Глава 39. Предшественник
Покинув дальний холм могильника, Дин Сунъянь почувствовал, как глаз Инь быстро утратил силу.
Впрочем, это его не заботило: теперь у него был надежный способ открывать его по своему желанию.
Он намеренно сбавил шаг и добрался до заброшенного храма, лишь когда окончательно стемнело.
Внутри все оставалось как прежде: зияющие дыры в крыше, свисающая клочьями паутина и густо поросший бурьяном пол.
Дин Сунъянь не стал сразу же активировать глаз Инь. Он остановил взгляд на грязной, поврежденной статуе божества.
Судя по всему, изваяние изображало духа земли, но ему давно уже никто не приносил подношений. Ныне в префектуре Динцзян – что в самом городе, что в окрестных деревнях – повсюду поклонялись Данкану и Богу Очага. Даосские монастыри и буддийские храмы посещала в основном публика из средних и высших сословий.
(Прим. ред.: Бог Очага (竈王) – домашнее божество из народных верований, которое наблюдает за делами семьи и ежегодно возносится к Нефритовому императору с отчетом.)
Отвесив поклон покинутому народом божеству, Дин Сунъянь мысленным усилием переместил призрачное «семя» из Моря сознания к межбровью.
Глаз Инь тотчас открылся. Перед взором предстала бескрайняя черная пустошь, наложившаяся на убогое убранство храма.
В клубящемся, как дым, мраке бесцельно брели призрачные силуэты. Поврежденная статуя оставалась все такой же грязной, без единой кровинки и слезинки.
«А я-то боялся, что, открыв глаз Инь, увижу божество, некогда занимавшее алтарь, а теперь низвергнутое. Вот и отбивал поклоны... То ли в этом мире вовсе нет духов благовоний, то ли здешний обитатель пал так давно, что уже бесследно развеялся?» — Дин Сунъянь перевел взгляд на деревянную колонну. Ту самую, к которой прислонялся спиной, когда впервые пришел в себя.
(Прим. ред.: Духи благовоний (香火神) – категория божеств из народных верований, которые помогают в делах в ответ на подношения и воскурения благовоний: нет жертв – божество падает с алтаря и рассеивается.)
Вокруг нее змеился почти осязаемый черный ветер, и там же, не в силах уйти, мялся почти растаявший силуэт.
Затаив дыхание, Дин Сунъянь осторожно приблизился.
Силуэт поднял голову, показав правильное, открытое лицо. Точь-в-точь как у самого Дин Сунъяня!
С той лишь разницей, что кожа была мертвенно-бледной, выкатившиеся из орбит глаза сочились кровавыми слезами, а черты искажала непередаваемая гримаса.
«Предшественник... Значит, твоя душа и впрямь вернулась на седьмой день... А я уж боялся, что она окончательно рассеялась, и я на самом деле переселился давным-давно, просто отшибло память...» — Дин Сунъянь тяжело сглотнул. Усилием воли уняв невольную дрожь в руках, он перегнал призрачное «семя» к горлу.
Ледяным, бесплотным эхом он спросил:
Искаженное лицо призрака мгновенно переменилось, отразив неописуемый, пробирающий до самых костей ужас.
— Я больше не буду убегать... Не убивайте меня...
Я больше не буду убегать... Не убивайте меня...
Я больше не буду убегать! Не убивайте меня!
Голос сорвался на пронзительный, надрывный крик, полный чистой предсмертной паники.
По его лицу катились призрачные слезы, окрашенные в алый цвет крови.
С этим последним воплем тень окончательно распалась и растворилась в дымном мраке и бескрайней пустоши.
Дин Сунъянь молча наблюдал за этой сценой, испытывая крайне смешанные чувства.
Он и сам не знал, была ли это скорбь о товарище по несчастью (подобно тому, как лиса оплакивает смерть зайца), или же осознание горькой правды: он сам недалеко ушел от этого призрака и по-прежнему вынужден изворачиваться и умолять других не убивать его.
