Признание: 6 глава 1 часть
Это исключительно фанатский перевод. Перевод взят на оффициальном источнике. В тексте могут быть ошибки, если вы их обнаружите сообщите автору канала через предложку. В этой новелле содержится жестокость, насилие, унижение, кровь и убийства. Это новелла Хардкор, людям с чувствительной психикой не советуется читать эту работу.
Переведено каналом https://t.me/Christ_In_Rich
Тхэи цокнул языком, рассматривая в зеркале свой бок. Чуть впереди, по направлению к животу, красовалось ярко-синее пятно. К завтрашнему дню оно, скорее всего, почернеет.
— Такими темпами я скоро весь окрашусь в цвета радуги, — пробормотал он.
Даже того, что он видел сейчас в зеркале, хватало для «пестрой» картины. Лицо, которому досталось совсем недавно, локти... Со временем синяки на разных частях тела приобрели самые разные оттенки: от багрового до желтоватого.
Впрочем, ушиб — это та боль, которую легче всего пережить. Даже если тебя сильно ударили, болит день-два. Если не задевать и не тереться этим местом обо что-то, в остальное время боль почти не чувствуется. А потом, прежде чем ты успеваешь это осознать, всё заживает само собой.
— Вот это мне и нравится: то, что всё заживает само по себе, пока ты не видишь.
Тхэи кивнул своим мыслям и начал смывать душем мыльную пену. Вспомнив, как пару минут назад он по привычке грубо потер бок мочалкой и едва не взвыл, вцепившись в стену ванной от резкой боли, теперь он смывал пену осторожно, едва касаясь кожи.
— Прямо не парень, а «жена-терпила» какая-то.
Глядя на отметины, разбросанные по всему телу, Тхэи тяжело вздохнул. Он легонько коснулся самого свежего, «с пылу с жару», синяка на боку. Даже от легкого касания было больно. Но завтра или послезавтра, если нарочно не давить, он и не вспомнит о нем.
— Всё-таки пушка — это не та вещь, которую человеку стоит держать в руках. Если даже от муляжа, который и вполсилы не бьет, такой след остается всего лишь из-за кусочка резины...
Если бы вместо ластика в пистолете оказалось что-то потверже или если бы мощность муляжа была выше, Тхэи, вполне возможно, угодил бы на больничную койку. Самих больниц он не боялся, но перспектива операции пугала не на шутку: по конституции своего тела он был из тех, на кого практически не действовала анестезия.
«Серьезно, того парня, который изобрел огнестрел, нужно навечно вписать в историю, чтобы потомки до скончания веков закидывали его камнями», — ворчал Тхэи, выключая душ.
Он вытерся сухим полотенцем, еще раз окинул взглядом свои «разноцветные» повреждения в зеркале и, не удержавшись, мимолетно восхитился собственным телом — в меру мускулистым и подтянутым. Лишь после этого он полез в аптечку на полке.
Бок нещадно ныл. Перебирая пузырьки в поисках чего-нибудь подходящего, он наткнулся на баночку «Тигрового бальзама» — того самого, что Кристоф оставил в его комнате, когда внезапно ворвался к нему утром.
Сморщив нос от резкого, специфического запаха, Тхэи начал осторожно втирать мазь в ушибленное место.
— Если верить этой подозрительной надписи на банке — "содержит кости тигра", — то тигры вымерли только потому, что китайцы переловили их всех ради этой мази... — пробормотал он, предаваясь беспочвенным этническим нападкам.
Закончив с процедурой, Тхэи уже собирался выйти из ванной, но внезапно замер.
Через вентиляционную отдушину, соединявшую его ванную с соседней, послышались звуки. Судя по всему, дверь в соседней комнате была открыта, и до него донесся отчетливый шум — кто-то вернулся.
Тхэи поспешно накинул одежду и направился к выходу.
Похоже, Кристоф наконец-то вернулся. Было уже довольно поздно. Время ужина давно прошло.
Тхэи постучал в дверь спальни и почти сразу же её открыл.
Интуиция его не подвела: из ванной доносились звуки, и Кристоф действительно был там — он как раз переодевался.
Тхэи уже начал было думать, что тот вернулся, пока он сам был занят, и снова куда-то ушел, раз его так долго не было видно. Но нет — Кристоф только сейчас снимал костюм для верховой езды. Учитывая, как придирчиво этот парень относится к своему внешнему виду, он вряд ли пошел бы куда-то еще в таком виде; значит, всё это время он пробыл в лесу.
Кристоф бросил мимолетный взгляд на Тхэи, который замер на пороге, прислонившись к дверному косяку, и коротко бросил:
Судя по тому, что он хотя бы соизволил ответить, настроение у него немного улучшилось по сравнению с тем, что было днем.
— Что с твоими руками? — первым делом спросил Тхэи о том, что беспокоило его больше всего.
Днем ладони Кристофа были разодраны в кровь.
Кристоф, расстегивавший пуговицы на рубашке, на мгновение замер. Он посмотрел на Тхэи со странным, почти недоуменным выражением лица.
— Ты пришел только ради того, чтобы спросить об этом?
Он нахмурился и заговорил раздраженным тоном, на что Тхэи лишь буркнул короткое «да» и перевел взгляд на его руки. Раны, из которых раньше ручьями текла кровь, разумеется, уже затянулись. Рука, обмотанная платком в несколько слоев с узлом на тыльной стороне ладони, продолжала расправляться с пуговицами.
— Ты хотя бы промыл их антисептиком? Обработал как следует?
