Пять на пять. Глава 10.5
Дома оказалось куда светлее, чем я ожидал. Присмотревшись, я понял почему: тусклый свет из кухни пробивался до самой входной двери. По всей видимости, уходом Ли Джихун специально оставил его включённым. Я проводил взглядом его спину — с пакетом в руке он привычно двинулся на кухню — и осмотрелся. После визита Кан Ёнсу я ожидал увидеть здесь полный разгром, однако квартира оказалась на удивление прибранной. Более того, создавалось впечатление, что теперь она была даже чище, чем утром.
Взглянув на безупречно чистое стекло обеденного стола, где не виднелось ни единого водяного развода, я уже примерно догадался, кто так постарался.
— Ты заставил Кан Ёнсу прибраться перед уходом?
— Конечно. Не мне же убирать за этим свинарём.
Ответ прозвучал меньше чем через секунду.
Ну разумеется. Кан Ёнсу был не настолько бессовестным, чтобы вовсе не убрать за собой, однако замести все следы своего пребывания с такой тщательностью ему было явно не под силу. Довести квартиру до подобного блеска он мог только при непосредственном участии Ли Джихуна — хотя тот наверняка назвал бы это надзором, а Кан Ёнсу возмущённо окрестил бы слежкой.
На кухне он первым делом снял пуховик и повесил его на спинку стула, после чего начал поочерёдно заглядывать в навесные шкафчики над раковиной, явно что-то разыскивая. При этом счёл нужным пояснить — будто затылком видел, как я стою у него за спиной и разглядываю гостиную.
— Хотел зубы заговорить и под шумок заставить вымыть ванную, но он, походу, раскусил меня, жутко надулся и свалил. Бухтел, мол, пижаму ублюдок не приготовил, зато работы навалил пиздец.
Представив, как Кан Ёнсу с недовольной физиономией забирает аппарат для фондю и уходит, я невольно усмехнулся. Тихо посмеиваясь, я прислонился плечом к стене, отделявшей кухню от гостиной. Взгляд сам собой остановился на спине Ли Джихуна.
— Ах, я ведь точно где-то её видел…
Уперев ладони в бока, Ли Джихун крутил головой, оглядывая кухню — похоже, и впрямь что-то искал. Он то и дело распахивал шкафчики и снова захлопывал их, тщетно пытаясь вспомнить, что и куда сам же положил. Я рассеянно наблюдал, как он остановился перед шкафом с раздвижными дверцами, заглянул внутрь и даже согнулся пополам, чтобы осмотреть нижнюю полку. Вдруг всё происходящее показалось мне сном. Ещё несколько часов назад я мечтал хотя бы посмотреть на снег вместе с Ли Джихуном, а теперь он был рядом со мной там, куда снег не добирался.
В сущности, так продолжалось уже несколько недель, но только сейчас я впервые осознал это по-настоящему. Открою я глаза или закрою — Ли Джихун всё равно рядом. В моём доме.
Похоже, я чересчур увлёкся своими мыслями, потому что, когда Ли Джихун внезапно обернулся, я не успел отвести глаза. Поймав меня на том, что я без всякой причины пялюсь ему в спину, он озадаченно произнёс:
— Ты чего там стоишь? Почему не садишься?
Ли Джихун держал в руках огромное сервировочное блюдо — из тех, что обычно ставят на стол во время вечеринок. Я не помнил, чтобы когда-нибудь его покупал, так что оно, должно быть, было подарком. Гостей я практически не принимал, а одному мне никогда не требовалось столько еды, поэтому блюдо наверняка годами пылилось в самом дальнем углу шкафа. Качнув головой, я оттолкнулся от стены.
— Просто смотрю на тебя и думаю: из нас двоих на хозяина этой квартиры больше похож ты.
Никому прежде я не позволял с такой лёгкостью вторгаться в моё личное пространство. Так почему же перед тобой все двери распахивались сами собой? Неважно, вёл ли этот порог в мой дом или прямо в моё сердце. Возможно, проблема и правда заключалась во мне: рядом с человеком, привыкшим аккуратно раскладывать всё по полочкам, я лишь сильнее ощущал, каким спутанным клубком лежат во мне собственные чувства.
Я краешком губ усмехнулся и двинулся к столу. Только убедившись, что я отодвинул стул и уселся, Ли Джихун перестал за мной наблюдать. Перекладывая ттокпокки и сундэ из пакета на блюдо, он равнодушно бросил:
— Тоже мне новость. Пока тебя не было, я успел закатить здесь фондю-вечеринку на двоих с надоедливым гостем, которого ты сам сюда и пригласил.
