Пять на пять. Глава 7.2
О том, что фильмов о любви так много, я узнал только когда начал встречаться с Хёну. Раньше я будто нарочно их избегал. Стоило включить романтическое кино, в голове тут же всплывал человек, с которым у меня была самая старая из всех историй. То есть приходилось вспоминать Ли Джихуна. С тех пор, как я его полюбил, я только и делал, что учился любить его меньше, потому такой добровольный сеанс самобичевания никак не мог приносить радость.
В день, когда мы впервые пошли вместе в кино, Хёну, заметив, как я неуклюже устроился в кресле, недовольно поморщился: «Не делай такое скучающее лицо, ладно?» Тогда я ещё не понял, почему он так резко меня одёрнул, но вскоре осознал: сам он всё время смотрел только на экран. И я, сидя рядом, невольно стал следить за экраном с той же внимательностью.
Фильмы о любви отличались только подачей, но рассказывали практически одну и ту же историю. Сначала герои влюблялись, потом ссорились, жили какое-то время без особых событий и в финале обязательно расставались. Но Хёну всё равно плакал. Он несколько раз повторял, что лицо главного героя в момент разрыва было слишком грустным, и что, может быть, именно обычное расставание и есть самое печальное.
Я же сидел, чувствуя неловкость, и, чтобы чем-то занять руки, взял рекламный буклет, который прихватил без особой цели. В глаза сразу бросилась крупная надпись:
<Самая обычная любовь самых обычных людей — и потому особенная>
Странно, но эти слова надолго засели в памяти. Они пришли на ум даже в тот момент, когда Хёну сказал, что мы расстаёмся. Это случилось в до смешного обыденный вечер: я задержался на работе, а Хёну, устав ждать, поужинал один. В этом тоже не было ничего особенного.
Я увидел его впервые за долгое время. Хёну тогда начал получать отклик от публики — он сыграл в новом фильме режиссёра, на которого ещё в дебютные годы произвёл хорошее впечатление. Естественно, он стал занят, и мы виделись всё реже. Я принял это спокойно. Встреча, несмотря на долгую разлуку, не вызвала во мне ни намёка трепета — мы с самого начала были вместе не ради таких чувств.
Но в тот момент Хёну выглядел так, будто был самым уставшим человеком на свете. Словно только что понял, что всё это время грёб вёслами один, хотя мы вроде бы находились в одной лодке. Его глаза наполнились слезами, и он с обидой произнёс:
— Не знал, но, похоже, я тоже умею уставать.
— Тяжело, хён. Одному всё это тянуть.
За всё время наших отношений это были первые слова о том, что ему тяжело. И впервые он отделил нас словом «одному». Фраза, рождённая уже на самом краю наших отношений, и была определением всего, что между нами было. Мы делали всё, что полагается делать любовникам, но он всё это время считал, что старается в одиночку. И это уже само по себе было ненормально.
Я знал, за что прошу прощения.
Но вряд ли это был тот ответ, которого ждал Хёну. Даже глядя на крупные слёзы, катившиеся из его больших глаз, я не почувствовал желания их вытереть. Это и была моя граница. Как бы я ни пытался имитировать отношения, до самой сути я так и не дотянулся. Возможно, это было неизбежно, ведь всю свою любовь я всегда отдавал только одному человеку. Даже тогда, когда рядом был тот, кто этой любви искренне жаждал.
— Хён, ты всегда извиняешься, но так и не попытался придумать даже банальной отговорки.
— Поэтому я не мог показать, как мне тяжело. Сколько бы я ни намекал, ты не хотел этого видеть. А если бы и увидел, то сразу предложил бы расстаться.
— Если бы ты хоть раз оказался на моём месте…
Теперь, оглядываясь назад, я думаю, он просто устал от моей безучастности — от того, что я даже не утруждал себя оправданиями. Может, хотел, чтобы я его остановил. Но даже когда Хёну, с красными от слёз глазами, поднялся из-за стола и стал торопливо запихивать ключи от машины и кошелёк в карман пальто, я ничего не сделал. Считал, что не имею права его удерживать.
Это был момент, когда наши почти два года вместе треснули пополам. Мы оба услышали этот звук, но никто не решился подбросить огня к уже расколовшимся поленьям.
— Хотя нет. Ты и так всё знаешь.
