Пять на пять. Глава 5.5
Появление Кан Ёнсу, как всегда, было шумным: с воплями он вбежал во двор, а шаги звучали так, будто шлёпает по лужам. По липкому чавканью мокрых присосок стало ясно: припёрся в шлёпках. Даже если дом рядом, бежать без зонта, да ещё и в шлёпках? Я бы так не сделал. Но Кан Ёнсу из тех, кого хоть ругай — всё равно сделает по-своему. Так что со вздохом я махнул рукой и взял одно из полотенец, которые как раз складывал.
На веранде, разглядев его вблизи, я понял: он намок куда сильнее, чем думал. Жёлтая футболка и серые треники были усеяны брызгами и пятнами дождя. Кан Ёнсу встряхнулся, как мокрый пёс, сбросил с себя капли и, заметив меня в гостиной, сразу выпалил:
— Бельё складываете, господин Сонук? Это что, курсы идеального мужа?
Дрожит от холода, а рот не затыкается. Но я не смог его одёрнуть: знал, что это счастье, бьющее в небеса, из-за меня. С тех пор как он узнал, что я не перевожусь обратно в Сеул, Кан Ёнсу всю неделю ходит вот такой. А вспомнив ещё и слова его матери — мол, какие же у него должны быть блестящие результаты, раз напевает всю экзаменационную неделю, — мне стало совсем неловко.
— Погоди! Сек, я только это поставлю.
Даже сейчас, вместо того чтобы взять протянутое полотенце, Кан Ёнсу сначала расплылся в своей дурашливой ухмылке и с грохотом вывалил всё, что нёс, на веранду. Мокрый от дождя пакет был доверху набит манхвой, которую я когда-то листал у него дома. А ещё увидел кучу снеков, что он однажды уговорил меня попробовать, и они неожиданно пришлись по вкусу. Не зная зачем, я прочитал название на упаковке вслух.
Всё-таки… чем дольше я смотрел на него, тем очевиднее становилось, что он и правда особенный. Рядом с Кан Ёнсу, который умел выражать дружбу так, как я сам никогда не умел, я всегда чувствовал себя слишком скованным. Иногда даже думал — может, мне тоже стоит постараться?
— Здравствуйте, дедуля! Это арбуз! Мама сказала передать вам. Поешьте вместе с Сонуком.
Пока я наблюдал за этим балаганом, Кан Ёнсу уже успел подойти к дедушке, мастерившему в сарае, и вручить целый арбуз. Потом ловко вскарабкался обратно на веранду и, озираясь по сторонам, весело выпалил:
Вот ведь точно, у Кан Ёнсу была причина прийти. Я кивнул в сторону комнаты, а он тут же распахнул дверь настежь и шагнул внутрь.
— Ва! Так он вообще новенький! Грузит, наверное, пулей!
Заметив компьютер в углу, он с блеском в глазах подскочил ближе, но вдруг остановился и наклонил голову.
— А этот стол всегда тут стоял? По-моему, в прошлый раз его не было.
Я даже немного удивился, что он отметил такую деталь. Ведь у меня дома он был всего один раз, и то мельком, а всё же запомнил. Замявшись, я неловко пояснил:
— А… ага. Дедушка сделал. Чтобы я за ним учился.
— Ну да. Конечно. Дедушка же… тебя… так сильно лю- ып!
Я ведь толком не рассказал ему что случилось между мной и дедом в тот день. Но Кан Ёнсу, собрав по кусочкам обрывочные факты, вёл себя так, будто мы с дедом герои какой-то семейной дорамы. Обычно я бы просто проигнорировал это — как надоедливое радио, которое невозможно выключить, — но в этом доме, где дедушка в любую минуту мог подслушать разговор, давать ему нести чушь было нельзя. Только когда он, сложив руки и покаянно умоляя о пощаде, пообещал, что больше не будет, я убрал руку, которой затыкал ему рот.
— Слушай, ты и правда чисто физик. Люди словами общаются, словами. Не кулаками, понял?
Наверное, его злило, что его так просто одолели грубой силой — какое-то время Кан Ёнсу дулся и ворчал. Но стоило включить компьютер, и он тут же вытянул шею вперёд, сосредоточившись. Забавно, что такой уровень концентрации он отдавал не классике вроде StarCraft или Sudden Attack, а примитивной игре, где шустрый человечек носится с разинутым ртом и глотает золотые монетки.
Сквозь приоткрытое окно доносился шум дождя. Он совсем не сочетался с бодрой музыкой из игры, и я время от времени поднимал голову, чтобы выглянуть наружу.