Дождавшись, пока глаз Инь закроется сам собой, Дин Сунъянь принялся обдумывать последний бред предшественника:
«Выходит, тогда он действительно спасался бегством... Причем в такой панике, что ему было плевать и на спрятанный в деревянном сундуке "Тайный каталог гор и морей", и на те страшные беды, которые эта книга могла навлечь на его семью...
А куда подевались его деньги? Я ничего не нашел... Предчувствовал, что придется немедленно бежать, и прихватил с собой, а потом деньги забрали убийцы? Или спустил все заранее на дела, связанные с "Тайным каталогом"?
Но почему во время погони он сунулся в этот заброшенный храм земли? Этим решением он сам вывел себя из-под надзора сторожевых вышек и лишился последнего шанса на спасение...
Кто-то ждал его здесь, и он не мог не прийти на встречу? Или же он тоже был "не властен над собой"?»
В памяти тут же всплыли лица начальника Чэнь Юйляна и красноносого Ван Ишу. Киноварный мотылек. Зародыш мотылька.
Но тут же сам и отбросил эту догадку. Будь в это тело когда-то внедрен Зародыш мотылька, божественный лекарь Шао нашел бы следы во время осмотров.
Следом вспомнились собственные недавние странности: как, несмотря на очевидные опасности, он по своей воле отправился в Северный квартал поджидать судьбоносную встречу, совершенно не чувствуя подвоха.
«Получается, разум предшественника тоже помутился под чужим влиянием, и он "по собственной воле" зашел в этот храм?
Выходит, тот, кто дергает за ниточки, пользуется теми же фокусами, что и Янь Чанцин?»
В вихре беспорядочных мыслей глаза Дин Сунъяня вдруг блеснули. Он припомнил брошенную Янь Чанцином фразу:
«Похоже, пожаловал кто-то из старых друзей старика, вот только неведомо кто именно...»
Выходцы из одной секты – чем не «старые друзья»?
И никто не сказал, что кукловод действует в одиночку. Мастера секты Бога-Мотылька вполне могли объединить усилия со «старым другом» Янь Чанцина, вместе расставляя ловушку.
Чем дольше Дин Сунъянь размышлял, тем вероятнее и ближе к истине казалась ему эта догадка. Теперь стало ясно, почему поведение Чэнь Юйляна и Ван Ишу так отличалось от повадок обычных людей-мотыльков.
Скорее всего, в их Море сознания тоже было заложено призрачное «семя»!
Если внедрять через него мысли, намерения и слова, человек-мотылек станет куда более живым, проворным и похожим на обычного человека!
«Должно быть, именно поэтому Янь Чанцин сходу и догадался о прибытии старого друга. Вот только, судя по его реакции, это скорее непримиримый враг, нежели друг. Выходит, в прошлом он и впрямь предал собственную секту, и теперь бывшие братья или сестры по боевым искусствам пришли по его душу?» — в задумчивости Дин Сунъянь медленно покинул заброшенный храм духа земли и вышел на широкую дорогу, ведущую к городским воротам.
Он осознал, что божественное искусство секты Янь Чанцина и мистические техники секты Бога-Мотылька идеально дополняют друг друга. Вместе они давали эффект, когда один плюс один – больше двух.
Теперь Дин Сунъяня занимал лишь один вопрос: как обойти наложенные ограничения и сообщить об этом открытии властям, барышне Сяоцин и брату Юяну.
Вернувшись в город и свернув в Застенный переулок, Дин Сунъянь натянул на лицо улыбку, всем своим видом изображая полное спокойствие и беззаботность.
Под темно-синим небом, еще хранящим слабые остатки вечернего света, он сразу заметил отца. Дин Шэнъи стоял у колодца со складным бумажным веером в руке и увлеченно судачил с соседями .
Обменявшись приветствиями, Дин Сунъянь не пошел сразу в дом, а из вежливости остановился рядом, вникая в соседские сплетни.