— Ты ведь в такой же ситуации, вот и не можешь ко мне привязаться.
Глядя на высохшие дрова, пропитанные его слезами, я с трудом разомкнул губы и снова сказал: «Прости». Хёну, с лицом, в котором смешались понимание и усталое смирение, прошёл мимо, легко коснувшись моего плеча. Я перевёл взгляд с его удаляющейся спины на стол, за которым он только что сидел.
Я посмотрел на почти безвкусный картофельный суп, который он, любитель острого, заказал специально для меня, и вспомнил, как на вопрос «когда приедешь?» равнодушно ответил: «Ешь без меня». Это было в девять вечера. После этого сообщения Хёну не получил от меня ни слова и ждал до часу ночи. В сущности, так было всегда. Что бы он ни спрашивал, я отвечал дежурно, не удосужившись даже добавить мелкий встречный вопрос. Сегодня тоже. Я мог бы просто уточнить: «Может, тебе чего-нибудь хочется? Купить по дороге?» — и он бы обрадовался.
Проглотив это вялое чувство вины, которое даже сожалением не назовёшь, я взял телефон. Написал ещё одно «прости», отправил и принялся убирать со стола. Суп и закуски давно остыли. Я выбросил еду, к которой никто не притронулся, и вдруг почувствовал, как завершились и наши отношения, что за всё время так и не стали по-настоящему горячими.
К счастью, похоже, Хёну пережил всё довольно спокойно. Он никогда прямо не говорил об этом, но по нему было видно. Я впервые поймал себя на мысли, что неплохо иметь такого бывшего — того, чьё лицо можно увидеть на улице или по телевизору. Он часто мелькал в рекламе, легко получал главные роли. Всё чаще я ловил его взгляд с экранов огромных уличных панелей. Я радовался за него. Хотел, чтобы у него всё получалось, чтобы его любили как можно больше людей.
Иногда мне хотелось, если мы когда-нибудь встретимся, спросить: «Сейчас у тебя есть кто-то хороший рядом? Надеюсь, ты забыл меня и живёшь счастливо».
Но стоило увидеть, как у Хёну увлажнились глаза от одной лишь нашей случайной встречи, я понял, что никогда в жизни не должен говорить ему эти слова. Просить забыть — значит вновь заявить власть. А власть по-прежнему оставалась за мной. Казалось, протяни я руку, и Хёну снова сам вложит в неё поводок.
Едва мы оказались наедине, первое, что он быстро выдохнул, лишь подтвердило мои догадки. Я сразу отвёл взгляд, чтобы пресечь всё на корню и не дать разговору свернуть не туда.
— Ты сказал, что хочешь что-то сказать.
— Говори и возвращайся. Чем больше людей нас увидят, тем хуже тебе будет.
Я отвёл взгляд от его глаз, в которых мелькнула обида, и уставился в серую стену за его спиной. Давно пора было так поступить. Желание не быть плохим человеком превратило меня в неопределённого злодея. Даже расставшись со мной, Хёну не смог меня возненавидеть. Но подогретое чувство всё равно бесполезно. Для кого-то такая энергия может быть согревающей, но для человека, чьё сердце горячее моего, она никогда не станет той теплотой, на которую он рассчитывает.
— Я понимаю, почему ты так говоришь…
Я невольно повернулся к нему. Хёну покачал головой.
— Быть жестоким, вести себя так… тебе это совсем… совсем не идёт, хён.
Глаза и кончик носа у него покраснели, но голос не дрогнул. Я вспомнил, как спокойно он говорил чуть раньше, когда неожиданно схватил меня за руку. Такому он научился уже без меня. И это напомнило мне, сколько времени прошло с момента нашего расставания.
— Понимаю, ты мог всё не так понять. Но я не пытаюсь тебя удержать и не собираюсь говорить, что хочу всё начать заново. Просто есть одна вещь, которую я должен сказать.
— Тогда я просто… просто обрадовался, что увидел тебя спустя столько времени. Недавно на одном интервью вспомнил о тебе, проходит всего немного времени — и мы встречаемся. Это показалось удивительным… Вот и всё. Не надо без причины на меня нападать.