— Айщ, — бормотал Кан Ёнсу, когда его персонаж снова сорвался с обрыва. — Фигня какая-то.
Он вскочил с кресла и пихнул меня локтем в бок.
— Может, позвоним нашему упрямому Ли-сану?
— Просто. Подразним его. Типа мы тут и без него отлично проводим время.
Сегодня, в первый день каникул, Ли Джихун вместе с отцом уехал к бабушке по материнской линии. Но накануне вечером он зачем-то заехал к нам и оставил во дворе свой велосипед — сказал, боится, что дома его украдут. Я мог бы возразить, но, заметив на багажнике то самое полотенце, что когда-то сам туда положил, передумал. Это был его способ — не такой шумный, как у Кан Ёнсу, — показать, что он рад, что я остался.
Я закрыл манхву и посмотрел в окно. На москитной сетке висели капли дождя. Интересно, у бабушки Ли Джихуна тоже сейчас идёт дождь?
Сезон дождей в этом году начался раньше обычного. Я вспомнил, как мы с дедом слышали это краем уха в новостях, и кивнул сам себе.
Кан Ёнсу прижал телефон к уху ещё до того, как я ответил, и, сложив пальцы в кольцо, показал «окей». Судя по предвкушающему блеску в глазах, он собирался как следует поиздеваться над Ли Джихуном. Я вздохнул и снова взял в руки манхву. Я и так знал весь сценарий этого звонка: вопроса про дождь точно не будет, а если разговор продлится хотя бы три секунды — это уже успех.
— Эй, бывший. Где ты? Думаешь обо мне? Мы же договорились вспоминать друг друга каждый раз, когда проезжаешь платку.
Ну, конечно. Едва дозвонившись, Кан Ёнсу перешёл на приторно-слащавый тон. Я в ужасе вскинул голову, а он ещё и мне подмигнул.
— Айя. Понимаю, ты рад, что я позвонил, но зачем сразу матами? Ты же знаешь, я не люблю грубость в…
Он продолжал ехидничать, но вдруг отнял телефон от уха, в недоумении нахмурившись.
Похоже, Ли Джихун и правда бросил трубку. Кан Ёнсу, не терпящий отказа, тут же начал перезванивать, а потом и вовсе выхватил мой телефон — рассудил, что с моего номера подвоха он не заподозрит. И оказался прав: Ли Джихун без колебаний ответил, не догадавшись, что мы вместе. Правда, снова нарвался на голос Кан Ёнсу.
— Почему у меня телефон господина Сонука? А потому что мы вместе, вот почему. Ага. Пока ты катаешься по своим платкам, мы тут с господином Сонуком дружбу строим. Так что не надо вот этих собственнических замашек, ага? Кто с ним сейчас? Правильно. Я.
То, как эти двое, знавшие друг друга с детства, втягивали меня — знакомого им всего полгода — в свои вечные разборки, скорее напоминало игру, чем на какое-то особое отношение.
— Я останусь с ночёвкой. А когда дождь кончится, покатаемся на твоём велике, что ты тут бросил. Что? Бомбит? Если завидуешь... Айщ, да почему?! Я ж выигрывал!
Как обычно, я выдержал не больше трёх минут этой бессмыслицы и в итоге просто выхватил у Кан Ёнсу телефон. Он вытаращился на меня с видом жертвы вселенской несправедливости, но я кивнул в сторону компьютера.
— Иди играй. Не трать силы на фигню.
— Если не хочешь, вернёшься домой?
Кан Ёнсу тут же заткнулся. Я проследил, как он молча попятился к компьютеру и прижал свою задницу к стулу, а потом посмотрел на экран телефона. Вызов всё ещё шёл. Зная характер Ли Джихуна, думал, он давно сбросил, услышав нашу перебранку, но нет. Зажав телефон плечом, я снова взял в руки манхву.
— Ты ещё в дороге? Где ты сейчас?
Сбросил? Только когда снова глянул на экран телефона, до меня донёсся слабый голос Ли Джихуна. И правда, таймер разговора всё ещё шёл. 2 минуты 12 секунд. Я отвёл взгляд от цифр и опять поднёс телефон к уху. «Что ты сказал?» — переспросил я. Голос Ли Джихуна стал чуть громче.
[Зачем ты пустил Кан Ёнсу в свою комнату?]
Не «зачем он к тебе пришёл», а именно «зачем ты пустил в свою комнату». Сформулировано как-то странно. Я на секунду задумался, переварил его слова и только потом возразил:
— Это не я его пустил, он сам вломился.
