Глава 43. Ночь глубока, а людям не спится
Ночной ветер неспешно гнал по улицам прохладу. Дин Сунъянь и Сяоцин брели сквозь тьму переулка к мосту Обильных Вод.
В этот раз барышня Сяоцин не взяла с собой служанку.
Покосившись на идущую рядом девушку, красивую, подобно строке стиха или мазку кисти на свитке, Дин Сунъянь ощутил внезапный укол в сердце:
«С момента моего перемещения в этот мир не прошло и десяти дней, а кажется, будто миновал целый месяц. Со столькими людьми я пересекался за это время, со многими виделся изо дня в день... Но искренне, без интриг, скрытых мотивов и масок, ко мне относились лишь барышня Сяоцин да брат Юян. Ну, Сюй Чанъань – наполовину.
А эта так называемая семья... Я ведь только начал к ним привыкать, почти стал своим. И всё это рассыпалось в прах и обернулась чудовищной подделкой за время, пока остывает чашка чая».
Глубоко вдохнув и медленно выдохнув, Дин Сунъянь с улыбкой обратился к Сяоцин:
— Барышня Сяоцин, сегодня вы не боитесь, что вас заметит Жэнь Юян?
Сяоцин ответила легкой усмешкой:
— Завтра мы, возможно, и так встретимся лицом к лицу. Теперь уж безразлично.
Дин Сунъянь задумался и напомнил:
— Кроме людей Жэнь Юяна за мной следят еще и власти. Возможно, из уездной управы, а возможно – из секты Сяомин. Разве это не важно?
«Если вашу личину раскроют, завтрашний пир в поместье Чжэнь может для вас и не состояться».
— ... — Сяоцин невинно захлопала ресницами.
Дин Сунъянь лишился дара речи.
Буквально через пару мгновений Сяоцин встряхнула рукавами и беззаботным тоном произнесла:
— Ничего страшного, второй дядюшка всё уладит!
В этот самый миг облаченный во все черное Жэнь Юян как раз прятался на дереве у входа в переулок, вытягивая шею.
С трудом удерживая равновесие и скрывая свое присутствие, он наблюдал, как Дин Сунъянь медленно бредет в одиночестве, то и дело бормоча что-то себе под нос.
«Достойный брат Дин, ну чего тебе гуляется в такую темень? Шел бы лучше спать, у меня-то на завтра еще важные дела...» — беззвучно причитал Жэнь Юян.
В тени на другом конце переулка стражник и ученик секты Сяомин тоже скрытно следили за каждым движением Дин Сунъяня.
— Он хоть и один, но ведет себя как-то странно, — в глазах ученика секты Сяомин словно разлилось тусклое желтоватое свечение.
— Мне тоже кажется, что здесь что-то не так.
— Брат Чжан, мне не хватает мастерства, не могу разглядеть суть. Иди пока за ним, а я метнусь за подмогой! — со стыдом признался ученик секты Сяомин.
Он тотчас вынырнул из переулка и поспешил в обход другой дорогой.
Дин Сунъянь, видя, что Сяоцин чужая слежка ничуть не заботит, перестал об этом волноваться. Поразмыслив, он сказал:
— Барышня Сяоцин, боюсь, завтрашний пир в поместье Чжэнь обернется беспорядком. Будьте осторожны. Если же все пройдет тихо – значит, поместье Чжэнь просто отложит свои планы еще на день-два.
Эту мысль он смог озвучить от начала до конца, ничего не забыв.
Впрочем, Дин Сунъянь этого и ожидал. Он все тщательно обдумал: цель Янь Чанцина – вырваться из поместья Чжэнь и восстановить силы. И его «старый друг», хочет ли он вызволить Янь Чанцина или жаждет заполучить его сокровища, так или иначе вынужден противостоять поместью Чжэнь. Следовательно, обе силы, способные влиять на мысли Дин Сунъяня, совершенно не против подкинуть поместью проблем и спутать им карты.
Сяоцин пнула попавшийся под ноги камушек, повернула голову к Дин Сунъяню и лучезарно улыбнулась:
— У самого неприятностей выше крыши, а ещё и обо мне тревожишься.
Постепенно выражение ее лица стало серьезным:
— В последние дни я заметила, что ты сам не свой. Явно тяготишься какой-то бедой, из которой не видишь выхода.
Великих устремлений у меня пока нет. Кроме того, что касается чести и долга, – всё, чего я желаю, моя семья способна мне дать, и зариться на чужое мне ни к чему. Если доверяешь мне, – расскажи, что тебя мучает. Быть может, я сумею хоть немного помочь.
Дин Сунъянь выдавил горькую усмешку.
«Да разве ж я не хочу сказать? Я просто физически не могу. Барышня Сяоцин, эти ваши слова – именно то, о чем я так отчаянно мечтал с самого начала».