Пока он продолжал объяснять, я всматривался в его глаза — они моргали медленно и спокойно, будто старались передать искренность. Напряжение незаметно сползло с плеч. По привычке я уже собрался сказать «прости», но сдержался и выдавил другое:
Мы оба замолчали, будто так и договорились. Первым тишину нарушил Хёну. Он, как и я чуть раньше, огляделся по сторонам, и, убедившись, что никого нет, понизил голос — будто собирался поделиться чем-то, что нельзя было никому услышать.
— Недавно я был на одной рабочей встрече и кое-что услышал.
Я инстинктивно почувствовал: то, о чём он собирается сказать, имеет прямое отношение к тому, почему он впервые со дня расставания решил мне позвонить.
— Ты знаешь режиссёра Ким Мёнрима?
Имя было незнакомо. Я покачал головой, и Хёну пояснил:
— Этот режиссёр дружит с тем самым Чхве Хёнбоком, которого тогда арестовали. Говорят, они были одноклассниками.
А вот имя Чхве Хёнбока показалось знакомым. Стоило немного подумать, и картинка всплыла в памяти: его выводят из VIP-комнаты в одном из клубов Каннама, обдолбанного, размахивающего руками. «Эй, вы, ублюдки! Да вы знаете, кто я?! Я Чхве Хёнбок! Чхве Хёнбок!»
— Про Ким Мёнрима ходят дурные слухи. У него есть вилла в Канвондо. Говорят, каждую вторую неделю он приглашает туда актёров и закатывает там пир на весь мир. Судя по рассказам, там творится полный беспредел. Гостей держат до самого рассвета, никого не выпускают, а сам ведёт себя как полный самодур, пользуясь своим положением.
Слушать это было неприятно, но лично меня всё это пока никак не касалось. Хёну, заметив моё выражение лица, глубоко вдохнул, словно набираясь смелости, и сказал:
— Странно другое: несмотря на всё это, количество гостей не уменьшается, а наоборот растёт.
— Не знаю почему. Говорят, у них есть правило: что бы ни происходило на вилле, никому ни слова. Будто какой-то тайный клуб. Всех участников заставляют держать рот на замке.
— Недавно одна из наших новеньких актрис приняла приглашение. Она пошла, ничего не подозревая, а на следующий день у неё начался приступ — пришлось везти в реанимацию и делать промывание желудка. Представь, она едва не умерла, но всё равно не хотела говорить, что там произошло. Директор уговаривал её целую неделю, чуть ли не шантажировал, и только тогда она кое-как всё выложила.
История, звучавшая сначала как чужая и далёкая, вдруг свернула в тревожно знакомую сторону. Я затаил дыхание, наблюдая, как колесо телеги катится прямо к обрыву.
— Сказала, что её заставили принять хотя бы самое слабое из того, что там раздавали. Угрожали, что если откажется — убьют. Но она первый раз пробовала наркотики, организм его не принял. Поэтому и увезли.
— А знаешь, что самое смешное? Они же не могли позволить девчонке, которая уже задыхается, умереть, вот и вызвали скорую. А потом, в день её выписки, эти типы словно почуяли — позвонили и стали осторожно выспрашивать. Несли какую-то фигню, типа уволили ту домработницу за то, что она оставила восковый раствор в проходе. Директор, похоже, услышав это, решил замять дело. Мол, связываться — себе дороже.
В вихре мыслей, метавшихся в голове, вдруг всплыл один вопрос. Я не стал его сдерживать:
— Не волнуйся. Не был. До того, как узнал про наркотики, слухов ходило столько, что даже мне захотелось сходить и посмотреть, что там. Но чем больше слушал, тем яснее понимал: если вляпаюсь, то всё, конец.
Он покачал головой — это не выглядело как ложь. Забавно, но я почувствовал облегчение. Пока я, снова перебирая в голове каждое его слово, молчал, Хёну шевельнул губами.
— Есть один известный актёр, который бывал на той вилле задолго до того, как поползли слухи…
Он сделал паузу, будто держал палец на спусковом крючке, и наконец отпустил.
«Ты ведь о нём иногда спрашивал, да? Когда я всё это услышал, решил, что как бы там ни было, должен тебе рассказать».