— Ах, письмоводитель Дин, какая жалость, что ваша третья – доченька – годами не вышла. Не успела на отбор наложниц в пятый год эры Установления воинской славы. С ее-то личиком были бы нынче тестем самого государя! — со вздохом произнесла одна из женщин, не скрывая зависти.
(Речь, естественно, шла о Дин Цинъянь. Соседи часто звали ее третьей или младшей барышней Дин.)
Не успели Дин Шэнъи и Дин Сунъянь и рта раскрыть, как стоявший рядом праздный лоботряс со смехом вставил:
— Младшей барышне Дин в следующем году шпильку в волосы втыкать! А еще через год – уже десятый год эры Установления воинской славы. Государь, того и гляди, снова затеет отбор наложниц. Хе-хе, у тех, кто практикует техники Бога Огня, на высших ступенях наверняка «жара» будет с избытком.
Дин Шэнъи знай себе обмахивался складным веером, отгоняя назойливо зудящих мошек:
— Я лишь одного хочу: выдать третью замуж где-нибудь неподалеку, чтобы мы могли часто видеться. Не ищу для нее ни богатства, ни высокой знатности. Лишь бы жизнь ее была мирной и спокойной, а случись беда – могли бы мы друг за друга постоять.
— Ха-ха, письмоводитель Дин, а как вам я в качестве зятя?
Постояв для приличия еще несколько минут, Дин Сунъянь прошел в дом. Его мать, Лю Юйцзао, сидела у тусклой масляной лампы и как раз откладывала иглу с ниткой.
— Эрлан, иди-ка примерь новые туфли. Мы с твоей сестрой каждая сшили по одной, — Лю Юйцзао взяла в руки пару черных матерчатых туфель и похлопала по табурету, намереваясь сама переобуть сына.
Дин Сунъяню внезапно стало неловко, и он поспешно отговорился:
— Я сначала ноги ополосну. Столько сегодня исходил.
Чрезмерная материнская опека домашних тоже сбивала с толку – он все еще чувствовал себя чужаком и не до конца свыкся с новой ролью любящего сына.
Вымыв ноги, Дин Сунъянь сам натянул матерчатые туфли.
— Сидят как влитые, очень удобно, — искренне похвалил он.
На лице Лю Юйцзао промелькнула тень тихой, теплой улыбки. Собирая иголки с нитками, она кивнула:
— Тогда завтра в них и пойдешь.
Глядя на мягкое выражение лица матери, слушая ее слова и вспоминая истерзанный, истекающий кровавыми слезами остаток души Дин Эрлана в заброшенном храме, Дин Сунъянь ощутил внезапный укол горечи и печали.
Вскоре вернулся Дин Шэнъи, и все семейство разошлось по своим углам, готовясь ко сну.
Дин Сунъянь как обычно помог старшему брату, Дин Даню, перетащить деревянный сундук и расстелить постель.
— Второй брат... слышь, второй брат, — Дин Даню покосился на восточную пристройку, где укладывалась мать, и перешел на шепот. — Завтра подсоби мне в одном деле.
Дин Сунъянь выпрямился, задвигая тяжелый засов на двери главной комнаты, и с усмешкой переспросил:
— Старший брат, и чем же я могу тебе подсобить?
Дин Даню неуверенно переступил с ноги на ногу:
— Приди завтра на пристань после обеда. Скажи, будто я тебе срочно нужен по делу и без меня никак. Тогда десятник меня отпустит.
— И куда же ты собрался? — Дин Сунъянь уже догадывался, к чему идет разговор.
Дин Даню расплылся в простодушной, глуповатой ухмылке:
— ... — немного прикинув в уме, Дин Сунъянь решил, что это, в общем-то, не худший вариант.
«Уж лучше пусть спускает избыток сил там, чем постоянно думает об убийствах!»
Его мысли плавно переключились на долгосрочные перспективы:
«Вот когда разберусь со всеми своими делами – если, конечно, выберусь из этой передряги живым – обязательно поговорю с матушкой. Нужно будет сосватать старшему брату хорошую жену.