— Подумаешь, обычные царапины. К чему разводить такую драму из-за пустяка?
По его тону можно было подумать, что он просто пару раз вытер руки о штаны и забыл об этом. Тхэи лишь недовольно поморщился.
Тхэи понимал, что такие раны вряд ли можно назвать «обычными царапинами», но решил не спорить и просто закрыть на это тему.
— Развязывай. Давай хоть мазью помажу и обработаю как следует.
Тхэи подошел ближе и протянул руку. Лишь поймав пристальный взгляд Кристофа, направленный на его ладонь, он вспомнил: этот парень терпеть не может чужих прикосновений. Тхэи тут же отстранился и цокнул языком.
— Дай хоть взглянуть. Просто развяжи.
Тхэи повторил просьбу, но Кристоф даже бровью не повел. Напротив, он нахмурился, словно его это неимоверно раздражало, и сердито уставился на Тхэи. Однако вдруг выражение его лица стало каким-то странным. Он склонил голову, словно к чему-то принюхиваясь, затем наклонил её в другую сторону и спросил:
«Ну и нюх у него... как у собаки», — подумал Тхэи. Хотя, если честно, этот резкий аромат было трудно не заметить на таком близком расстоянии.
— А, да. Поставил пару синяков. Взял без спроса ту мазь, что ты оставил у меня в комнате.
— Насколько же сильный синяк, раз ты решил воспользоваться мазью? Покажи.
Кристоф нахмурился и кивком указал на его одежду, требуя поднять рубашку.
«И чего там рассматривать... лучше бы на свои раны посмотрел», — ворча про себя, Тхэи всё же задрал край рубашки.
Увидев бок Тхэи, Кристоф на какое-то время лишился дара речи.
— Это довольно серьезно. На обычный ушиб не похоже... Кто тебя ударил?
Стоило Тхэи дать этот максимально двусмысленный ответ, как Кристоф посмотрел на него с нескрываемым подозрением. Некоторое время он сидел, склонив голову, с таким видом, будто столкнулся с чем-то абсолютно невозможным, а затем холодно качнул головой.
— Да нет. То, что он вообще до тебя дотронулся — уже странно, но если бы он действительно приложил руку, ты бы не отделался простым синяком.
Логика была настолько железной, что Тхэи невольно кивнул. «А ведь и правда», — подумал он и невольно усмехнулся. Кристоф лишь молча и пристально разглядывал синяк, пока Тхэи объяснял, что всё вышло случайно. В конце концов Кристоф раздраженно цокнул языком.
— Мазь легла комками. Ты что, совсем её не втирал?
— М-м, да вроде втирал, как мог... — пробормотал Тхэи в оправдание и снова принялся осторожно растирать ушибленное место.
— Как последний болван, вечно возвращаешься откуда-нибудь с травмами, — продолжал ворчать Кристоф, глядя на него как на дурачка.
Тхэи какое-то время молча смотрел на него, а затем выдохнул:
— Знаешь, когда я слышу это от тебя, тот платок на твоей руке начинает выглядеть еще подозрительнее.
— Я хотя бы не получаю травмы от других.
— Самоувечье — это еще хуже! Слышишь, хуже! — Тхэи начал активно размахивать указательным пальцем, возмущенно цокая.
Кристоф даже не понимал, что то, что он делает — это саморазрушение. Ему и в голову не приходило, что раз больно ему самому, то в следующий раз стоит поберечься. И именно это в нем больше всего не нравилось Тхэи. Поэтому он решил добавить каплю вредности:
— Если уж и получать травмы, то лучше пусть это будут синяки, чем рваные раны.
Тхэи осторожно массировал бок, боясь нажать слишком сильно. Кристоф же, глядя на синяк, на мгновение задумался, а затем скривился.
— Нет, рваные раны лучше. Или колотые.
Тхэи нахмурился, услышав, с какой серьезностью он это говорит.
— Да нет же. От рваной или колотой раны можно запросто умереть или получить тяжелое осложнение, не говоря уже о риске инфекции. Да и заживают они долго, требуя кучу сил и времени. С этой точки зрения синяки куда лучше.
Весовые категории у них были разные: ушиб против колотой раны. Даже если судить по тому, как часто в такие дела вмешивается полиция, разница была очевидной. Однако Кристоф лишь покачал головой.
— Синяки обычно получают от чужих рук или ног. Мало кто разрывает кожу голыми руками, поэтому при рваных ранах прямого контакта кожей к коже почти не случается. В этом плане синяки — самое худшее.
«Получать побои, да еще и касаться при этом чужого тела — это просто предел мерзости», — добавил он.
— ...Вот, значит, почему ты так не любишь синяки.
Тхэи задумчиво причмокнул губами. У каждого свои предпочтения — точнее, тот вид боли, который кажется более выносимым, — но такую причину он слышал впервые. Неужели все люди с гаптофобией рассуждают так же?
Тхэи на мгновение поднял глаза к потолку, погрузившись в раздумья. В момент получения травмы больно одинаково — не бывает ран, которые не приносят страданий. Но синяк спустя короткое время перестает болеть, если на него не давить. Он исчезает незаметно для тебя самого, и в какой-то момент ты понимаешь, что от него не осталось и следа.
С рваной раной всё иначе. Она болит постоянно, пока не затянется. Она сочится сукровицей, гноится. И даже когда наконец образуется корка и боль утихает, на коже остается шрам.
Конечно, никто не выбирает себе раны, но Тхэи подумал: если уж ему суждено пострадать, пусть это будет первый вариант.