Разговор затянулся дольше, чем я рассчитывал. Я уже подумал, что он уехал без меня — всё-таки этот человек, напоследок всучив мне заморозку, проворчал, чтобы я пришёл до того, как он растает. Но, к моему облегчению, Ли Джихун спокойно сидел в припаркованной машине. Даже когда пассажирская дверь открылась, он не спешил отрывать взгляд от телефона. И всё же лениво спросил:
А… точно. Недаром всё время казалось, будто что-то забыл. Я даже удивился: он ведь не взглянул на меня, когда я садился в машину, и всё же вспомнил об этом. Сразу стало неловко. Я положил замороженный продукт поверх двух аккуратно сложенных пакетов на заднем сиденье и потянулся к ручке двери.
Но дверь не открылась — наоборот, щёлкнула блокировка. Я повернул голову и увидел, как он бросает телефон на панель. Значит, именно Ли Джихун только что запер меня, не позволив выйти.
— Но ты же сказал, что она закончилась.
— Ага. Закончилась, поэтому я её купил. Забей.
Я смотрел на него и никак не мог понять, шутит он или говорит всерьёз. Потом всё же повернулся и заглянул в пакеты. Даже рыться не пришлось — прямо сверху лежали четыре баллончика пены для бритья. Я не мог не спросить:
— Если ты сам собирался купить, зачем меня попросил?
— Хотел проверить, вспомнишь ты или нет.
— Ну и заодно себе напомнить. Всё-таки я один тут тебя ждал.
Чего только не придумает. Я решил не тратить силы на бессмысленную перепалку, потянул ремень безопасности и пристегнулся. Он ведь отложил телефон, так что я подумал, что мы сразу поедем. Но вместо того, чтобы завести двигатель, Ли Джихун повернулся ко мне.
Он дал только подводку и долго молча смотрел на меня. Невозможно понять, что у него на уме. Нахмурившись, я всё же дал ему повод продолжить:
Ли Джихун будто только этого и ждал.
— Что сказал твой бывший парень?
Наклонившись вперёд и положив руки на руль, он, похоже, вовсе не собирался трогаться с места. По крайней мере, не раньше, чем закончит разговор.
В замкнутом пространстве, из которого не сбежишь, тишина стелилась густым туманом. Ли Джихун не сводил с меня взгляда, будто пытался изучить каждую мою реакцию. Он запер дверцу со стороны пассажира, отрезав мне путь к отступлению, и теперь взглядом загонял в угол. В подземном паркинге, где и днём, и ночью царил один и тот же полумрак, редкий свет падал только от фар проезжающих машин.
Ки-ик. Вместе со звуком резко повернувшихся колёс тень, скользнувшая по телу Ли Джихуна, исчезла так же внезапно, как появилась. В ослепительном свете мы, не моргая, смотрели друг на друга. И только спустя время — достаточное, чтобы я убедился, что его слова не были брошены наугад, — я ответил:
Снова послышался визг пробуксовывающих шин. Ли Джихун медленно выпрямился, бросив короткий взгляд на машину, приближающуюся издалека. Его лицо оставалось непроницаемым. Даже в этой суете его взгляд не дрогнул, а губы плавно разомкнулись.
— Ты про что спрашиваешь? Когда я узнал что?
— Что это человек, о котором можно нагуглить? Или что он твой бывший?
Раз уж он дошёл до упоминания поисковиков, значит, уже догадался, чем именно занимается Хёну. Не знаю, когда именно он всё понял, но очевидно одно: разговор зашёл слишком далеко, и притворяться, что ничего не происходит, уже бесполезно. К тому же я знал, что в отличие от меня, застигнутого врасплох, Ли Джихун без труда умел скрывать, откуда и что узнал. Я шевельнул онемевшим языком.
Ли Джихун тихо выдохнул и хрустнул шеей, поворачивая голову то влево, то вправо. Потом, видимо всё ещё чувствуя неудовлетворение, помассировал затылок и равнодушно ответил:
— Ты вообще проверяешь ящик в ванной? Тот, что в углу.
Это не было ответом на мой вопрос, я даже не понял, зачем он это спрашивает. Только спустя какое-то время до меня дошло, что он имеет в виду маленький ящик под раковиной. Полотенца и бритвы я хранил в другом месте, так что в тот я вовсе не заглядывал. Мебель осталась от прежних жильцов, и я никогда не считал нужным её разбирать. Я уже хотел спросить, зачем Ли Джихун вспомнил о том, о чём я сам успел забыть, но вдруг вспомнил фразу, услышанную совсем недавно.