[Тоже мне, ноги вытянул, потому что местечко свободное нашёл.]
Не понял, что именно его задело, но говорил он раздражённо. То ли Кан Ёнсу своей дурацкой провокацией и правда вызвал у него ревность, то ли просто настроение было паршивое. Иногда казалось, что и Кан Ёнсу, и Ли Джихун всё время пытались доказать свою дружбу со мной, и делали это так, что я никак не мог уловить их логику. Я лениво перевернул страницу манхвы и равнодушно ответил:
— Я спросил, куда доехал, а ты какую-то фигню несёшь. Где ты?
[Ещё минут десять, и буду на месте.]
К счастью, с Ли Джихуном, в отличие от Кан Ёнсу, ещё можно было говорить по-нормальному. Услышав наконец внятный ответ, я захлопнул манхву. Читать и разговаривать по телефону одновременно — ни то ни сё, только сбивает.
Я откинул голову и упёрся затылком в дверцу шкафа. Взгляд остановился на белом прямоугольнике на стене — единственном чистом пятне, резко выделявшемся на фоне остального. Раньше там висела фотография отца. Но на следующий день после того, как я решил остаться, я снял её. Дедушка ничего не сказал, даже когда видел, как я выношу рамку сперва на веранду, а потом в сарай. Я просто положил её рядом с другими старыми вещами отца, пылившимися в углу. Теперь это была не его, а моя комната. И это казалось правильным.
Я перевёл взгляд со стены на окно.
— Ну и хорошо. Езжайте спокойно. Помоги бабушке с огородом, слушайся отца.
— Какой ещё учитель. Не переигрывай.
— …Потом не гони на Кан Ёнсу, когда он свои четыре акта выдаёт. Ты сам не лучше.
Когда я устало дал понять, что его словесные игры мне надоели, Ли Джихун наконец перестал шутить и засмеялся. Мы жили в одном районе, вместе ходили в школу, даже были в одном классе — поводов звонить друг другу почти не находилось. Поэтому его голос сначала показался чуть чужим. Но смех… смех был тем самым. Я неловко провёл пальцами по переносице. Просто вдруг ясно почувствовал, насколько мы с ним стали близки. Стали теми, кто может просто болтать по телефону, смеяться и даже спрашивать друг друга как дела.
— Ну тогда… клади трубку. Сказал же, что почти приехал.
Моя попытка закончить разговор прозвучала немного неуклюже, но Ли Джихун ответил спокойно:
Я уже потянулся нажать кнопку сброса, но в последний момент остановился и поднёс телефон обратно к уху.
Ли Джихун что-то сказал, но я не расслышал начала. Как и раньше, я переспросил: «Что ты сказал?» После короткой паузы он повторил:
[Не катайся на велосипеде с Кан Ёнсу.]
Я перевёл взгляд на спину Кан Ёнсу, что с головой ушёл в игру, и озадаченно спросил:
Ответа не было несколько секунд. А потом Ли Джихун самым наглым тоном заявил:
Прежде чем я успел хоть что-то ответить, звонок оборвался. Я уставился на экран, не веря, и запоздало пробормотал:
Настроение у Кан Ёнсу было на высоте. Он позвонил маме, подрабатывавшей сегодня в супермаркете, получил разрешение остаться у меня с ночёвкой, а за ужином умял мясо, которое дедушка зажарил на углях. Как только дождь прекратился, он метнулся домой за пижамой, переоделся — и вот готов ко сну. Увидев, как я выхожу из ванной, он захлопал ладонью по подушке, требуя, чтобы я лёг рядом. На лице красовалась маска — сказал, выпросил у младшей сестры, потому что завтра у него свидание. Лежал, уставившись в потолок, двигались только глаза. Кан Ёнсу совсем не похож на обычных парней нашего возраста. Может, это у всех так, у кого есть сестра или девушка, а может, это он один такой чудик. «Хочешь тоже?» — спросил он. Я быстро замотал головой и, чтобы он не успел повторить, выключил свет.
Дождь лил весь день — влажность пропитала и дом, и улицу. Дед, решив прогнать сырость, вытащил из сарая все вентиляторы и включил их в каждой комнате. Один крутился у него, другой у меня, третий на веранде. Мой был самым новым и единственный работал почти без шума.
Будто в гармонии, но с лёгким сдвигом по времени, все вентиляторы тарахтели, каждый на своей ноте. Я слушал этот многоголосый гул и закрыл глаза.