— Впрочем, это всё же лучше, чем болезнь, которая прогрессирует лишь потому, что ты не чувствуешь боли.
Когда ты не чувствуешь боли, в тот момент, когда ты наконец что-то замечаешь, исправлять что-либо уже поздно. Всё потому, что тело не подало сигнал. Потому что ты сам заставил замолчать этот крик о помощи. Тхэи, прищелкнув языком, почесал затылок. Затем он снова опустил рубашку, прикрывая синяк.
— А ну, дай-ка сюда свои руки, — проворчал он.
Кристоф слегка нахмурился, но на этот раз на удивление покорно развязал платок. Не забыв, впрочем, бросить дежурное: «Не прикасайся».
К счастью, раны оказались не такими страшными, как Тхэи опасался. Видимо, обилие крови в лесу заставило их выглядеть куда серьезнее. Судя по всему, Кристоф их ничем не обрабатывал, но, к облегчению Тхэи, ладони заживали чисто, без признаков воспаления.
«Слава богу, не всё так плохо», — пробормотал Тхэи. Кристоф молча начал снова заматывать руку платком.
— Кстати, тот слуга... Говорят, в больнице ему наложили несколько десятков швов.
Кристоф отозвался безучастно, но Тхэи, не обращая внимания на его холодность, продолжал:
— Пришлось повозиться с осколками, но в итоге всё закончилось благополучно. Он вне опасности.
Кристоф кивнул, хотя казалось, что он делает это чисто механически, не особо вникая в смысл слов. Тхэи присел на табурет у изножья кровати. Он некоторое время молча наблюдал за тем, как Кристоф переодевается, и вдруг негромко произнес:
— Я видел сегодня Оливера. ...Он в полном порядке, смеется и играет. Тебе не о чем беспокоиться.
Замерев с вешалкой в руке, Кристоф какое-то время ледяным взглядом сверлил пустоту внутри шкафа. Затем он медленно повернул голову к Тхэи. В его глазах теперь читалось отчетливое раздражение.
— Я не знаю, что ты там себе вообразил, но я не волнуюсь.
Он посмотрел Тхэи прямо в глаза и закрыл дверцу шкафа. В том, как спокойно он это сделал, всё равно проскальзывало явное раздражение.
— И я скажу это на случай, если ты что-то не так понял. Насчет того официанта — я о нем и не думал. Забыл в ту же секунду, как вышел из этой комнаты, и вспомнил только сейчас, когда ты заговорил. Не делай ложных выводов.
Тхэи извинился сразу же, как только Кристоф закончил. У него не было ни малейшего желания навязывать свое мнение или вступать в спор.
— Я просто сказал, потому что к слову пришлось. Я и не думал, что ты будешь об этом как-то по-особенному размышлять.
Тхэи посмотрел на него в упор. Кристоф, встретив этот взгляд, нахмурился. В его ярко-голубых глазах читалось искреннее недоумение — он словно пытался понять, что за существо сидит перед ним. Выдохнув с тяжелым чувством дискомфорта, Кристоф заговорил уже тише, без прежнего напора:
— И дело не только в этом официанте, так было всегда. Я никогда особо не задумываюсь о том, что и с кем я сделал. В этом не было никакой необходимости. Но...
Кристоф на мгновение замолчал, подбирая слова. Он выглядел так, будто мучительно искал верное определение, и вдруг пробормотал:
— Это просто было... слишком шумно.
— ...Как утро, после которого просыпаешься с неприятным осадком?
С этими словами Кристоф погрузился в глубокие раздумья. С ним такое случалось часто. Честно говоря, почти каждое утро. Из-за своей физиологии он тяжело просыпался и по утрам всегда был не в духе. В те дни, когда Тхэи заходил его будить, он пять-шесть раз в неделю заставал Кристофа в состоянии, когда тот был не в ладах с самим собой и окружающим миром.
Этот голос в его ушах шептал, не умолкая ни на миг. Иногда он гремел, словно крик, иногда звучал едва слышно, а в редкие, удачные дни затихал до едва различимого шелеста. Тхэи не мог слышать этот звук, но по настроению Кристофа он всегда мог безошибочно угадать его громкость. Сейчас, судя по всему, голос был тихим.
— В конце концов, знаешь... — внезапно пробормотал Тхэи.
Он потянулся всем телом, словно разминаясь, но тут же скривился и охнул: «Ай-яй...». Ушибленный бок отозвался резкой, тянущей болью. Снова согнувшись и растирая синяк, Тхэи продолжил с искаженным от боли лицом:
— Человеку должно быть хорошо в первую очередь с самим собой. И неважно, что там думают окружающие. В конечном счете, только ты сам определяешь, счастлив ты или нет. К примеру, даже если ты совершишь нечто чудовищное и весь мир будет проклинать тебя, тыча пальцем и желая тебе смерти... если ты сам при этом будешь плевать на них и жить в свое удовольствие, наслаждаясь каждым днем, то никто не сможет насильно сделать тебя несчастным. ...Ну, оставим в стороне вопрос о том, вписывается ли это в определение «истинного счастья».
«Впрочем, ты-то как раз совсем не выглядишь счастливым», — подумал Тхэи, ощущая неприятную горечь во рту.
То ли из-за ноющего бока, то ли из-за тяжести разговора, этот привкус сегодня был особенно сильным. Тхэи чувствовал на себе странный, изучающий взгляд Кристофа. Он понимал: то, что он сейчас сказал — это не слова утешения. На самом деле, это была суровая отповедь, скрытое осуждение. И именно поэтому на душе у Тхэи было паршиво.
