место. И этих парней.
Я думал, что после фестиваля огней мы просто разойдёмся по домам, но Кан Ёнсу явно считал, что праздник только начинается. Об этом красноречиво говорил один факт: он тут же вцепился в принесённую с собой гитару и усадил нас перед собой, словно зрителей на концерте. Я знал, что музыкальную школу он бросил не по своей воле, поэтому не стал отговаривать и приготовился слушать.
Но это благородное намерение испарилось в ту же секунду, как он, с видом полного погружения в музыку, брякнул по струнам и запел:
Я тоже почувствовал. Нутром. Что Кан Ёнсу — кошмарный фальшивщик.
Нет, серьёзно, разве он не отходил в музыкалку целый год? Чем он там занимался? Загадка. Я покосился на единственного, кто мог пролить свет на эту тайну — Ли Джихуна. Но тот зажал уши ладонями, будто нацепил невидимые наушники. Делал вид, что слушает музыку, а на деле просто спасался от этого бедствия.
Ли Джихун был именно тем человеком, который спокойно смотрел, как Кан Ёнсу больше года мучил то, к чему у него не было ни слуха, ни таланта, и при этом ни разу его не остановил. Убедившись, что Кан Ёнсу, старательно вытягивая октаву, нас не слышит, я наклонился к Ли Джихуну и шепнул:
— …И после этого ты ещё называешься его другом?
Ли Джихун сделал вид, что пропустил слова мимо ушей, но стоило нашим взглядам пересечься, пробормотал в оправдание:
— Настоящий друг поддерживает без всяких условий.
В такие моменты я начинал понемногу понимать, почему они вообще друзья. Вместо того чтобы дальше донимать Ли Джихуна вопросами, кто виноват, я откинулся назад и выдавил неловкую улыбку. Кан Ёнсу, с гитарой в руках, светился счастьем. С трудом собрав непослушные руки — такие же ненадёжные, как его ноты, готовые в любую секунду сорваться, — я натянуто подыграл ему в ответ.
Этого, похоже, оказалось достаточно: Кан Ёнсу с самодовольным видом отложил гитару.
— Чё-то я всё больше думаю, что у меня талант…
Сказал это вполне вслух и тут же метнул в меня взгляд — ждал, чтобы поддакнул. Аплодисменты я кое-как изобразил, но продолжать врать сил уже не хватало, поэтому быстро перевёл разговор.
— Слушай, а ты… ну, эту песню… девушке своей тоже пел?
Честно говоря, я хотел спросить об этом с самого начала, ещё пока слушал его выступление. С Ли Джихуном всё ясно — он просто отбитый, но вот его девушка… Они ведь давно вместе. Почему она ему ничего не сказала?
Стоило заговорить о девушке, как лицо Кан Ёнсу просветлело, даже голос стал звонче. Он задвинул гитару за спину и энергично закивал:
— Конечно, пел! Минджи у меня фанат номер один. Даже не даёт серенады ей петь, говорит, лучше поберечь голос и потренироваться, чтобы потом круче спеть ещё больше песен. Ну не прелесть?
У меня не осталось слов. Методов борьбы с музыкальной беспомощностью, как выяснилось, хватает. Но девушка Кан Ёнсу придумала самый умный: вместо того чтобы сказать правду и ранить его чувства, она начала его хвалить… и при этом нашла гениальный способ навсегда избавить себя от его пения.
— Кстати, раз уж заговорили о Минджи. Эй, упрямый Ли. Ты почему на сообщение не ответил?
— В воскресенье после экзаменов мы же собирались встретиться вчетвером с подругой Минджи. Моя Минджи мечтает о двойном свидании. Говорит, единственный раз в жизни хочет попробовать. Ну помоги, а? Я за всех заплачу, реально!
Только что я восхищался, как ловко девушка Кан Ёнсу управляется со своей фальшивящей половинкой, и вот всё снова скатилось в привычную перепалку между ним и Ли Джихуном. Тема стара, как мир: Кан Ёнсу навязчиво тянет в сторону формата, почти не отличающегося от слепого свидания, а Ли Джихун, как всегда, упрямо отказывается.
Хотя Кан Ёнсу в целом недолюбливал, что Ли Джихун запросто общается с девчонками, даже не встречаясь с ними, на этот раз — по просьбе своей девушки — стал вдвое настойчивее и всю неделю его долбил. Именно поэтому я, обычно не вмешивающийся в их словесные войны, решил всё же встрять:
— Да просто сходи один раз. Он ведь почти на коленях просит.