Мне оставалось лишь тихо хмыкнуть — достойного ответа всё равно не находилось. Ли Джихун кивнул на мой пуховик.
— И долго ты ещё будешь в нём сидеть? Не жарко?
Не дожидаясь ответа, Ли Джихун снял с себя худи, одним плавным движением стянув его через голову. Вместе с ним приподнялся край белой футболки, открыв полоску кожи. И правда, с тех пор как я переступил порог, холод ни разу не дал о себе знать, но я почему-то этого даже не заметил. Тепло поднималось от кухонного пола и растекалось по комнатам — должно быть, перед тем как выйти мне навстречу, Ли Джихун заранее включил отопление. Он повесил худи рядом с пуховиком и вновь перевёл на меня взгляд, однако я покачал головой. Под курткой на мне оставалась одежда, которую я так и не успел сменить, а рукав фиолетовой рубашки, вероятно, был насквозь пропитан кровью. Показываться в ней парню, что из-за пары носовых кровотечений порывался отвезти меня в больницу, было явно не лучшей идеей.
— Да я всего одну банку пива выпью — и всё. Какая разница?
— Снял бы пуховик и нормально поел. Тепла не хватает? Может, прибавить отопление?
Похоже, ему никак не удавалось смириться с тем, что я сижу в пуховике и чувствую себя неудобно, поэтому спросил вновь. Я отказался, развязал оставленный рядом чёрный пакет и достал купленные банки пива. Металл уже покрылся испариной, но само пиво всё ещё оставалось ледяным. Я выбрал банку, от которой пальцы заломило сильнее, открыл её и подвинул к Ли Джихуну.
Думал, он сразу заберёт её, но Ли Джихун лишь впился в меня пристальным взглядом. Даже когда я открыл свою, сделал первый глоток и опустил её на стол, он так и не отвёл глаз. «Чего?» Только после моего вопроса он медленно протянул руку и придвинул пиво к себе.
— Слушай, а тебе точно можно ещё пить?
Его взгляд внимательно блуждал по моему лицу, словно внезапный вопрос был вызван самым настоящим беспокойством. Никто прежде не заботился обо мне подобным образом, поэтому первой моей реакцией стал недоверчивый смешок.
— А что? Думаешь, мне уже хватит?
Пили мы с Ли Джихуном примерно одинаково. Проверять пределы собственной выносливости ни одному из нас не приходило в голову, но одну вещь мы знали наверняка: чтобы нас по-настоящему развезло, требовалось немало алкоголя. Сейчас тяжесть в теле объяснялась скорее накопившимся утомлением, чем выпитым. И всё же даже после моего недовольного вопроса Ли Джихун не взял свои слова назад — лишь слегка обеспокоенным видом нахмурился. Его пальцы с аккуратно подстриженными ногтями легонько постукивали по крышке банки рядом с отогнутым язычком.
Рука, до этого бесцельно кружившая возле пива, наконец отстранилась. Вероятно, Ли Джихун всё это время решал, с чего начать. Он сделал небольшой глоток, и мелькнувшая на его лице растерянность бесследно исчезла.
— Просто никак не пойму: у тебя сегодня настроение хорошее или ты всегда становишься таким улыбчивым, когда напиваешься?
При этом сам улыбался. Я отвёл взгляд от его лица, подсвеченного мягким желтоватым светом, и провёл ладонью по своим щекам, подбородку и лбу. Кожа была ни горячей, ни холодной — просто чуть тёплой.
Неужели Ли Джихун всегда ощущал температуру моих чувств именно такой? По правде говоря, всю жизнь на это я и надеялся. Ведь человеческая кожа безошибочно улавливает малейшие перемены: достаточно температуре хоть немного отклониться от привычной, мы сразу замечаем неладное и инстинктивно отступаем. В голове пронеслись все те дни, когда я отчаянно следил за собой, скрывая каждую крупицу переполнявших меня чувств, — лишь бы никогда не стать для него тем, от кого захочется отстраниться.
Первым вырвался лишённый всякого веселья смешок.
— Не знаю, как это выглядит со стороны. Я и сам толком не понимаю. Улыбался я…
— Наверное, потому, что мне хотелось улыбнуться.
Ничего особенного вроде не сказал, а в горле отчего-то пересохло. Ли Джихун всё смотрел на меня и заговорил лишь после того, как я поставил пиво на стол. Откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди, он с таким вниманием меня разглядывал, будто задался целью изучить каждую мою реакцию.
— Да так. Просто за столько лет я привык думать, что знаю тебя вдоль и поперёк…
Ли Джихун умолк и отвернулся. Его взгляд задумчиво прошёлся по кухне, переместился в гостиную, а затем снова остановился на банке пива.