Увидев выражение его лица, Сяоцин задумчиво произнесла:
— Не можешь сказать? Не в силах? Подобные вещи обычно связаны с шаманизмом или насекомыми-гу. Гу в тебе нет – это я могу утверждать точно. Кто-то подчинил тебя шаманскими чарами?
«Можно ли счесть это шаманством?» — Дин Сунъянь всерьез призадумался, но точного ответа у него не было.
Он еще слишком мало разбирался в мистических боевых искусствах, насекомых-гу и колдовстве этого мира. Он хотел намекнуть барышне Сяоцин на другую вероятность, но боялся, что едва раскроет рот – тут же все позабудет. Точно так же, как забывал, когда пытался записать это на бумаге.
В повисшем молчании Дин Сунъяня вдруг осенило:
«"Семя" Янь Чанцина и те уловки, которые мог оставить в моем Море сознания его "старый друг", помимо прямого запрета на определенные темы, скорее всего, блокируют мысли, оценивая намерения. Они смотрят, есть ли у меня злой умысел, есть ли намерение выдать тайну.
А что, если у меня не будет такого намерения?
По-настоящему избавиться от него я не смогу. Но я могу обмануть себя. Обмануть это "семя", обмануть средства "старого друга" Янь Чанцина, прикинувшись, будто намерения нет.
Изначально я бы не смог так обманывать. Но кто же велел Янь Чанцину самому передать мне тайную технику, вся суть которой строится на искусстве самообмана...
Хм, эта техника и его божественное искусство контроля разума дополняют и одновременно подавляют друг друга. Выходит, они и впрямь растут из одного корня...
В таком случае, если только "старый друг" Янь Чанцина не стоит прямо сейчас у меня за спиной, следя за моими мыслями в реальном времени, предотвратить это заранее ему будет крайне сложно...
А не этого ли Янь Чанцин и ждал? Он догадался, что я не стану практиковать эту технику, опасаясь скрытой угрозы, поэтому использовал "семя", чтобы вынудить меня начать тренировки. А как только я приступлю, то окончательно превращусь в его марионетку или сосуд для переселения души?
Но что, если я не буду ее тренировать. Просто позаимствую главный принцип для разового самовнушения? К тому же у меня все равно нет базы боевых искусств, чтобы эта тайная техника сработала в полную силу...»
Дин Сунъянь прокрутил тайное учение в уме, отсеял множество шагов и потенциально опасных элементов, после чего, опираясь на знания о психологическом внушении из прошлой жизни, вычленил лишь тот фрагмент, который касался непосредственно самообмана.
Призрачное «семя» дрогнуло, и сознание Дин Сунъяня раздвоилось: одна половина втянулась в Море сознания и уселась в пустоте со скрещенными ногами.
Он опустил голову и устремил взгляд на бесчисленные мысли, из которых состояло иллюзорное золотое море.
Повинуясь его воле, каждая из этих мыслей приняла его собственный облик.
Словно глядясь в тысячу зеркал и встречая тысячу знакомых глаз, Дин Сунъянь начал монотонно бормотать в заданном ритме:
— Обманывая других – обмани сначала себя. Ложное способно стать истинным; поверишь – и оно возникнет...
Я всего лишь обсуждаю с барышней Сяоцин различные варианты, у меня нет ни малейшего намерения выдавать тайну...
Всего лишь обсуждаю варианты...
По мере того как он раз за разом повторял эти слова, взгляд Дин Сунъяня становился все глубже и темнее. Точно так же темнели взгляды его двойников в каждой из мыслей.
Сяоцин, видя, что Дин Эрлан так ничего и не ответил, а лишь молча бредет вперед, в недоумении помахала перед его лицом изящной белой ладонью:
— Эй, душа, вернись~ Душа, вернись~
(Прим. ред.: «Душа, вернись» (魂兮歸來) – фраза из древнекитайского поэтического сборника «Чуские строфы». Считалось, что душу тяжелобольного или умершего можно вернуть с помощью ритуала. Здесь Сяоцин шутит.)
Взгляд Дин Сунъяня прояснился, и он произнес низким голосом:
— Возможно, существует и другое объяснение.
— Другое объяснение... — Сяоцин нахмурила брови и погрузилась в размышления.
Второй дядюшка Сяоцин как раз шел по широкой дороге в семи-восьми чжанах от них.
Внезапно он резко повернул голову и уставился на один из домов у улицы.
Под ясным светом полумесяца из окна, со звоном разбив стекло, выскочила черная тень с обнаженным мечом в руке.
Перед взором убийцы внезапно возникла пара глаз – слегка приподнятых к вискам, пронзительных и чистых.
На краткий миг ему показалось, будто он вернулся домой и увидел ту самую, по которой изнывал от тоски дни и ночи.
Сердце его смягчилось, и рука ослабла.
В ту же секунду ладонь с изящными тонкими пальцами мягко коснулась его межбровья.