До этого Ли Джихун лишь хрустел чипсами, делая вид, что слов Кан Ёнсу вовсе не существует. Но стоило заговорить мне, и впервые за весь разговор он повернулся. Во взгляде ясно читалось: «А ты-то с какого перепугу встрял?» Я пожал плечами. А вот Кан Ёнсу, неожиданно получив союзника, тут же оживился:
— Ах, ну вот! Я ведь тебя по-человечески прошу. Ну? Упрямец. Упрямец Ли. Дай шанс, ну разочек! Обещаю, хён всё устроит по красоте.
Движения Кан Ёнсу, прижавшегося к руке Ли Джихуна, стали ещё активнее.
— Ты просто не знаешь, какие у Минджи подруги. Правда, все капец какие красивые. Не веришь, м? Скажи, какой у тебя типаж. Я, как твой хённим, отвечаю, организую всё без промаха.
Впервые за всё это время Ли Джихун ответил осмысленно. Кан Ёнсу сразу уловил его заинтересованность и яростно закивал, уверенный, что почти дожал его.
Ли Джихун буквально на секунду задумался, а потом бросил:
— …Человек, который не болеет.
— И который останется рядом со мной на всю жизнь.
Будто сговорившись, мы с Кан Ёнсу замолкли. Ли Джихун, воспользовавшись тишиной, оттолкнул его руку, потянулся к чипсам и, закинув пару в рот, небрежно продолжил:
— Если я такое начну втирать девчонкам при знакомстве, буду выглядеть полным психом. Так что обойдусь.
— И вообще, мне учиться надо. Я пиздец как занят.
Этими словами, которые он твердил весь семестр как мантру, Ли Джихун подвёл черту под разговором. Будто знал, что ни Кан Ёнсу, ни я всё равно ничего не скажем.
Я вспомнил, как чуть ранее он сложил руки и о чём-то просил. Может, это и было его настоящим желанием.
— …В-вроде не особо по-психовски звучит. Даже наоборот трезво, если ты правда думаешь, что таких людей сейчас не встретишь.
Кан Ёнсу долго молчал, потом неловко выдал это и, немного замявшись, растрепал волосы Ли Джихуна. В любой другой раз тот бы с возмущением оттолкнул его руку, но сейчас спокойно позволил. Я лишь придвинул к нему пачку чипсов, не сказав ни слова.
Что желание восходило к моменту, когда Ли Джихун потерял близкого. Именно поэтому никто из нас не нашёл слов.
Обратная дорога домой была куда тише, чем путь туда. Может, потому что в голове всё ещё крутились слова Ли Джихуна. А может, просто потому что всю дорогу назад он не проронил ни слова.
— …Человек, который не болеет.
— И который останется рядом со мной на всю жизнь.
Впервые слышал, чтобы идеал описывали именно так. И дело не только в возрасте — даже среди взрослых такие люди почти не встречаются.
Разве что среди тех, кому уже довелось потерять близких из-за болезни.
Игнорируя мой взгляд всё это время, Ли Джихун лишь у синих ворот повернулся и спросил. Как-то так вышло, что он снова проводил меня до дома. Я ведь заметил, как он на перекрёстке молча свернул за мной, но из-за напряжённой атмосферы так и не смог сказать, что в этом нет нужды. Теперь только потёр переносицу и отвёл взгляд.
— Тебе не лень тащить велик до дома? Может, оставишь здесь, а после экзаменов потом заберёшь?
Я и не ожидал, что на вопрос, продиктованный его усталым лицом, он ответит именно так.
Слова вроде бы и были правдой, но услышать их в этой ситуации оказалось не очень приятно.
«И который останется рядом со мной на всю жизнь.»
Фраза, которую я прокручивал всю дорогу, будто въелась в мозг, снова всплыла. Какое мне дело, кого он считает своим идеалом? Ко мне это не имеет ни малейшего отношения. Но…
Я замолчал, выдав ответ, в котором не было смысла. Только сейчас до меня окончательно дошло: я не смогу быть тем, кто останется рядом с Ли Джихуном на всю жизнь. И лишь этой ночью понял — возможно, для него это значило куда больше, чем я себе представлял. Даже если мы знали друг друга всего один семестр.
Ли Джихун бросил на меня взгляд, тормознул велосипед и, будто вспомнив что-то, спросил:
Я немного подумал и кивнул. Да, мы поговорили. Пусть это ничего особо и не изменило.
Я думал, он просто так же кивнёт в ответ, будто всё понял. Но Ли Джихун, вопреки ожиданиям, стал копать глубже:
— Сказал, что мама за мной приедет… и поблагодарил за всё это время.