— Но, похоже, немало нового я узнал только после того, как вошёл в этот дом.
— Например, то, что ты разговариваешь во сне.
Ли Джихун словно заново осмысливал сей факт. Трудно было понять, то ли он перебирал в памяти прошлое, то ли пытался принять настоящее.
— Когда ты приезжал ко мне в Америку, во сне ещё не разговаривал. В средней школе вроде бы тоже. А в старшей — точно нет…
Ли Джихун медленно сомкнул губы. Я продолжал смотреть на его притихшее лицо, представляя, как он перебирает в памяти годы нашей юности — среднюю школу, старшую, а затем и время учёбы в лётной академии. И размышлял о том, много ли в наших воспоминаниях точек пересечения.
Взять хотя бы сегодняшний день. Из всего, что произошло этой ночью, в моей голове сохранятся не масштабная операция, ради которой собрали множество людей и даже привлекли актёра, и не Чхве Хёкджун, которого я увидел впервые за одиннадцать лет. Я запомню одинокую фигуру Ли Джихуна на стоянке такси. Снежинку на волосах, выбившихся из-под съехавшего капюшона.
А ещё — как завязанные глубоко внутри узлы наконец немного ослабли, когда я вновь увидел шрам, который, сколько бы лет ни прошло, в моём сердце так и не потускнел.
Та драка с Чхве Хёкджуном в школьной столовой оставила на лице Ли Джихуна несколько синяков и ссадин. Со временем разбитая губа зажила, а синяк на щеке бесследно исчез. Лишь у внешнего края брови навсегда сохранился шрам — в это место Чхве Хёкджун ударил его острым краем подноса.Тонкий и короткий, почти сливающийся с бровью, он легко ускользал от взгляда незнакомого человека.Порой создавалось впечатление, что о его существовании забывал даже сам Ли Джихун.
Мне же, хотя этот шрам принадлежал не мне, забыть о нём не удавалось. Иногда я нарочно отводил глаза, боясь даже случайно зацепиться за него взглядом. Потому что всякий раз казалось: ещё мгновение — и я сломаюсь. И тогда я вновь клялся себе, что никогда больше не допущу, чтобы в жизни Ли Джихуна появился хотя бы такой, размером с ноготь, шрам. И утешал себя, что, сдержав это обещание, однажды смогу взглянуть ему в глаза с чуть менее запятнанной совестью.
Только сейчас, словно заворожённый глядя на этот шрам, я осознал, что этот момент настал.
Ли Джихун, не поднимая головы, перевёл на меня взгляд. Я долго медлил, не зная, как облечь свою мысль в слова, но наконец сдавленно выговорил:
Лишь когда мне удалось выговорить вопрос, который, казалось, я не смогу задать до конца жизни, давивший на грудь груз стал немного легче.
— …Бровь? — с недоумением уточнил Ли Джихун, будто я спросил о чём-то совершенно неуместном.
Он вопросительно изогнул бровь, однако, заметив, куда именно прикован мой взгляд, наконец понял, о чём речь, и иронично усмехнулся.
Ли Джихун выглядел озадаченным. Кажется, его поразило, что я помнил о шраме, про существование которого он сам успел напрочь забыть, и вдобавок решил о нём спросить. Наклонив голову набок, он принялся с нажимом растирать шрам — будто намеревался наглядно доказать, что даже такое безжалостное обращение не причиняет ему боли.
— А я-то думал, о чём ты… Эй, да сколько лет с тех пор прошло. Он не то что не болит — я вообще забыл, что он там есть.
Ли Джихун совсем не изменился. Шрам давно стёрся из его памяти, но ему хватило мгновения, чтобы понять, почему он навсегда врезался в мою. Потому поспешил подчеркнуть, что это сущая мелочь. Так он всегда и оберегал людей, которых считал своими.
— Мы школу уже больше десяти лет назад окончили. Я даже лиц классных руководителей толком не помню. Не говоря уже о том, под каким номером класса тогда учился.
Беда заключалась в том, что я тоже не изменился.
Ли Джихун опустил глаза и, подцепив вилкой кусочек ттока, пробормотал это себе под нос. Не похоже было, что он лжёт. Шрам не просто казался ему пустяком — всё, что произошло в тот день, он действительно давным-давно позабыл. Должно быть, я решился заговорить под влиянием минутного порыва. Ведь всё это время продолжал перебирать в голове события, для которых в воспоминаниях Ли Джихуна не нашлось места.
— А на третьем году — в пятом.