«Скверно всё это... ох, как скверно... — думал он. — День сегодня с самого начала не задался, и под конец всё та же дрянь...»
Тхэи вздохнул и, чтобы не быть голословным, привел наглядный пример:
— Взять хотя бы Илая. Думаешь, мало найдется людей, мечтающих его прикончить? Уверен, тех, кто его ненавидит, в разы больше, чем тех, кому он симпатичен.
Тхэи даже задумался: а есть ли вообще люди, которым Илай нравится? Если не считать пары-тройки человек, которых он знал лично, список выходил до смешного коротким.
— Но он ведь живет припеваючи, — продолжил Тхэи.
Илай плевать хотел на чужое мнение. Даже если по всем объективным меркам он был воплощением зла, а не добра, он жил в свое удовольствие, наслаждаясь каждым моментом. Реальность такова, что общественные чаяния — чтобы добрые вознаграждались, а злые несли кару — часто остаются лишь мечтами. Добрый человек может преуспеть, а может и страдать. Злодей может быть наказан, но может и процветать. Мир вращается по своим законам, но Тхэи признал про себя, что до сих пор не может постичь суть этого порядка.
— Да, ты прав. На самом деле, я живу вполне удовлетворенно.
Голос раздался за спиной Тхэи внезапно, словно из пустоты, прервав его мысли о мировых законах. Тхэи вздрогнул, и все рассуждения мгновенно вылетели у него из головы. Его рука, замершая на ушибленном боку, одеревенела. Простояв так несколько секунд в полном оцепенении, он медленно, с недовольным видом обернулся.
— Мог бы хоть как-то обозначать свое присутствие, — проворчал он.
— Зачем? Мне было любопытно послушать, о чем вы тут толкуете.
Илай, который уже успел переступить порог комнаты Кристофа, усмехнулся и прошел внутрь. Кристоф, всё еще стоявший у шкафа напротив Тхэи, молча наблюдал за вошедшим.
— Тебя не было видно за ужином, — заметил Кристоф.
— Хм... — Кристоф прищурился. — Но почему-то здесь пахнет чем-то очень знакомым.
Илай вскинул брови, задавая вопрос. Тхэи лишь закатил глаза — ну конечно, у этого парня нюх как у ищейки.
— Ты тоже в курсе? — с некоторым удивлением спросил Кристоф.
Илай лишь слегка склонил голову, словно не совсем понимая, о чем речь.
— Мазь, которой он натерся. Я получил её от Чон Чхан Ина, и он, похоже, её узнал. Я-то впервые вижу лекарство с таким странным запахом... Но оно вообще эффективно? Для синяков лучше бы подошло...
Кристоф неопределенно пробормотал что-то и замолчал. Погрузившись в свои мысли, он пристально уставился на живот Тхэи, скрытый под одеждой. Илай перевел взгляд на Тхэи.
— ...От синяков, — буркнул Тхэи, указывая большим пальцем на свой бок.
Илай лишь слегка расширил глаза от удивления, но промолчал. В этот момент Кристоф, будто что-то вспомнив, бросил: «Я ненадолго», — и вышел из комнаты, даже не обернувшись.
Тхэи растерянно посмотрел ему вслед и пробормотал себе под нос:
— Похоже, он ушел, потому что пришел ты...
— С чего бы это ему уходить из-за меня?
— А иначе причины нет. Время совпало идеально. Как в пословице: «Ворон взлетел — груша упала»... Так что это твоя вина.
— ...Ты хоть сам понимаешь, что несешь?
— Это значит, что вины твоей нет, но виноват всё равно ты! — уверенно заявил Тхэи, гордо вскинув голову.
Илай на мгновение сузил глаза, глядя на него с нескрываемым изумлением, но в итоге не выдержал и усмехнулся.
— И всё же... нормально ли это — вот так заявляться в чужую комнату посреди ночи? Тем более в комнату Кристофа.
— Ты хоть представляешь, сколько лет мы с этим парнем проторчали в одном спецотряде?
Глядя на усмехающегося Илая, Тхэи понимающе кивнул. Похоже, Кристоф так спокойно реагирует на бесцеремонные вторжения Илая просто потому, что у него накопился колоссальный опыт подобного общения.
«Даже как-то жаль его...» — промелькнуло в мыслях у Тхэи.
Он непроизвольно почесал ушибленный бок — привычка, видимо, уже выработалась — и цокнул языком. Илай, наблюдавший за этим, сделал резкое движение подбородком. «А?» — Тхэи вопросительно посмотрел на него, и тот кивком указал на край его рубашки. Тхэи на мгновение замялся, но в итоге послушно задрал одежду.
— Мой бок сегодня пользуется бешеной популярностью... — пробормотал он со вздохом.
Илай молча рассматривал обнаженную кожу. В его холодных глазах не отражалось ровным счетом ничего.
Тхэи, в свою очередь, так же внимательно изучал Илая, пока тот разглядывал область его живота. Вряд ли, конечно, но вдруг?.. А что, если он чувствует вину?
Если Илаю действительно жаль, то Тхэи вполне готов принять извинения, тем более что зла на него он не держал. Да, в какой-то момент он мог возмутиться: «Этот придурок сам в меня выстрелил и даже не извинился?!», но, зная Илая, Тхэи быстро смирился — это же Илай. К тому же, это был несчастный случай, а не злой умысел.