— Ты что, сразу спать собрался?
Но сразу пришлось открыть. Я повернул голову — Кан Ёнсу каким-то образом уже подполз почти вплотную. Как всегда, слишком близко. Он, конечно, не такой высокий, как я или Ли Джихун, но всё равно выше среднего для нашего возраста. Ложится рядом — и вся комната будто сжимается вдвое.
— …Ты не можешь отодвинуться, что ли?
Я пожалел о словах, как только они сорвались с языка.
— Не-е-ет. Я не хочу провести эту ночь вот~ так~.
Потому что Кан Ёнсу из тех, кто, даже услышав отказ, не отступает, а только лезет дальше. Когда он закинул ногу мне на талию и буквально обвил, я выдохнул и уставился в его круглый затылок. Единственный способ справиться с ним — не реагировать. Проверено.
И действительно, спустя некоторое время он потерял интерес и отвалился на своё место. На лице всё ещё была маска, и в темноте, при выключенном свете, он выглядел почти как привидение с яйцом вместо лица. Я снова закрыл глаза, прекрасно осознавая, что это ещё далеко не конец.
— Если хочешь что-то сказать, говори с закрытыми глазами. Давай, закрывай.
Так шанс, что он уснёт, хоть немного повышался. К счастью, Кан Ёнсу, похоже, воспринял моё предложение всерьёз: закрыл глаза и начал говорить.
— Знаешь… я ведь раньше побаивался твоего деда. До того, как с тобой подружился.
Кан Ёнсу вдруг заговорил почти шёпотом — и, оказалось, не просто так. Я приоткрыл левый глаз и посмотрел через комнату на силуэт деда. Вентилятор всё равно шумел громче наших голосов. К тому же дед, лёгший спать раньше обычного, дышал спокойно, его спина мерно поднималась и опускалась. Убедившись, что он точно ничего не услышит, я повернулся к Кан Ёнсу и спросил:
— Просто. Даже когда вся деревня собиралась, он не говорил, если не по делу. А когда я или моя Свинка здоровались, лишь молча кивал.
Я легко представлял эту сцену. Кан Ёнсу, который с кем угодно легко заводит разговор, рядом с дедушкой мог чувствовать себя неуверенно. Он продолжил говорить вполголоса, придвигаясь чуть ближе. От него шло ощутимое тепло — бок и рука быстро нагрелись.
— Потому что он похож на тебя.
Я распахнул глаза и повернул голову. Кан Ёнсу уже смотрел на меня и, показывая пальцем на лицо, тихо захихикал. Будто ждал именно такой реакции.
— Вот увидишь. Станешь стариком — будешь в точности как твой дед.
И не разберёшь — комплимент это был или подкол. Я уже открыл рот, но передумал и просто принял. Вспомнились деревенские тётушки, которые говорили почти то же самое, когда я по поручению деда забегал в сельский клуб. На самом деле, для меня быть похожим на деда — скорее похвала, чем оскорбление.
— Ну… это в порядке вещей чисто по генам. Ты разве не похож на своего деда?
Казалось бы, Кан Ёнсу должен был без всяких расспросов начать описывать внешность своего дедушки, но на удивление он молчал. Даже тело, до этого повернутое ко мне, он развернул прямо и уставился в потолок. И это было не то показное спокойствие, когда он боялся шевельнуться из-за маски на лице, а настоящая тишина, словно он застыл в своих мыслях. Я тоже смолк, пару раз моргнул и просто смотрел на него.
Когда мы — единственные, кто болтал, — замолчали, остальные звуки стали ещё громче. Особенно шум вентилятора в гостиной, который дед недавно достал из кладовки. Трудно было поверить, что при таком грохоте он всё ещё считался рабочим. Пока я шарил взглядом по гостиной, Кан Ёнсу заговорил:
— Эм… я никогда не видел дедушку, так что не знаю, похож ли я на него.
— После смерти папы дедушка с бабушкой будто забыли о нашем существовании. Говорят, я встречался с ними, когда был совсем маленьким, но я этого не помню.
Тот, кто всегда находил повод для слёз, теперь, рассказывая всё это, не пролил ни одной. Говорил в своей обычной манере, разве что без привычной игривости. Я просто молча слушал. Казалось, именно этого Кан Ёнсу и хотел — говорить, уставившись в потолок.
— Когда думаю об этом, начинаю злиться на папу. А потом снова становится стыдно. Он ведь, когда умирал, не знал, что всё так обернётся.