Ли Джихун застыл и медленно поднял голову. Никогда прежде я не видел на его лице такого выражения — будто во мне внезапно проступил незнакомец. Может, моё лицо отражало то же самое? Но даже эта мысль не помогла мне разорвать сплетение наших взглядов. Впервые я даровал отпущение грехов чувству, которое столько лет заставляло меня молчать. Губы, прикушенные в последней попытке сохранить возможность забрать признание обратно, наконец бессильно разжались.
— Помню даже номер твоего шкафчика.
Я понял, что переступил черту, лишь когда Ли Джихун прищурился. Послушайся я его и попроси сделать отопление сильнее; соври, что уже пьян, когда он об этом спросил; просто кивни в ответ на признание, что он почти ничего не помнит о школе…
Если бы я по привычке сделал то, что умел лучше всего, этот момент никогда бы не наступил. Я остолбенел перед дорогой к отступлению, которую сам себе перекрыл, и смотрел на единственного человека, оставшегося на пути.
Теперь я глядел не на шрам у его брови, а прямо в чёрные глаза — достаточно было лишь чуть опустить взгляд.
— Каждый раз, когда проходил мимо твоего класса…
Каждый раз, не зная усталости. Искал тебя глазами, сворачивал со своего маршрута и шёл по твоим следам, — так и жил. Вот почему я помню.
Порой мне кажется, что я так и остался в том времени. Изменился ли я хоть немного с тех пор, как стоял в пустом школьном коридоре и тайком наблюдал за тобой через стекло? Ведь даже сейчас, когда Ли Джихун сидел прямо напротив и нас больше ничто не разделяло, он по-прежнему казался недосягаемым — человеком, дотянуться до которого не хватило бы целой жизни.
Криво усмехнувшись, как делал всегда, я отвёл взгляд от Ли Джихуна и провёл ладонью по лицу. Между губ проскользнул обжигающий вздох. Казалось, я вот-вот захлебнусь в собственном дыхании.
— Иначе я думал, что ты меня заметишь.
— Что я не смогу остаться рядом с тобой даже в качестве друга.
Бывает любовь, которую начинаешь хоронить в тот же миг, когда она зарождается. Но никто не учит, как поддерживать жизнь в чувстве, изначально принявшим столь искажённую форму. Пришлось постигать самому, осваивая всё на практике. Чтобы продолжать надеяться, что однажды я сумею в одиночку положить ему конец, а ты так и не узнаешь о его существовании, сперва нужно было признать: это чувство никогда тебя не достигнет.
Я растоптал семя, не дав ему как следует прорасти. Но чувство не умерло и всё равно продолжало упрямо тянуться к свету. Тогда я зарыл его так глубоко, чтобы никто не смог добраться до него, не разворошив всю землю. Если засыпать всё прожитыми вместе годами, словно почвой, всякий, кто видел лишь поверхность, поверил бы, что в этом горшке растёт обыкновенная дружба.
Каждый раз, когда Ли Джихун щедро поливал этот горшок своей привязанностью только потому, что когда-то впустил меня за возведённую вокруг себя ограду, я, будто под гипнозом, твердил себе: это всего лишь дружба. Нельзя давать распуститься цветку, о котором человек, невольно питавший его своей любовью, даже не помышлял. И уж тем более надеяться на что-то в ответ.
Я не знал, что привязанность по своему составу отличается от воды: с течением времени она не вытекает через отверстие на дне горшка, а без остатка впитывается в почву, делая его тяжелее. Когда я опомнился, поднять его было уже не под силу. Я не мог ни переставить горшок в другое место, ни по-прежнему отрицать его существование. В конце концов мне пришлось встретиться лицом к лицу с алым чувством, которое вопреки всему пробилось на поверхность. Сотни раз я повторял ему: ничего не жди, тебе никогда не суждено выбраться наружу. Но цепкие корни, будто в насмешку надо мной проросшие сквозь бесплодную почву, заставили меня признать очевидное.
Есть вещи, над которыми человек не властен, сколько бы сил ни приложил. Глупостью было уже то, что я решил растить в одном горшке и любовь, и дружбу, надеясь, что никто не заметит подмены. Поэтому мне пришлось разбить его. Я думал, что избавиться от этой упрямой любви можно лишь одним способом: вырвать её целиком, не пощадив даже корней дружбы, служившей ей прикрытием.
«Какой слабак бросает человека, которого любит, и сбегает?»
Я не мог забыть, с каким укором он смотрел на меня, сжимая в руках свой горшок, который и без любви был полон тяжестью нашей дружбы. Всякий раз, когда он откладывал его и наклонялся, собираясь подобрать осколки разбитого мной сосуда и сложить их обратно, во рту пересыхало от страха. Казалось, острые края непременно порежут ему руки. Я хотел броситься наперерез и сказать.