Ему вспомнилось что-то из курса психологии отношений: обвинять кого-то на эмоциях за случайную аварию — это один из самых неверных подходов к людям. Но если Илай всё же переживает...
Тхэи склонил голову набок и, мягко улыбнувшись, внезапно заговорил.
— Знаешь, с тех пор как я приехал в этот дом, ты меня довольно часто прикладываешь.
Илай, который до этого молча рассматривал торс Тхэи, вскинул брови. Глядя на него сейчас, было решительно невозможно понять: то ли ему действительно жаль, то ли он с гордостью любуется результатами своих трудов.
Тхэи расплылся в глуповатой улыбке, отчего Илай сначала нахмурился, но затем коротко усмехнулся. Впрочем, улыбка тут же исчезла с его лица.
— Я же говорил тебе: возвращайся в Берлин. Зачем ты намеренно ищешь себе проблемы на голову?
— Книга. Что ж, если я найду её за тебя, ты вернешься в Берлин?
Илай медленно подошел и сел рядом с Тхэи. Между ними оставалось расстояние всего в ладонь. Он говорил почти шутливо, но в этом предложении чувствовалась серьезность — это не было пустой болтовней.
Тхэи пристально посмотрел на него, почесывая живот. Случайно нажав на синяк, он охнул, коротко выругался и наконец прилично опустил край рубашки. Илай, видя это, лишь недовольно цокнул.
— Ну... Если так, то мне действительно нет смысла здесь задерживаться.
Тхэи помолчал немного и вдруг спросил:
— Слушай, а почему ты так хочешь от меня избавиться? Ты уже не в первый раз пытаешься меня выставить... Ты что, реально завел себе вторую семью на стороне и боишься, что я проболтаюсь?
Последнюю фразу он пробормотал почти про себя. Но тут же сам мотнул голвой: «Да какая там вторая семья с его-то характером». Илай из тех, кто, если бы ему кто-то приглянулся, просто притащил бы этого человека в дом, не считаясь ни с чьим мнением.
Илай пробормотал это с таким видом, будто само словосочетание «вторая семья» было для него чем-то запредельно странным — словно он впервые в жизни услышал подобную глупость.
Пока он пребывал в шоке, Тхэи, погруженный в собственные фантазии, продолжал смотреть на него, всё еще не до конца вернувшись в реальность.
— Ну, тогда я, может, впервые за долгое время смогу вернуться в Корею. Не буду торчать в Германии, а просто поеду к себе домой... Ах. Я же в розыске.
Стоило ему это произнести, как реальность больно щелкнула по носу. Тхэи находился в Берлине по большей части из-за этого мужчины, но не последнюю роль играла и защита Кайла. Статус разыскиваемого преступника позволял ему вести относительно мирную жизнь под «домашним арестом» только благодаря влиянию семьи Риглоу.
«И что мне тогда делать? На шею брату сесть или к дяде пристроиться?» — пока Тхэи ворчал себе под нос, выстраивая планы на свое туманное будущее, он не заметил, какой ошеломленный и всё более ледяной взгляд устремлен на него сверху вниз.
— Хватит нести чепуху. Такого будущего в твоем расписании не значится.
Услышав это, Тхэи тут же с легкостью стер из головы все свои тревожные планы. Может, в будущем и случится что-то другое, что заставит его нервничать, но конкретно по этому поводу он решил больше не беспокоиться. Из уст Илая редко выходили добрые слова, но он никогда не бросал слов на ветер.
— Постарайся вернуться в Берлин до Дня преемственности.
Илай снова вернулся к теме их разговора.
Тхэи лишь молча уставился на него, ожидая объяснений: какая связь между этим таинственным днем и его возвращением в Берлин?
Илай завел руку назад, опираясь на кровать прямо за табуретом, на котором сидел Тхэи, и принял расслабленную позу. Затем он безучастно заговорил.
— Когда приедет мать Кристофа, он станет еще более нестабильным.
Тхэи нахмурился, глядя на него в упор и пытаясь уловить связь — эта фраза вроде бы подходила к их прошлому разговору, но в то же время выбивалась из его контекста.
— Куда уж еще нестабильнее? — Тхэи ткнул пальцем в сторону двери, за которой скрылся Кристоф.
Тот и сейчас был на пределе. И хотя в присутствии Тхэи Кристоф чаще всего вел себя более-менее вменяемо, Тхэи прекрасно видел: этот парень и так глубоко неуравновешен. Ему казалось, что если Кристоф станет хоть немного хуже, то ему прямая дорога в психиатрическую лечебницу.
Илай, вальяжно откинувшись назад, перевел взгляд туда, куда этот взгляд падал естественным образом — на люстру, слегка покачивающуюся под самым потолком, и вдруг невпопад спросил:
— Ты когда-нибудь убивал бабочек?
— Бабочек. Ну или, скажем, стрекоз.
Тхэи замер, разглядывая профиль Илая. Тот говорил слегка ленивым тоном, и понять, к чему он клонит, было решительно невозможно.
— ...Да, — ответил Тхэи, слегка поджав губы.
В детстве рядом с его домом были пруд и огромный пустырь, так что стрекоз там летало великое множество. С разгаром лета они появлялись одна за другой, а к осени их сменяли огненно-красные стрекозы-огневки, буквально наводнявшие окрестные поля. Тогда Тхэи вместе с деревенскими мальчишками целыми днями носился с сачками. Один из его друзей коллекционировал их — делал что-то вроде энтомологических образцов, как с бабочками. Стоило зазеваться, как сетка этого мальчишки уже оказывалась доверху забита стрекозами. И большинство из них погибало еще до того, как они возвращались домой.