Он рухнул наземь и мгновенно испустил дух.
Не прошло и пары мгновений, как из его рта вылетел мотылек, похожий на огромного красного муравья, а труп начал стремительно разлагаться.
Второй дядюшка Сяоцин ловко поймал этого Зародыша мотылька, но тот вдруг сам по себе лопнул и затих.
Брезгливо отбросив дохлую тварь, он достал белый платок, аккуратно вытер ладонь и вновь перевел взгляд на Сяоцин и Дин Сунъяня.
Только что, хоть ему и пришлось пустить в ход силу, большая часть его внимания по-прежнему была прикована к ним.
На вершине ближайшей дозорной башни дежурный сыщик из клана И увидел лишь одно: какой-то безумец сам выпрыгнул из окна, ударился головой о брусчатку и разбился насмерть.
Он тут же просигналил фонарем патрулирующему неподалеку отряду, чтобы те убрали тело и выяснили, не скрывается ли за этим странным самоубийством нечто большее.
Сяоцин долго размышляла, но так ни к чему и не пришла. Глядя на пустынную улицу и виднеющийся вдали все еще оживленный мост Обильных Вод, она хмыкнула и протянула:
— Дин Эрлан, ты – первый друг, которого я завела, ступив на путь цзянху. Надеюсь, мы еще свидимся среди рек и озер.
«Для начала мне нужно пережить завтра и послезавтра...» — Дин Сунъянь хотел сказать именно это, но нужные слова снова стерлись из памяти.
Ему оставалось лишь самоиронично усмехнуться:
— Постараешься в чем? Ты вечно обо всем расспрашиваешь да выведываешь. Я уже давно заметила, как у тебя горят глаза, когда речь заходит о боевых искусствах.
Если ты готов покинуть родные края и отправиться в царство Гань, я могу подыскать тебе несколько подходящих сект. Сможешь выбрать, в какую проситься в ученики.
У Дин Сунъяня от трепета перед этим соблазном бешено заколотилось сердце. Разве не об этом он мечтал денно и нощно?
Но, вспомнив про отца с матерью, про младшую сестру и старшего брата, а также о том, что в царстве Гань верхушку власти составляют не-люди, он снова заколебался.
Тщательно взвешивая каждое слово, он произнес:
— Барышня Сяоцин, можно я дам ответ завтра вечером?
«Нужно все как следует обдумать».
— Конечно можно, ты ведь не один-одинёшенек, — с пониманием кивнула Сяоцин.
Она попрощалась с Дин Сунъянем и в одиночестве направилась через мост Обильных Вод, туда, где находился постоялый двор «Ясное небо».
Дин Сунъянь же развернулся и побрел обратно в Застенный переулок.
Чем ближе он подходил к такому знакомому переулку, тем сильнее становилась необъяснимая тревога. Словно он чего-то панически боялся, но в упор не мог вспомнить, чего именно.
Из-за этого на душе становилось все тяжелее, ноги наливались свинцом, а шаги замедлялись.
«Да что за беда? Я всего-то иду домой спать...» — сам недоумевал Дин Сунъянь.
Дойдя до колодца и услышав, как дворняжка А-хуа залилась лаем на прохожего, он и вовсе остановился в нерешительности, не в силах заставить себя двинуться дальше.
Ночная мгла будто казалась гуще – плотной, вязкой, давящей.
И вдруг в глаза Дин Сунъяня ударил мягкий желтоватый свет.
Он проник в самое сознание, заставив множество темных мыслей, скрывавшихся в потаенных глубинах разума, отхлынуть, словно во время отлива. А призрачное «семя» вместе с клочьями мрака дружно нырнули вглубь и затаились на дне иллюзорного золотого моря.
Мысли Дин Сунъяня мгновенно ожили и прояснились. Он поднял глаза к источнику света – и увидел сперва стеклянный дворцовый фонарь, а затем и державшую его девушку. Позади нее стояло несколько учеников секты Сяомин.
(Прим. ред.: Дворцовый фонарь (宮燈) – традиционный китайский фонарь из дерева или металла, украшенный резьбой. Обычно его обтягивали шёлком или бумагой, стекло подчёркивает высокий статус владелицы.)
Девушка приближалась, ступая легко и грациозно, словно покачивающаяся на ветру ива. Высокая, с тонкими, но выразительными бровями, которые придавали ее миловидному и чистому лицу оттенок воинственной доблести.
В свете ясной луны на ней серебрилась светло-зеленая шелковая юбка, а длинные черные волосы перехватывала шелковая лента. Ее дивные глаза сияли так ярко, будто в их глубине и впрямь таились свет звезд и пламя свечи.
Она остановилась. Свет фонаря мягко качнулся.
Глядя на Дин Сунъяня с чистой, ласковой улыбкой, девушка произнесла:
— Я – Чжэн Чжуси из секты Сяомин. У меня есть к тебе несколько вопросов.