Всё равно ничего не получится. Даже если ты соберёшь до последнего осколка и каким-то чудом вновь сложишь из них горшок, он никогда не станет таким, каким ты хочешь его видеть.
Потому что… я уже пробовал. Пробовал и с треском провалился.
— Это был… единственный способ, которым я мог тебя любить.
Среди осколков разбитого горшка землёй рассыпались все прожитые нами годы. Там были воспоминания, которые мы делили на двоих, и те, что принадлежали только мне, потому что Ли Джихун ничего о них не знал. И вот сейчас, в предрассветной тишине, я оказался рядом с ним — с человеком, который не сумел оставить всё позади и до сих пор упрямо собирал осколки, — чтобы всё ему объяснить.
Мне чудится, будто парень, который прежде оставался глух ко всему, что я говорил, стоя перед ним, наконец поворачивает голову ко мне, теперь сидящему рядом. Глядя, как с каждым моим признанием вздрагивает его взгляд, я понимаю: мне следовало объяснить всё Ли Джихуну гораздо раньше. Но я не был уверен, что сумею разобрать это чувство по частям и облечь каждую из них в слова, поэтому просто разбил горшок и застыл на месте, не в силах вынести собственного поступка. А ведь Ли Джихун верил, что мы стоим под одним небом и каждый растит свой горшок, питая их одной землёй и одним солнечным светом. Наверное, уже одно то, что я демонстративно разбил свой прямо у него на глазах, стало для него настоящим потрясением.
— Прости. За то, что заставил тебя почувствовать себя брошенным.
Мне понятно желание Ли Джихуна собрать разбитое. Будь моя воля, я бы сказал ему, что для нас ещё не всё потеряно. В конце концов, едва ли найдётся человек, который хотел бы выслушать его отчаяннее, чем я.
Но осколки горшка не дают мне обмануться вновь. Даже теперь, когда многолетнее бремя вины перед Ли Джихуном наконец спало с плеч, под землёй всё ещё шевелятся живые корни и с издёвкой твердят: не смеши.
— Вини меня сколько хочешь. Можешь ругать, если станет легче. Только… пожалуйста, не думай, что я тебя бросил, ладно?
— Сказать, что я тебя бросил, — всё равно что признать, будто ты в чём-то виноват и именно поэтому я решил тебя оставить.
Когда-то мне хотелось заблуждаться, будто любовь к Ли Джихуну держалась исключительно на чувстве долга. Я ждал момента, когда смогу собственными руками поймать Чхве Хёкджуна, и втайне надеялся: быть может, после этого камень наконец упадёт с души и мне снова будет позволено оставаться рядом.Возможно, однажды я смогу беззаботно спросить Ли Джихуна, помнит ли он Чхве Хёкджуна, и сказать: я отплатил ему за шрам на твоём лице. Хотя бы частично вернул тебе ту необъятную дружбу, которую ты тогда мне подарил.
Однако, увидев, как Ли Джихун идёт ко мне сквозь снег, я прозрел: мне никогда этого не сделать. Потому что он никогда не был для меня всего лишь другом, а дружба никогда не была истинной причиной моих поступков. Так далеко ради неё не заходят. Желай я и дальше обманывать себя этим словом, мне не следовало при виде падающего снега сразу же тосковать по голосу Ли Джихуна. Не следовало чувствовать, как сердце проваливается в груди от осознания, что он ждал меня на тёмной улице перед самым рассветом.
На обломках последней надежды я снова и снова обращался мыслями лишь к своей любви — единственному, что осталось во мне целым. Сжимая корни, которые уже невозможно было спрятать под слоем земли, я охрипшим голосом продолжил. Впервые не пытаясь скрыть обжигающий жар вокруг глаз, я позволил пасть всем щитам и доспехам, которыми слой за слоем окружал себя ради одного — остаться рядом с Ли Джихуном.
Я больше не могу. Не могу притворяться, будто не люблю тебя.
— Даже прекратить наши отношения я способен только так.
— Вот и всё… Просто посмейся и живи дальше.
Я вывернул душу наизнанку и остался пуст. Незнакомый мне голод заставил потянуться к пиву в надежде утолить его хоть чем-нибудь. Но банка оказалась пуста, и её глухой звон прозвучал как сигнал: время, отведённое мне этой ночью для последней исповеди, подошло к концу. Не обращая внимания на стоявшую рядом банку, я встал.