«Будь ты обычным школьным другом, то драил бы твой туалет, когда сам поднимаю по три ляма в неделю?»
Так сказал Ли Джихун в туалете ресторана в день рождения Кан Ёнсу. Тогда я пропустил эту фразу мимо ушей, а теперь понял, что он, вероятно, собирается рассказать то, чего я не знал.
— Ты ведь никогда туда не заглядывал, да? Наверняка забыл, что он вообще там есть.
По его уверенной интонации ясно — он действительно так считает.
— Поэтому у него и получилось всё там спрятать.
— Там и духи, и бритва, и презервативы.
Тот, о ком Ли Джихун говорит с такой уверенностью, это Хёну? Мы ведь расстались почти сразу после моего переезда. С тех пор у меня дома никого не было, так что если кто и мог оставить там эти вещи, то только он. Я вспомнил ящик, не тронутый уже два года, и вдруг подумал: как странно, что первым туда заглянул именно Ли Джихун.
— Среди этого нет ничего твоего бренда.
В памяти всплыло, как он подходил к Хёну чуть раньше. Не успел ли он в тот короткий миг в чём-то убедиться? Может, заметил в его корзине бритву или уловил запах его парфюма.
Я сдержал кривую усмешку и отвернулся к окну, остро ощущая, насколько тяжёлым оказался эффект моего признания. Уже сам факт, что я начал обсуждать с Ли Джихуном тему отношений, о чём раньше даже не решался думать, говорил сам за себя. Больше всего напрягала мысль, что в ближайшие два месяца такое может повториться: он снова и снова будет цепляться за слова, будто нужно непременно всё разложить по полочкам. И, возможно, воспользовавшись любой найденной лазейкой, попытается доказать, что то, что я чувствую, вовсе не любовь.
Это была перекошенная одержимость. Но ничего уже не вернуть. Я тяжело выдохнул и сжал виски — голову ломило.
— Не увиливай, говори. Что тебе так интересно узнать, что даже решил завести этот разговор?
Вместо того чтобы смотреть на Ли Джихуна, я уставился на водительское место, где не было даже ключа в замке. Казалось, автомобиль сдвинется с места только тогда, когда этот разговор наконец закончится. Машина Ли Джихуна сломалась, дома в ванной случилась протечка, из-за чего понадобился ремонт — события вроде бы случайные, никак не связанные. Но стоило вмешаться его упрямому желанию превращать любую мелочь в удобный для себя шанс — и вот мы здесь.
Иногда, даже когда разговор идёт нормально, вдруг накатывает понимание: мы проводим это время с разными целями.
— Агентство With Hyun Company. Корейский университет искусств, факультет театра и кино. Пьеса «Мужчины, в которых ударила молния». 65-я премия Baeksang Arts Awards, лучшая дебютная мужская роль.
Он тараторил это, будто зачитывал наизусть. Всё перечисленное я знал — это был профиль Хёну.
Я вспомнил, как, садясь в машину, заметил Ли Джихуна, уткнувшегося в телефон. Он был так поглощён экраном, что подумалось: а вдруг он как раз читал профиль Хёну? От этой мысли вырвался тихий, усталый смешок. Услышав его, Ли Джихун повернулся и безразлично добавил. Голос, называющий источник информации, оставался спокойным.
— Вышел из супермаркета, а вокруг только и слышно: Мин Хёну, Мин Хёну. Так что имя запомнил быстро.
— Спрашиваешь, что мне интересно?
— Всё, кроме этих бесполезных фактов, которые можно найти в поисковике.
Дело было не только в том, что я никогда не знакомил его со своим бывшим. Я вообще не обсуждал с Ли Джихуном отношения. С двадцати лет, будто по негласному соглашению, мы обходили такие темы стороной. Мы всегда были вместе, но многое друг о друге не знали. И вот теперь, на пороге тридцати, Ли Джихун решил разобраться, где проходит наша граница — как человек, пытающийся понять, за какую нить потянуть, чтобы придать этим отношениям хоть какую-то форму.
— Насколько далеко ты хочешь зайти в откровениях?