Вид этих безжизненных, похожих на обычный сор трупиков насекомых вызывал у Тхэи такое сильное отвращение, что с тех пор он больше никогда не ловил ни стрекоз, ни бабочек.
— В детстве ведь часто ловят бабочек, отрывают им крылья, лапки... Просто ради забавы.
«Нет, мы так не играли», — пробормотал он, но Илай лишь посмотрел на него с едва заметной усмешкой в глазах.
— Дети часто убивают бабочек, стрекоз, дождевых червей или мокриц. Без всякой на то причины, просто играя.
— Ну... такие дети действительно часто встречаются.
Вряд ли найдется человек, который в детстве не лишил жизни хоть одно крошечное существо. Ну, хотя бы муравья. Дети невинны — и в то же время невероятно жестоки.
Иногда, перечитывая во взрослом возрасте сказки, которые любил в детстве, поражаешься: неужели они действительно были такими жестокими и жуткими?
Ведь книга перед тобой точно та же — тот же перевод, всё до единого слова, до последней запятой. Но если тогда ты читал эту историю с чистым восторгом и без тени сомнения, то теперь то и дело спотыкаешься о страшные детали.
Тхэи иногда думал о том, что жестокость — это такая же базовая часть человеческой природы, как и сострадание. Просто по мере взросления социальные нормы и воспитание наслоениями покрывают этот первобытный инстинкт.
— Если говорить о чистом, абсолютном смысле, то дети куда более жестоки, чем взрослые. Они могут с улыбкой, ради веселья, растоптать муравейник, — пробормотал Тхэи.
Илай кивнул, подхватывая его мысль:
— Верно. Но скажи, станут ли другие дети бояться того ребенка, который убивает муравьев?
Тхэи с недоумением обернулся на Илая. Тот всё так же едва заметно улыбался.
— А теперь представь другую картину. Что, если ребенок с точно таким же чувством — абсолютно так же, как муравьев, — убивает белок, кроликов или собак?
— Мать Кристофа до ужаса, до дрожи в теле боялась собственного сына.
Тхэи замолчал. Слова, которые Илай произносил так обыденно, словно вел беседу о погоде, заставили всё внутри Тхэи похолодеть.
— Он искренне не понимал и с недоумением спрашивал её: «Какая разница между убийством кролика и убийством муравья?». А мать в ответ просто кричала от ужаса.
— ...Весьма символично, что этот вопрос он задал именно тебе. Вы что, вместе их убивали? — тихо пробормотал Тхэи.
— Вовсе нет. Каким бы я ни казался, в детстве я ни разу без причины не лишил жизни ни муравья, ни бабочку.
«Ага, зато я слышал, что ты еще до того, как поумнел, замахнулся топором на своего друга... если он вообще был тебе другом», — подумал Тхэи, косо взглянув на Илая, но тут же отвел взгляд.
Илай тем временем неторопливо продолжал:
— И дело было далеко не только в животных. Кристоф с самого детства был не в себе — ну, в общепринятом смысле. Он был абсолютно, экстремально нечувствителен к боли. Как к чужой, так и к своей собственной. ...Это сейчас он хотя бы понял, как нужно маскироваться под нормального, а тогда он этого даже не пытался делать. Причинял вред просто так, без какой-либо причины.
«Точно так же, как ты наступаешь на муравья. Точно так же, как убиваешь муху».
— Так что в детстве некоторые дети шарахались от Кристофа даже сильнее, чем от меня.
— Это... это действительно было серьезно, — растерянно и отрешенно пробормотал Тхэи.
Илай на какое-то время замолчал. Его рука, опиравшаяся на кровать, мерно и медленно постукивала по покрывалу.
— Но главная проблема заключалась в том, что Кристоф был слеп и к собственной боли. У него напрочь отсутствовала эмоциональная самозащита.
Он пробормотал это скорее сам себе. Тхэи опустил голову, разглядывая носки своих ног.
Он не мог до конца представить, каково это.
На уровне разума всё вроде бы казалось понятным, но стоило попытаться пропустить это через себя, как образ ускользал. Всё потому, что сам Тхэи был устроен совершенно иначе.
Если ты получаешь удар за ударом, травму за травмой, но не чувствуешь этого и продолжаешь оставлять себя беззащитным... в конце концов ты просто умрешь.
Ты будешь умирать, даже не осознавая этого. Лишь в недоумении склонишь голову набок, гадая: «Странно, как-то это странно...».
— Его мышление работает на двух уровнях одновременно, — продолжал Илай. — В каких-то вещах он чувствует и воспринимает мир точно так же, как обычные люди, а в каких-то — совершенно иначе. И вот та область, где он думает как все, — это его мать. Мать, которая до смерти его боится и считает чудовищем.
Илай слегка растянул последнее слово: «...матери-и», словно давая понять, что на этом разговор окончен и продолжать его он не намерен.
Тхэи мельком взглянул на Илая, но тут же отвернулся.
Он то смотрел себе под ноги, то разглядывал шевелящиеся пальцы на собственных ногах, то поднимал глаза к потолку, пока наконец тяжело не выдохнул.
— Я бы предпочел никогда этого не слышать, — глухо произнес Тхэи, и его голос окончательно лишился сил.
Возможно, Кристоф остался точно таким же, каким был в детстве. Он был невинно, первозданно жесток. Он не вкладывал в свои поступки особого смысла и не хранил их в памяти.