Ли Джихун до сих пор смотрел на меня как на незнакомца, но всё же попытался остановить. Однако, едва наши взгляды встретились, он сразу замолчал. Должно быть, сорвалось с его губ под влиянием единственной мысли: сперва удержать, а уже потом придумать, что сказать. Первым отвёл глаза я.Было легко прикрыться выпивкой и этой предрассветной ночью, превратив их в повод наконец выплеснуть всё, что так долго копилось. Но для Ли Джихуна, внезапно оказавшегося под потоком моих признаний, всё это наверняка было слишком. К тому же мне больше нечего было добавить. Оставляя ему возможность отступить, я торопливо поставил точку:
— Всё-таки я напился. Пожалуй, на сегодня с выпивкой хватит.
— Уберёмся завтра. А сейчас пойдём спать — уже поздно.
Один стул скрипнул вслед за другим. Не позволяя себе обернуться к поднявшемуся следом Ли Джихуну, я ушёл в спальню. Без света там царила кромешная тьма. Я остановился перед закрытой дверью и несколько секунд восстанавливал дыхание. Впервые я настолько откровенно говорил с Ли Джихуном о том, что носил в себе. Ноша наконец спала, но освободившееся внутри место заполнила пустота.
Закончив вполголоса распекать самого себя, я включил прикроватную лампу. За время моего отсутствия в комнате ничего не изменилось — всё оставалось точно таким же, как утром. На часах было четыре. Тело, почти двадцать часов не знавшее сна, налилось мучительной тяжестью. Мышечная боль и усталость, которые я до сих пор оттеснял, разом накрыли меня и заволокли взгляд пеленой. Несколько секунд я безуспешно пытался сфокусировать зрение, но в конце концов сдался и, почти сомкнув веки, снял пуховик. Чтобы лечь спать, нужно было переодеться.
Стоило мне высвободить руку из рукава, как с губ сорвался болезненный стон. Я, видимо, потревожил рану, и резкая боль на мгновение отозвалась звоном в голове. Когда взгляд немного прояснился, я опустил глаза и после нескольких судорожных морганий разглядел вытянувшееся от плеча до локтя пятно. Наскоро наложенный бинт — его очевидный источник — почти полностью размотался и держался буквально на честном слове.
Неужели я и правда пьян? Для вновь разошедшейся раны боль была подозрительно слабой. Впрочем, на этом мои размышления закончились. Если её можно терпеть, пока внимание занято другим, значит, с ней вполне удастся справиться. Мне доводилось получать ранения гораздо серьёзнее, и пусть на их заживление уходило немало времени, рано или поздно они всё равно затягивались. Это не станет исключением. Намереваясь сначала снять рубашку, я кое-как освободился от остатков бинта.
Пальцы уже коснулись третьей пуговицы, но раздавшиеся снаружи шаги заставили меня остановиться. Я резко вскинул голову к двери, и та тут же распахнулась.
— Слушай. Прости, но мне нужно ещё кое-что с тобой…
Ли Джихун шагнул в комнату с выражением сдержанной, непоколебимой решимости — и тут же замер на пороге. Я уже успел сообразить, что происходит, и опустить руку, но выражение человека, застигнутого на месте преступления, скрыть не удалось. Взгляд Ли Джихуна прошёл мимо моего лица и впился в руку, которую я с напускной непринуждённостью завёл за спину.
Он застыл передо мной с приоткрытым ртом, но оцепенение продлилось всего миг. В следующую секунду по его лицу пронеслась целая череда эмоций — слишком стремительно, чтобы я успел уловить хотя бы одну.
Я поспешил его окликнуть, но он уже пришёл в движение. Не успел я и глазом моргнуть, Ли Джихун схватил меня и одним резким движением развернул к себе. Застигнутый врасплох, я не сдержал стона.
Я сразу же закусил губу. Не давая мне ни увернуться, ни отступить, Ли Джихун заслонил собой выход и мёртвой хваткой вцепился в предплечье здоровой руки. Его пальцы впились с такой силой, будто он собирался оторвать её от тела.
Я скривился от боли и уже хотел продолжить, но тут заметил, как дрожит зажатая в его ладони рука. Да, хватка и правда была безжалостной, но настолько, чтобы меня начало трясти. Я поднял голову.
Лицо Ли Джихуна лишилось всех красок. Дрожь била не только руку. Налитые кровью глаза метались, как пламя свечи на ветру, а встревоженный взгляд снова и снова перескакивал с моей правой руки на лицо и обратно. Эмоции больше не помещались внутри него: выплёскивались из каждого движения, проходили по напряжённой руке и поднимались прямо ко мне. Я оцепенел, не в силах вымолвить ни слова. И тогда он взорвался:
— Я спрашиваю, что это, блядь, такое?!