Хотя, учитывая его буйную натуру... разве это не значит обречь чужую невинную девушку на погибель?» — Дин Сунъянь ощутил, что не в силах так поступить.
Вернувшись в западную пристройку, он обнаружил там сестру. Дин Цинъянь сидела на самом краю его кровати и с улыбкой поджидала брата.
— Тебе тоже что-то понадобилось? — с легкой досадой в голосе спросил он.
Дин Цинъянь мило и обворожительно улыбнулась:
— Второй брат, расскажи мне нынче вечером главу сказа.
В отличие от барышни Сяоцин, улыбка сестры была куда более искренней, родной и теплой; рядом с ней не возникало тягостного чувства собственной ничтожности.
«Только из-за того, что я видел сегодня в храме... Иначе бы точно прогнал спать», — мысленно тяжело вздохнул Дин Сунъянь.
Вслух же с покорностью произнес:
— Второй брат, ты у меня самый лучший! — просияла Дин Цинъянь и послушно юркнула во внутреннюю комнату под одеяло.
Дин Сунъянь покачал головой, привалился спиной к стене у изголовья и повел свой сказ – начал с того момента, как госпожа Бай похитила эликсир бессмертия, и довел захватывающую историю до того эпизода, когда Сюй Сянь вошел в храм Цзиньшань.
Уже опустилась глубокая ночь. Голос сестры заметно отяжелел от дремоты:
— Второй брат... Матушка сказала, что прежде чем я достигну совершеннолетия, мы переедем в дом побольше. Непременно в пять комнат. И вот тогда я уж не смогу перед сном слушать твои сказы и болтать с тобой...
— Тогда я буду приходить сказывать тебе, а потом уже уходить к себе, — легко пообещал Дин Сунъянь, будучи весьма искусным в деле утешения младших.
Хоть в своей прошлой жизни он и рос единственным ребенком в семье, братья и сестры его родителей одарили его двумя кузинами по отцовской линии и тремя по материнской. С ними он часто виделся и постоянно играл в детстве.
Успокоенная и полностью удовлетворенная Дин Цинъянь уплыла в царство снов. Дин Сунъянь же вернулся к тусклой лампе и вновь засел за свою ночную рукопись.
В сегодняшней главе рассказывалось о том, как секта, брезгливо сославшись на то, что госпожа Бай Сучжэнь – всего лишь оборотень, наотрез отказалась помогать Сюй Шилиню в противостоянии с Фахаем. Поддержать его на свой страх и риск решили лишь несколько верных братьев и сестер по оружию. Но монах Фахай прознал об этом и заранее выставил Формацию Архатов, из-за чего первая попытка Сюй Шилиня спасти мать завершилась неудачей.
Глубоко погрузившись в сочинительство, Дин Сунъянь лишь краем глаза уловил бесшумное движение сбоку. В комнате появилась барышня Сяоцин.
Она снова переоделась в тот самый наряд, в котором предстала перед ним при их первой встрече: простая белая распашная кофта с круглым воротом и юбка с зеленым подолом и белой каймой, а черные волосы были аккуратно уложены в два пучка.
Поколебавшись лишь мгновение, Дин Сунъянь решил не ходить вокруг да около и заговорил прямо:
— Барышня Сяоцин, я слышал, что тот следивший за мной соглядатай – это человек-мотылек из секты Бога-Мотылька.
— Ах, эти... — Сяоцин сперва слегка оторопела, а затем чуть нахмурилась. — И кто же тебе такое сказал?
Дин Сунъянь открыл было рот, чтобы ответить, но слова забылись.
— Не можешь сказать? — глаза Сяоцин лукаво блеснули. — Тогда просто ответь: да или нет. Это люди из поместья Чжэнь?
«Новая легенда о Белой змее» (新白娘子传奇) 1992 г.
Белая Змея Бай Сучжэнь и ее муж Сюй Сянь (роль исполняла женщина)