Я вспомнил, как однажды, придя в гости к Кан Ёнсу, заметил на журнальном столике семейное фото. Он сразу перехватил мой взгляд: «А, ты впервые видишь моего папу? Красавчик, да? Только его сейчас нет. Он на небесах». Кан Ёнсу говорил о смерти отца так, будто тот просто ненадолго уехал за границу, а уже в следующий момент швырнул рюкзак на диван и пошёл на кухню. Высунувшись в сторону гостиной, спросил: «Господин Сонук, будешь рамёнчик?» Я, немного растерявшись, кивнул. Тогда он постучал в комнату сестры: «Хрюшка, хочешь рамён? Джин рамёна [1] нет. Зато есть Сонук».
[1] Насколько я поняла, джин рамен — вид лапши компании Ottogi. Дословно «рамён с насыщенным вкусом».
И тогда, и сейчас мне было нечего ему сказать. Я немного подумал, протянул руку к изголовью и взял ту самую розовую упаковку, которую он предлагал раньше. Кан Ёнсу таращился так, будто не верил, что я реально собираюсь наклеить маску на лицо. Но стоило мне лечь обратно, как он тут же обвил меня ногами, повиснув на талии.
— Я ж говорю, у меня глаз на мужчин. Как только увидел господина Сонука, сразу понял: вот он, мой новый парень. А того, что под предлогом бейсбола даже не пишет, давно пора бросить.
— …А сколько нужно маску держать?
— Столько, сколько ты меня любишь.
Вот ведь… Вздохнув, я поймал взгляд придурка, хихикавшего сам с собой. Покачал головой, но всё равно не удержался и засмеялся вместе с ним. Хоть поначалу присутствовала некоторая неловкость — я ведь никогда такого не пробовал, — но маска на лице оказалась прохладной и приятной. Шум дождя за окном и теплое тело Кан Ёнсу рядом постепенно стали привычными, и меня потянуло в сон. Похоже, его тоже: болтовня, которой он только что без конца меня донимал, сошла на нет. Когда его ноги, обвивавшие мою талию, наконец ослабли, я подтянул одеяло повыше и аккуратно нас накрыл. Он украдкой бросил на меня взгляд.
— Ты правда считаешь, что моя Свинка не в твоём вкусе?
Вопрос оказался неожиданным, особенно в такой сонной интонации. Кан Ёнсу снял маску и теперь смотрел на меня серьёзно. Будто ждал ответа. Я выдержал паузу, потом осторожно спросил:
— А ты правда хочешь, чтобы я встречался с твоей сестрой?
Он тихонько хмыкнул и, чуть поёрзав, буркнул:
— Нет. Я хочу, чтобы вы поженились.
Сказал это спокойно, без намёка на шутку — оттого прозвучало ещё страннее. Я вспомнил, как недавно у буфета наткнулся на его сестру. Она, кажется, уже знала, что переезд отменился: увидев меня, смущённо протянула пачку печенья. Лишь когда я заметил её покрасневшие уши и дрожащие руки, до меня дошло.
Кан Ёнсу догадался задолго до меня, вот почему всё время пытался свести меня со своей младшей сестрой.
Он глянул на моё посерьёзневшее лицо и расхохотался. Правда, быстро осёкся, бросив взгляд в сторону комнаты деда. Потом наклонился ко мне и шепнул на ухо:
— Если не собираешься жениться, просто откажи. Понял?
Он говорил так близко, что ухо защекотало. Плечи чуть передёрнуло, но Кан Ёнсу не обратил внимания и продолжил:
— И пока моя Хрюша не оправится от того, что ты её отшил, с тобой я разговаривать не буду. Сам понимаешь. Я же старший брат, должен быть верным семье.
Невозможно было понять, шутит он или говорит всерьёз. Кан Ёнсу посмотрел мне в глаза, схватил руку и сплёл пальцы со своей. Зацепил мизинцы, поднял руки вверх и, в упор глядя на меня, произнёс как клятву:
Я не стал спорить с Кан Ёнсу. Потому что понимал: если такой момент и вправду когда-нибудь настанет, мне придётся сделать так, как он сказал. Он, как обычно, быстро сменил тему.
Дав понять, что серьёзных разговоров на сегодня хватит, он зевнул во весь рот и, как всегда, скатываясь в дурачество, перешёл на своё привычное шутливое обращение.
— Хочешь, расскажу один секрет?
— На фестивале огней, когда загадывали желание, я попросил, чтобы господин Сонук не переводился.