Глядя на лицо, в котором даже угадывалось лёгкое любопытство, я заговорил. Для слов, что так долго застревали в горле, они вышли удивительно легко.
— Ты и с Кан Ёнсу так себя вёл?
— Невежливо. Встретив его бывшую девушку, ты расспрашивал, что они делали, когда были вместе?
Хотя с Ли Джихуном мы никогда не говорили о своих отношениях, Кан Ёнсу был исключением. После моего каминг-аута он, конечно, в нашей компании обходил тему любви стороной, но это не мешало ему обсуждать её с каждым из нас наедине. Поэтому Кан Ёнсу знал о существовании Хёну. Со временем я заметил одну вещь: Ли Джихун не проявлял особого интереса ни к бывшим, ни к нынешним его девушкам. Чего стоит хотя бы то, что за все эти годы он так и не согласился на двойное свидание, о котором Кан Ёнсу упрашивал его ещё со времён средней школы.
Когда я задавал этот вопрос, уже был наполовину уверен в ответе. Но, увидев молчаливого Ли Джихуна, понял наверняка. Парень, который при одном упоминании Кан Ёнсу поморщился, сейчас молчал лишь потому, что каждое моё слово было правдой.
— Тогда и со мной так не делай.
На секунду я потерял дар речи. Ли Джихун, задавший этот странный вопрос, казалось, и правда не понимал. Он чуть склонил голову и повторил:
Его глаза непрерывно преследовали меня. Даже в тот миг, когда я отвечал на заданный минутой раньше вопрос.
— Ага, с Кан Ёнсу такого не было. Хотя, может, дело в том, что его бывшие не позволяли себе вести со мной по-хамски.
— Но если уж решил приплести сюда Кан Ёнсу, тогда вернись к моменту, когда признался мне. Давай-ка вслух: Кан Ёнсу хоть раз говорил, что я ему нравлюсь, а потом сбегал?
Ли Джихун ненадолго замолчал, а потом произнёс это так, словно говорил о пустяке:
— Да мне похуй, что Кан Ёнсу делает со своей девушкой, но как так вышло, что ты переспал вот с этим — это мне интересно.
На этот раз я не смог даже усмехнуться. В его спокойном взгляде, терпеливо ожидающем ответа, читалось неподдельное любопытство. А ещё решимость узнать это любой ценой.
— Почему? Потому что он парень? Что тебе вообще даст понимание того, как двое мужчин переспали?
Слова вырвались жёстко, без всяких фильтров. Раз уж первым к пошлостям скатился он, подбирать выражения смысла не было.
Даже с Кан Ёнсу мы никогда не заходили в разговорах так далеко. Но Ли Джихун, с лёгкостью стирающий границы, моментально загнал диалог к опасной черте. Обычно я бы так не говорил, но инстинктивно понял: если сейчас не обрубить, придётся и дальше потакать его нелепому любопытству. Я выдержал взгляд и усмехнулся ему прямо в лицо.
— И что ты собираешься делать с этой информацией? Поцелуешься с парнем? Займёшься сексом?
— Ты ведь не любишь тратить время впустую. Не жалко его на то, чтобы копаться в вещах, которые тебе никогда не пригодятся?
Пока произносил эти слова, сам едва не рассмеялся. Ли Джихун, целующийся и занимающийся сексом с мужчиной? Да за всю жизнь я такое даже вообразить не пытался.
— …То есть ты хочешь сказать, что я с парнем не смогу?
Ли Джихун слушал с каким-то странным выражением, а потом, глядя прямо в глаза, ответил. Для него, обычно быстрым на реакцию, эта короткая пауза казалась непривычной, но взгляд был прямым, как стрела. С самого начала он вёл себя так, будто обязан получить от меня подтверждение на каждое своё слово. Будто проверял меня.
Хотя за десять с лишним лет мы ни разу не касались этой темы, теперь Ли Джихун говорил так, словно эти слова давно крутились у него на языке. Даже показалось, что он репетировал. Будто верил, что если повторять их, они приживутся и на языке, и в мозгу, и тогда он сможет хоть сейчас поцеловаться или переспать с мужчиной.
Но любой, кто хотя бы немного знал Ли Джихуна, согласился бы: всё это было не больше, чем бравада. Стоило вспомнить его прямой взгляд с дивана прошлым вечером, как из груди сам собой вырвался вздох. Я отвёл глаза и безразлично ответил:
— Дело не в том, что ты кажешься неспособным. Ты просто не сможешь.