Я замялся. Вспомнилось молчание дедушки. И хотя видно было, как мне неловко, Ли Джихун не сводил с меня глаз — будто не собирался уходить, пока не услышит историю до конца. В итоге я вынужден был выговорить вслух этот до жути неуклюжий разговор. Всё-таки именно он напомнил мне, что с дедом нужно поговорить.
— Просто… ничего он не сказал.
Ли Джихун только смотрел на меня. Выражение лица было двусмысленным: то ли жалость, что я не добился большего, то ли сочувствие. В любом случае мне стало неловко. И, как он сам когда-то в начале семестра, я тоже попытался оправдаться:
— Может, так даже лучше… Дедушка, кажется, не особо переживает из-за моего отъезда. Наверное, ему даже неудобно было, ведь забота обо мне неожиданно свалилась. Так что, может, и правда к лучшему…
— Наверное, он ещё тогда всё понял, когда мама попросила присмотреть за мной. И правда. Я же не могу вечно тут жить… У деда своих дел полно, а если я продолжу путаться под ногами, ничего хорошего не выйдет.
Как-то незаметно я начал оправдывать деда за него самого. И лишь когда понял это, слова оборвались.
Мы молчали. Точно так же, как в беседке.
Тишину первым нарушил Ли Джихун. Я поднял глаза, но он смотрел не на меня — уставился куда-то за спину, на синюю калитку. Совсем не так, как тогда, когда тащил меня вниз, боясь, что дед услышит. Прежде чем я успел осмыслить перемену, Ли Джихун с заметным раздражением заговорил:
— Разве мой отец и старик не на одной фабрике работают?
Честно говоря, я не знал. Ли Джихун, не выглядя особенно удивлённым, продолжил объяснять:
— Мой отец — начальник на фабрике. Там, где старик охранником работает.
— Каждое утро он его подвозит. Уже лет десять, если не больше.
Даже если бы я остался здесь дольше, не факт, что сам узнал бы об этом. Ли Джихун никак не отреагировал на моё смущение, просто продолжил, словно хотел сказать что-то не напрямую, а через эти мелкие детали.
Я затаил дыхание. И тогда Ли Джихун заговорил откровенно:
— Но мой отец как-то сказал: твой дедушка наконец-то похож на живого человека.
Впервые за всё время я услышал, как Ли Джихун называет его не «стариком», а «твоим дедушкой». И, прежде чем я успел удивиться, он продолжил — словно перечислял давно известные факты, которые для всех здесь были обыденностью. Для всех, кроме меня.
— До твоего приезда он за день и десяти слов не говорил.
— А главой деревни, наверное, сделали, чтобы он хотя бы десять произносил. А то паутина во рту заведётся.
С момента моего приезда мы с дедом ужинали вместе каждый вечер. Он в основном молчал, но иногда сам заводил разговоры — самые обычные, повседневные, о которых теперь и не вспомнишь. И всё же я знал: по крайней мере десять слов в день он мне говорил.
Я выдохнул, даже не заметив, что всё это время сдерживал дыхание. Увидев, как Ли Джихун едва заметно, без тени улыбки, кивает, я почувствовал, как что-то резко подступило к горлу. Впервые я не стал это глотать.
— Но даже так… я не знаю, что мне делать.
— Я бы тоже хотел остаться, если бы мог. Рядом с дедушкой. Но тогда мама…
Это были слова, которых я не говорил ни деду, ни маме. Даже самому себе редко признавался. Слишком много причин.
Потому что дед, наверное, тоже этого бы не хотел. Потому что мама разозлится. Потому что все планы, которые родители выстраивали ради моего будущего, пойдут насмарку. А значит, кто-то обязательно окажется раненым.
Я больше не смог найти ни одной причины и поднял голову. В тот миг, как наши взгляды встретились, даже те жалкие оправдания, что я с трудом собирал, растворились. Ли Джихун, словно предугадав это, сказал:
— Иди туда, где сможешь быть счастливым.
Это был первый такой совет в моей жизни. Наивный до абсурда, но оттого так точно ударил в самое сердце. Именно поэтому я и решился на честность.
— …Я не очень понимаю, что значит быть счастливым.
Только сказав это вслух, я понял, насколько жалко это звучит. Но это была правда: я никогда не жил ради счастья. Даже не помнил, чтобы когда-то так долго думал об этом слове. Мне показалось, Ли Джихун смутится или пожалеет меня. Но он не удивился, не пожалел — лишь тем же спокойным лицом, что и в прошлую пятницу, рассказал, как поступил бы сам.
— Если не понимаешь, спроси у того, с кем хочешь быть рядом всю свою жизнь.