Впрочем, сидевшему рядом мужчине тоже было несвойственно придавать значение собственной жестокости или бережно хранить воспоминания о ней.
И всё же Кристоф и Илай были разными. Но в чём же была разница?
— Ох, ну правда, лучше бы я этого не слышал. И зачем только полез... — проворчал Тхэи, в сердцах дергая себя за волосы.
Глядя на его мучения, Илай вдруг мягко улыбнулся.
Тхэи подозрительно покосился на эту едва заметную улыбку. Илай тем временем понизил голос, почти переходя на шепот у самого его уха:
— Зачем, по-твоему, я рассказал тебе всё это?
— ...Затем, что одного сумасшедшего в моей жизни более чем достаточно, — буркнул Тхэи.
Илай слегка вскинул брови. Улыбка на его губах была настолько мимолетной, что её едва можно было различить, но потеплевший, чуть прищуренный взгляд отчетливо говорил: «Отличный ответ».
Он долго разглядывал этого человека, который всегда оставался расслабленным, но никогда не терял своей ледяной хладнокровности, а затем тихо вздохнул:
— Мне и с одним-то психопатом едва сил хватает справляться... С тем самым, который в один прекрасный день может взять и пустить мне пулю в лоб.
«Надо бы поскорее превратить его в подобие нормального человека, но чем больше я о нем узнаю, тем яснее вижу, как же до этого еще далеко».
Илай Риглоу по-прежнему оставался человеком, которого невозможно просчитать.
Единственное, что можно было предсказать наверняка, — это то, что он всегда будет действовать непредсказуемо. Для него было обычным делом еще вчера беречь и лелеять какую-то вещь, а сегодня без тени сомнения выбросить её в мусорный бак. Глядя на него, Тхэи на каком-то интуитивном уровне чувствовал, что эмоционально Илай вряд ли так с ним поступит. И всё же, если завтра тот развернет ствол в его сторону, в этом не будет ничего удивительного.
«Да что далеко ходить — посмотрите на сегодняшний день. Пусть это и был несчастный случай, но он ведь выстрелил. Ради забавы взял и направил на меня дуло».
Тхэи показалось, что бок снова пронзило резкой болью, и он принялся тихонько ругаться себе под нос.
В этот момент со стороны донесся тихий голос. В нем не было ни единого, даже самого крошечного намека на эмоции — он звучал совершенно иначе, чем секунду назад. Абсолютно чистый, пустой звук. Тхэи перевел на него взгляд. Илай смотрел на него с совершенно непроницаемым лицом. Из его приоткрытых губ едва слышно, словно в бреду, вырвался едва различимый шепот:
— Ну да... Действительно. Такое вполне может случиться. Наверное, так оно и будет.
Только спустя несколько секунд Тхэи сообразил, что этот тихий бубнеж под нос — ответ на его собственное недавнее ворчание о том, что Илай когда-нибудь может направить на него ствол.
Тхэи мысленно прищелкнул языком.
«Я-то знаю, что для тебя это обычное дело, но зачем же говорить об этом вслух, да еще с таким будничным видом? Ей-богу, мне пора открывать курсы базового здравого смысла для таких, как вы. И на самом первом, начальном этапе читать лекцию на тему: „Что можно говорить людям, а что — категорически нельзя“».
Тхэи с горьким привкусом во рту повернулся к нему и твердо сказал:
— Что будет тогда — это дело будущего. А пока что приходится как-то со всем этим справляться и жить дальше.
«Если в один прекрасный день нашей лавочке придет конец... что ж, погорюю пару дней, да и забуду. В конце концов, в этом будут свои плюсы: рядом больше не будет ни одного безумца, я смогу поехать куда угодно, вернусь в родную Корею...»
...Но стоило ему об этом подумать, как внутри шевельнулось отчетливое понимание: когда это произойдет, ему будет не хватать этих мелочей.
Тхэи пристально посмотрел на него.
Илай сидел всего в двух пядях от него, прижав пальцы к виску, словно погруженный в глубокие раздумья, и не мигая смотрел на Тхэи своими антрацитово-черными глазами. Каждый раз, глядя на этого человека, Тхэи ловил себя на одной и той же мысли. Глаза Илая порой бывали пугающе, до дрожи холодными.
Когда он уходил в свои мысли или обсуждал с кем-то дела по телефону, его черные зрачки сужались, превращаясь в монолитные, мертвые куски льда.
То, что черный цвет может быть холодным, Тхэи осознал, лишь взглянув в глаза Илая. Но, впрочем, какая разница?
Он ведь с самого начала всё прекрасно знал. Сколько бы окружающие ни твердили, что у этого человека проблемы с характером, а его психика далека от нормальной, для Тхэи это не было новостью. И, зная всё это до мельчайших подробностей, Тхэи всё равно оставался рядом с ним. Просто потому, что в этом и заключалась сама суть человека по имени Илай Риглоу.
— Когда ты так смирно сидишь, то выглядишь на редкость... аппетитно, — вдруг пробормотал Тхэи.
Илай сидел прямо перед ним, продолжая пристально смотреть на Тхэи — или куда-то сквозь него, в пустоту. Его плотно сжатые губы сегодня почему-то особенно приковывали к себе взгляд.
Внезапно поддавшись мимолетному порыву, Тхэи подался вперед. И накрыл своими губами эти безмолвные губы. Они соприкоснулись — неподвижные, закрытые.