Даже прикрикивая, Ли Джихун не переставал дрожать. Хватка на моей руке не слабела — напротив, молчание будто сводило его с ума, и пальцы впивались всё глубже, пытаясь меня сковать. Никогда прежде Ли Джихун не применял ко мне такой бесконтрольной силы. Не готовое к сопротивлению тело беспомощно мотало в его руках.
Его требовательно впившиеся в меня глаза словно полыхали огнём. Тело мгновенно напряглось, подчиняясь первому инстинкту — защищаться. Сглотнув, я заставил себя расслабить сведённые от внезапности мышцы. Столь бурная реакция превзошла даже худшие мои опасения и лишила меня понимания, как действовать дальше. И всё же первым делом нужно было привести в чувство Ли Джихуна — похоже, самого факта моего ранения хватило, чтобы он потерял самообладание.
— Для начала… отпусти меня. Я всё объясню.
Стараясь сохранять спокойствие, я поднял раненую руку и упёрся ею Ли Джихуну в грудь. Но даже когда боль разрослась до ломоты, а я толкнул сильнее, он не сдвинулся ни на сантиметр. Будто поклявшись не отступать, он стоял непоколебимой стеной и продолжал прожигать меня взглядом. Не его — меня самого рывком отбросило к кровати. Мой голос естественно сорвался на крик:
Только тогда Ли Джихун умерил пыл. Его взгляд переместился с окровавленной рубашки на мою руку. Воспользовавшись тем, что пальцы на здоровом предплечье чуть разжались, я быстро заговорил:
— Всё выглядит хуже, чем есть на самом деле. Просто во время работы немного разошлась старая рана.
Конечно, рубашка пропиталась кровью — немудрено, что Ли Джихун испугался. В отличие от меня, он редко сталкивался с подобным в реальной жизни и вполне мог подумать, что случилось нечто ужасное. Да и видеть меня в таком состоянии ему прежде не доводилось. Я постарался придать голосу как можно больше выдержки и продолжил объяснять:
— Рана не настолько серьёзная, чтобы срочно что-то предпринимать, поэтому я и вернулся домой. Сначала посплю, а если, когда проснусь, боль не пройдёт, схожу в больни…
Наконец блуждавший взгляд Ли Джихуна остановился на мне.
— Ты на работе довёл себя до такого?
Он повторил вопрос, всё ещё не находя услышанному места в собственной голове. Мертвенная белизна так и застыла на его лице. Ли Джихун ещё раз оглядел меня с головы до ног и, вновь уставившись на пропитанную кровью рубашку, всё тем же недоверчивым тоном пробормотал:
— Твои коллеги видели, в каком ты состоянии, но всё равно заставили работать сверхурочно, а потом ещё потащили на общий ужин?
— Они всё видели… видели и всё равно так с тобой обошлись?
Ли Джихун смотрел на меня, ожидая ответа. Его грудь по-прежнему тяжело вздымалась — волнение никак не желало отступать. Однако теперь он по крайней мере пытался совладать с собой: стиснув зубы, молча моих объяснений. Не выдержав его испытующего взгляда, я отвернулся. Если разобраться, перед Ли Джихуном я ни в чём не провинился, но при виде его побелевшего лица мне почему-то стало не по себе.
— …Они не знают. Я специально ничего им не сказал.
— Ничего серьёзного ведь не случилось. Не хотел зазря их волновать.
Ли Джихун молчал так долго, что тишина, не нарушаемая даже звуком его дыхания, стала тревожной. Я продолжал смотреть в пол, уклоняясь от его взгляда, но, почувствовав, что мою руку больше ничто не удерживает, осторожно поднял голову. Ли Джихун стоял напротив, безвольно уронив руки, словно вместе с силами его покинули и все слова. Лишь когда наши глаза встретились, его губы едва заметно шевельнулись. Его лицо исказилось от боли, будто то, что предстояло произнести, было для него пыткой.
Пристальный взгляд чёрных глаз прошивал меня насквозь. Ли Джихун больше не кричал, но от его голоса, опустившегося на несколько тонов ниже обычного, сердце забилось чаще.
— Мне ты собирался рассказать?
Ли Джихун задал вопрос, однако ответа, похоже, не ждал — всё и без того было написано на его лице. Увидев, что я не могу открыть рот, он коротко усмехнулся —с горькой обречённостью человека, который наконец принял неизбежное, — и закрыл лицо ладонями.
Бормоча ругательства, Ли Джихун без конца растирал лицо ладонями. Не замечая, с какой силой это делает, он остервенело проводил ими вверх и вниз, отчего кожа вокруг глаз и на щеках то вспыхивала краснотой, то снова лишалась цвета. Я не мог отвести от него взгляда, но и остановить не осмеливался — лишь затаил дыхание. Даже в далёкой юности мне редко доводилось видеть Ли Джихуна настолько захваченным собственными эмоциями. Я ведь всё ему объяснил и надеялся, что он хотя бы отчасти меня поймёт. Однако его гнев не утихал, и скрывать его Ли Джихун, похоже, уже не мог. А я понятия не имел, что сделать, чтобы его успокоить.