Ли Джихун, похоже, и правда так думал. По его спокойному, непоколебимому взгляду это было ясно и без слов. Он дал мне время всё обдумать, потом потянулся за велосипедом, прислонённым к забору. В этот момент я, не отрывая взгляда, вдруг спросил:
— Почему ты говоришь мне всё это?
Ли Джихун, уже опускаясь на сиденье, на секунду застыл, потом обернулся. На лице — крайнее недоумение.
Сказал он так, будто ответ лежал на поверхности, и я должен был сам всё понять. Но я действительно не знал. Поняв это по выражению моего лица, он отвернулся и всё же грубовато бросил:
— Потому что хочу, чтобы ты остался.
Он нажал на педаль, и велосипед тронулся. Ветер рванул следом. Я, как и в прошлый раз, смотрел ему вслед, пока он не исчез из виду. Лишь потом развернулся.
Я сразу заметил его, как только открыл ворота. Старик сидел на лавке перед домом.
Пепельница перед ним. И груда окурков в ней.
Возможно, всё то время, пока меня не было, она молча составляла ему компанию.
— …Где это ты шатаешься по ночам?
Дед потратил на меня несколько из своих драгоценных десяти слов за день.
Именно эта ворчливая реплика окончательно добила меня. Потому что в миг, когда я понял, что всё, что вижу перед собой, насквозь пронизано его заботой, притворяться, что всё в порядке, уже невозможно. Даже неправильно.
— Можно мне просто остаться здесь?
Я сказал это ему в спину, когда он уже собирался вернуться в дом после единственного замечания.
— Я не хочу ехать с мамой. Я хочу жить здесь, с дедушкой.
— Я не хочу быть прокурором, как мама. И адвокатом, как папа, тоже.
— Я просто хочу, чтобы всё оставалось так, как сейчас.
Ли Джихун сказал: спроси счастлив ли тот, с кем хочешь быть рядом всю жизнь. Но я не смог. Потому что уже знал — когда я уеду, дедушка больше не будет счастлив.
Поэтому вместо того, чтобы спросить, счастлив ли он, я просто сказал:
— Я честно не знаю, что такое счастье. Но здесь… просто… мне просто спокойно. Ем с аппетитом, ночами не страшно. Я не одинок.
Фразы выходили неловкими, скомканными — скорее признанием, чем попыткой уговорить. И всё же дедушка остался на месте и выслушал меня до конца. Уже одно это стало утешением. Как сказал Ли Джихун, может быть, дед тоже не хотел, чтобы я уезжал. Я набрался смелости.
— Я попробую убедить маму, что могу продолжать учёбу здесь. А если не получится и она всё же заставит меня вернуться в Сеул, то хотя бы на каникулы я смогу…
Я осёкся. Дедушка двинулся с места, и я замер, не смея дышать. Но шаги увели его не к дому, а к сараю. Тому самому, где с прошлой недели он неустанно что-то разбирал, как только выдавалась свободная минута.
Что он делает, я не понял, просто наблюдал. Дед открыл дверь, зашёл внутрь и вскоре вышел, держа в руках большую коробку. Она выглядела аккуратно, словно только что с витрины.
Надпись на коробке бросалась в глаза даже в темноте. И как только прочитал знакомые слова, дыхание сбилось само собой.
Компьютер. Вещь, которой не могло быть в этом доме, если бы не я.
Дед заговорил. Коробка, хоть и громоздкая, едва ли больше него. И всё же в темноте, с этим грузом в руках, он казался особенно маленьким.
— …Твоя мама каждый месяц присылала деньги, пока ты жил здесь.
— Я всё отложил. Используй, когда понадобится.
Я выдохнул. Теперь я понял, почему дедушка с прошлой недели так часто крутился возле сарая. Он уже тогда купил его, просто не знал, как вручить.
Из-за этого он ушёл с работы раньше обычного. Даже переворошил весь сарай, лишь бы спрятать коробку до того, как я её найду.
— Пока ты здесь, за тебя отвечаю я. Не мать твоя, не отец. Я.
«Компьютера нет, даже связь толком не ловит. Наверное, тяжело было.»
Он не смог просто так пропустить мимо ушей мамины слова, но и сказать прямо: «Останься, я куплю тебе компьютер», — тоже не мог.
Я двинулся вперёд медленно, словно делал первые шаги в жизни. Будто хотел показать дедушке себя маленького, которого он не успел увидеть. А он, наблюдая за тем, как я подхожу, всё так же стоял неподвижно. Я обнял его твёрдое, как старое дерево, тело.
Только когда его широкая, морщинистая рука поднялась и крепко обняла меня в ответ, я понял: мы оба плачем.