Тхэи ощутил чужое тепло. Факт того, что в жилах этого человека тоже течет горячая кровь — такой очевидный, казалось бы, — вдруг воспринялся как нечто удивительное.
«Если подумать, а сколько вообще раз я целовал его первым? Кажется, почти никогда».
Однако теперь, медленно пробуя это ощущение на вкус, Тхэи поймал себя на мысли, что ему это определенно нравится. Сухое, но мягкое и теплое прикосновение пришлось ему по душе.
— ...А это довольно приятно, — прошептал Тхэи, отстраняясь после того, как они провели так около десяти секунд.
Лицо Илая всё еще было совсем рядом. Но теперь его выражение полностью изменилось — он смотрел строго на Тхэи. Это больше не был тот ледяной, иссиня-черный взгляд, устремленный в никуда, сквозь человека.
Илай глядел на него сверху вниз, странно, почти причудливо нахмурившись, словно столкнулся с какой-то невиданной аномалией. Его рука так и замерла у виска, не шевелясь.
— ...Ой, ну надо же, какое лицо... Будто я глупость какую-то сделал. А мне вот очень даже понравилось. Взял и испортил весь настрой.
Тхэи неловко почесал затылок. Илай, который до этого момента смотрел на него с крайне странным выражением лица, наконец медленно заговорил:
— «Глупость» — не совсем точное слово. «Внезапность» подошло бы куда лучше.
— Внезапность?.. — серьезно переспросил Тхэи. — Из той серии, после которой обычно идут слова вроде «стихийное бедствие» или «несчастный случай»?
Стоило Тхэи это озвучить, как глаза Илая на мгновение сузились от подступившего смеха.
— Вряд ли значение слова «внезапность» в твоем понимании отличается от моего, но из твоих уст это звучит как-то совсем иначе.
Эти слова и последующее действие произошли одновременно. Илай протянул руку. Его крупная, бледная ладонь скользнула по мочке уха Тхэи и уверенно обхватила затылок, полностью фиксируя его. А затем резко потянула на себя.
Их губы столкнулись вновь. Но этот поцелуй был кардинально, бесповоротно непохож на предыдущий.
«...А, ну точно. Вот теперь это он».
От этого прикосновения мысль возникла сама собой, неосознанно. Чужой язык, ворвавшийся между губ, казалось, проникал в самую глубь его тела. Возникло ощущение, что еще немного — и эти губы бесцеремонно проглотят его целиком. Ну, или он просто задохнется и умрет чуть раньше.
Каждый раз, когда он целовался с этим человеком, всё заканчивалось именно так. Даже если всё начиналось с легкого, мимолетного касания, стоило на секунду потерять бдительность, как Тхэи уже барахтался в удушающем чувстве, будто его сжирают заживо.
Илай, намертво зажав его ладонью за щеку и затылок, вжимался в его губы так, словно был огромным диким зверем, не понимающим человеческого языка, или существом совершенно иного, чуждого вида, решившим поглотить Тхэи без остатка. К этому нельзя было применить милое, безобидное слово «поцелуй».
«Я же говорю, он иногда меня до смерти пугает... Кажется, еще немного — и правда загрызет».
Тхэи уже вовсю хватал ртом воздух, задыхаясь, но на задворках его сознания упрямо крутилась именно эта мысль.
Прошло еще немного времени, и Тхэи, почувствовав, что если так пойдет и дальше, он просто упадет в обморок от удушья, попытался оттолкнуть его. Однако тело Илая, подавшись назад лишь на мгновение, тут же снова налилось свинцовой тяжестью и замерло. Похоже, отступать по-хорошему он не собирался.
Тхэи изо всех сил попытался вывернуть голову из его ладони, чтобы вытолкнуть хотя бы пару слов, но преследовавшие его губы снова перехватили и поглотили его дыхание.
«Так, стоп. В этой ситуации есть парочка проблем».
Во-первых, если всё продолжится в том же духе, он действительно отключится от нехватки воздуха. Во-вторых, даже если он и не упадет в обморок, одним поцелуем дело явно не ограничится. А ведь это, на минуточку, была не его комната. К тому же, хозяин спальни мог вернуться в любую секунду.
Тхэи резко мотнул головой в противоположную сторону и выкрикнул это, но мужчина даже не думал слушать. Напротив, он, словно забавляясь паникой Тхэи, тихо и низко рассмеялся. И этот смех тут же перетек прямо в приоткрытый рот Тхэи.
На секунду у него мелькнула мысль рякнуть что-нибудь погромче и хорошенько врезать ему ногой, но в то же мгновение Тхэи передумал.
«Ладно, покричу и попинаюсь чуть позже».
Тхэи безумно нравилось это ощущение. Иногда, когда они целовались, Илай мог тихо рассмеяться прямо в процессе — обычно если до этого они вели какой-то забавный разговор или если ему в голову внезапно приходила какая-то мысль.
Когда чужой смех вибрировал внутри, пока их губы и языки были переплетены, во рту становилось невыносимо щекотно. Этот низкий, мягкий рокот, казалось, передавался напрямую в уши через их общее дыхание. Тхэи действительно любил это чувство — чувствовать, будто он физически поглощает, пьет чужой смех.
Поэтому прямо сейчас он решил еще немного побыть послушным. Пусть даже эта огромная ладонь уже начала недвусмысленно и опасно скользить по его талии и ниже, а внутри всё громче звенел сигнал тревоги.
«Подожди. Буквально еще одну секунду».
Всё из-за того, что он так безбожно потерял голову. Именно поэтому Чон Тхэи упустил из виду нечто важное.