Я застыл и посмотрел на Кан Ёнсу. Он по-прежнему лежал с закрытыми глазами. Голос звучал вяло, будто вот-вот уснёт, но в словах было упрямство — словно очень хотел успеть договорить до того, как вырубится.
— Хотя, знаешь, это ведь и не секрет вовсе.
— Потом оказалось, что Ли Джихун загадал то же самое. Смешно, да?
Смех стих, и на его месте осталось только ровное дыхание. Когда я убедился, что Кан Ёнсу действительно заснул, я осторожно подсунул под его голову подушку.
Сон странным образом как рукой сняло. На секунду задумался — почему, а потом медленно поднялся. Снаружи опять шёл дождь. Я переводил взгляд с моей комнаты, где спал Кан Ёнсу, на комнату деда — оба давно уснули. Потом взял из-под карниза чёрный зонт, тихо открыл ворота и вышел. По пустой улочке я дошёл до каменного забора, где две недели назад разговаривал с Ли Джихуном, достал телефон и уставился на экран. 2 июля. День, когда по плану мама должна была за мной приехать.
Я пролистал контакты и нажал номер, по которому не звонил с самого приезда. Сигнал пошёл сразу. Тр-р, тр-р. Я прислонился к стене, слушая гудки.
На третьем гудке щёлкнуло — мама сняла трубку, но молчала. Не слышно было ни звука, будто она сидела совсем одна. Я с трудом обратился к ней:
На самом деле, ещё до звонка я знал, что она сегодня будет одна. Каждую субботу мама возвращалась домой чуть раньше и сидела на кухне в темноте, потягивая виски. Я был всего лишь школьником, но иногда приходил домой позже взрослых с работы. Ведь учёба там больше походила на работу. Иногда, когда я открывал дверь и встречал её одинокую спину, было трудно отвести взгляд. В такие моменты я зачем-то заходил на кухню: делал вид, что ищу в холодильнике то, что приготовила домработница, или наливал себе молоко. Но ни разу так и не сел рядом. Потому что мама никогда об этом не просила.
Сегодня она, наверное, снова сидит за тем же столом — покачивает в руке бокал с виски и думает о том, чего уже не изменить.
Дед сказал, что мне не нужно уговаривать маму, что он сам с ней поговорит и просил не вмешиваться. Он по-своему хотел защитить меня — иначе, чем мама или папа.
Я не знал, как именно дедушка сообщил ей, что я останусь. Не знал, какими словами он убедил маму и убедил ли вообще. Но знал одно: так или иначе, она приняла мой выбор. Поэтому сегодня, когда должна была приехать, её не было.
Я чувствовал, что обязан хоть что-то сказать. Но вместе с этим крепло чувство вины: даже в тот единственный день в году, когда принято загадывать желания, я полностью вычеркнул её из своих мыслей.
Я ясно слышал её дыхание, но мама молчала. Я держал телефон у уха и ждал. Пытался понять: это шум дождя в Сеуле или тот, под которым стою я?
Лишь после долгого молчания мама заговорила:
[Знаю, я не была идеальным родителем.]
[Но я старалась изо всех сил. Хотела дать тебе всё самое лучшее.]
Мама тяжело вздохнула, словно не ожидала такого ответа. Спустя минуту её дыхание вновь выровнялось, и голос прозвучал спокойнее.
[Ты ведь понимаешь, что за любой поступок нужно нести ответственность?]
[Что всё, чего ты добивался, может рухнуть из-за одного выбора?]
[И даже если пожалеешь, время не вернёт тебя назад.]
Казалось, она говорила не мне, а самой себе. Сидела одна за обеденным столом — тем самым, за которым должна была собираться вся семья, — не снимая строгого костюма, в котором даже дома не могла быть по-настоящему свободной. И, наверное, снова думала о муже, который не звонил даже по выходным.
Я знал, откуда у неё это одиночество, и потому чувствовал вину за то, что оставляю её одну. Но она была права: за каждое решение приходится платить. Я осознавал цену и был готов её принять.
— Если бы я вернулся в Сеул… думаю, я бы пожалел об этом.
— Я бы снова и снова вспоминал это место.
Дедушку. Ли Джихуна. Кан Ёнсу…
Никогда раньше я первым не начинал таких разговоров с мамой. Впрочем, таков и был наш способ общения — обходить стороной то, что действительно имело значение. И, будто удивившись этому, мама не смогла ответить. Я же, обращаясь к её молчанию, снова извинился:
Под звуки дождя мы какое-то время стояли на своих концах линии. И лишь тогда расстались.