В итоге этот ублюдок заставил меня, безответно влюблённого, самому произнести такие слова. В каком-то смысле это даже впечатляло.
Я первым разорвал зрительный контакт. Ли Джихун, похоже, услышал всё, что хотел, и не стал меня останавливать. Он не настаивал, я тоже не добавил ни слова — разговор просто иссяк. Перед глазами на мгновение стало светлее, потом опять темно. Не знаю, сколько машин проехало мимо за время этой перепалки. Когда мы приехали, парковка была забита, а теперь почти пуста. Значит, прошло немало времени.
— Кончай нести херню. Заткнись и заводи. Поехали домой.
День выдался слишком длинным. Стоило разговору затихнуть, как его место в голове заняла недавняя беседа с Хёну. Ради поездки в Тхэан я поменялся дежурствами — завтра должен выйти на смену вечером, но после того, что рассказал Хёну, решил, что лучше приехать утром. Слишком много всего, что нужно проверить. Я бросил взгляд на руки Ли Джихуна, что даже не тянулись к рулю, и снова вздохнул.
— Если не собираешься заводить, вылезай и садись на моё место. Я поведу.
Я уже собрался отстегнуть ремень, чтобы при необходимости поменяться местами, как вдруг раздался звук мотора. Ли Джихун положил руки на руль и сказал:
— Надо разгрузиться. Позвони, пусть спустится.
Мысль, в общем-то, была неплохая. Но больше всего я радовался тому, что тема разговора наконец сменилась. Без лишних слов я набрал Кан Ёнсу. Пока в динамике тянулся гудок, Ли Джихун, будто вспомнив, спросил:
— У тебя на медосмотре какой рост был? 182 см?
Я удивлённо скосил на него взгляд, но в этот момент Кан Ёнсу взял трубку: «Да, господин Сонук. А я и не знал, что у меня сегодня снова день рождения! Чего это вы, в такой-то драгоценный выходной, решили сами позвонить?» Его бодрый голос заполнил салон. Я лениво кивнул Ли Джихуну в ответ на его ожидающее лицо. К счастью, Кан Ёнсу был дома. Я велел ему выйти через десять минут и завершил звонок. Как только я убрал телефон, Ли Джихун бросил реплику — ровно тот момент, когда машина выехала из подземного паркинга:
— Нельзя верить профилям знаменитостей. Как он может быть 183, если ты на него сверху смотришь? — сказал Ли Джихун, будто всё это время только об этом и думал.
Я даже не сразу заметил, что он жует жвачку — челюсть время от времени чуть двигалась. Давненько я не видел, чтобы он жевал жвачку. Немного понаблюдав за непривычно знакомым видом, я отвёл взгляд от его профиля, сосредоточенного на дороге. Опустив стекло, я впустил в салон холодный воздух. Он немного остудил голову, и вместе с ним вернулись мысли о недавнем разговоре.
Под конец разговора Хёну снова задал этот вопрос. Его выражение изменилось — стало другим, не таким, как прежде, — поэтому я смог ответить:
— Есть обстоятельства. Решили пожить вместе какое-то время.
Услышав это, Хёну вздохнул: «Хён, ты что, всю жизнь так собираешься?» Вспомнился его взгляд, полный возмущения. Но теперь, спустя два года, он больше не осуждал. В его глазах осталась только жалость.
— Хён. Не знаю… правда ли это обстоятельство настолько веское, чтобы перевесить любовь?
В этот момент телефон Хёну снова завибрировал. Он бросил быстрый взгляд на экран, затем толкнул дверь на пожарную лестницу. Уже на пороге обернулся и, словно спеша выполнить ещё одно неотложное дело, сказал:
— Не позволяй ему истощить тебя. Я говорю это лишь потому, что переживаю.
Это был и совет, и утешение. А ещё фраза, которую может сказать лишь тот, кто сам когда-то выгорел от безответности. В отличие от Хёну, которому удалось уйти, я так и остался стоять на месте, не сделав ни шага. И подумал.
А что это вообще за чувство — когда сердце истощается? Я ведь всегда только вычерпывал и выбрасывал излишек, поэтому толком не знал.