Когда Ли Джихун наконец убрал руки и поднял голову, лицо пылало. Зрачки в воспалённых глазах уже не метались — взгляд сделался твёрдым и неподвижным. Не произнося ни слова, я смотрел, как одним широким шагом он оказался почти вплотную ко мне.
Приказ оказался настолько неожиданным, что я не сразу поверил собственным ушам. Сам же Ли Джихун сохранял равнодушие: вернувшееся самообладание придало его виду деловую бесстрастность.О серьёзности намерений говорил только взгляд, намертво прикованный к полуразошедшимся полам моей рубашки — три пуговицы я уже успел расстегнуть. Тем же ровным тоном он повторил:
— …Ли Джихун, прекрати. Понимаю, ты растерялся, но это уже…
Ли Джихун прервал меня язвительным смешком. На миг холодное спокойствие покинуло его лицо, но тут же вернулось, словно ничего и не было. Он отчеканил:
— Я не растерялся. Я тебе не верю. С чего мне верить хотя бы одному твоему слову, если ты даже в таком состоянии не придумал ничего лучше, чем предложить мне пива?
— Я сам проверю, действительно ли ничего серьёзного. Так что снимай.
Ли Джихун не шутил. Последние сомнения исчезли, когда, воспользовавшись моим оцепенением, он преодолел и без того небольшое расстояние между нами и уверенно протянул ко мне руки.
Не успел я ни ответить, ни воспротивиться, как Ли Джихун положил ладони мне на грудь, стиснул полы рубашки и рывком распахнул её. Рубашка была дешёвой, пуговицы на ней едва держались, так что одного движения оказалось достаточно. С сухим дробным стуком они осыпались на пол и раскатились по всей комнате.
Сообразив, что только что произошло, я поспешно отступил. Ли Джихун не сделал ни шага вслед — просто застыл, прожигая взглядом моё обнажённое тело. Его взгляд медленно прошёлся по старым, успевшим пожелтеть синякам, задержался на сине-багровых следах, покрывавших мышцы живота после сегодняшней драки с Чхве Хёкджуном, и наконец добрался до длинного тонкого шрама у рёбер.Но стоило вспомнить, что ничего из этого Ли Джихун никогда не видел, как я невольно съёжился и инстинктивно прикрыл тело руками.
Губы Ли Джихуна чуть подрагивали, будто он готов был в любую секунду что-то выпалить, но в какой-то момент замерли окончательно. Прошло немало времени, прежде чем он отступил на шаг. Возможно, потому, что Ли Джихун покинул круг желтоватого света лампы, почудилось, будто воздух вокруг него стал на несколько градусов холоднее. Он смотрел прямо на меня, а его бледное лицо застыло без единого признака эмоций — словно он усилием воли погасил любое движение, способное его выдать. И всё же я не чувствовал, что наши глаза действительно встретились. Нервно прикусив губу, я опустил взгляд к его рту, сомкнувшемуся в тонкую прямую линию.
— Одевайся. Мы едем в больницу.
— Я пока спущусь и поймаю такси. Не выходи, пока я не позвоню.
Смысл его слов дошёл до меня лишь тогда, когда Ли Джихун развернулся и направился прочь. Поспешив следом, я схватил его за руку.
— Сейчас на улице такси всё равно не поймать. Я сам со всем разберусь, так что…
Я вспомнил, что творилось на дорогах всего час назад. Ночной снег уже успел схватиться льдом, а сверху его припорошил новый скользкий слой. На предрассветных улицах почти не было машин, и едва ли такси составляли исключение. К тому же в районе, где я жил, их даже в ясную погоду по ночам почти не встречалось. Если Ли Джихун сейчас выйдет, то только потратит время на бесплодные поиски и окончательно выбьется из сил.
Едва я положил руку ему на плечо, Ли Джихун остановился. Однако головы так и не повернул — лишь продолжал упорно смотреть на дверную ручку, вцепившись в неё до побелевших костяшек.
Произнеся моё имя пугающе тихим голосом, Ли Джихун дёрнул плечом, сбрасывая мою ладонь.
— Я пока ещё сдерживаюсь. Не трогай меня.
Спустя несколько секунд входная дверь с грохотом захлопнулась. Кончики пальцев, которыми я ещё мгновение назад касался плеча Ли Джихуна, неприятно покалывало, словно его холод успел просочиться под кожу.