Глава 78. Возвращение в префектурный город
Чжэн Чжуси удивленно моргнула и повторила слова матери:
Пламя свечи в комнате едва заметно дрогнуло. Тао Вэньшу опустилась на сиденье, и на ее лице появилось задумчивое выражение:
— Так сказал мой учитель за два года до своей кончины в медитации. Ты еще помнишь, где чаще всего жила в детстве?
(Прим. ред.: Наставник учителя или дедушка-наставник – шицзу (师祖).
Кончина в медитации или цзохуа (坐化) – досл. «скончаться сидя». Мирная кончина буддийского монаха или даоса во время медитации, воспринимаемая как переход в нирвану или слияние с Дао.)
Чжэн Чжуси отложила железный венец, села рядом с матерью и едва заметно покачала головой:
— Смутно. Помню только, что и в Яньцзине, и в Чанхуа, и в самой секте, и в городке Пинху – везде понемногу.
— В то время мы чаще всего оставались в Яньцзине. В секту я возвращалась лишь на три месяца в году – исполнить долг ученицы. Так продолжалось, пока мой учитель не сообщил, что двое старых Великих мастеров не пережили зиму и покинули этот мир. А он на шестидесятом году жизни получил тяжелое ранение, которое так и не смог залечить. Дни его были сочтены: в лучшем случае три года, в худшем – два, и он последует за своими старшими и младшими братьями-наставниками, — голос Тао Вэньшу звучал глухо и тихо. — Он был последним Великим мастером своего поколения. А в моем на Ступень Закона тогда не шагнул еще никто, а самой многообещающей была я.
Мой учитель сказал, что ждет от меня прорыва к рангу Великого мастера в течение двух лет, иначе у секты Сяомин не останется даже того, кто поддержит ее репутацию. Но если я не успею вовремя шагнуть на Ступень Закона, он все равно передаст мне пост главы секты – за справедливость и авторитет среди соучеников. А потом он сказал те слова про ответственность.
С этими словами Тао Вэньшу погладила распущенные черные волосы Чжэн Чжуси. В ее голосе зазвучала горечь:
— В те дни у твоей матери был очень вспыльчивый характер, я вечно на тебя срывалась. Сейчас вспоминаю – и втайне корю себя.
— Мам, да я почти и не помню тех дней.
— Ты была еще совсем крохой, — Тао Вэньшу поправила фитиль свечи. — Благо, трудности меня только закалили. Спустя год с небольшим я шагнула на Ступень Закона и стала Великим мастером, оправдав ожидания учителя. Позже, сталкиваясь с новыми испытаниями, я всегда говорила себе: разве может быть труднее, чем тогда?
Чжэн Чжуси заправила упавшую прядь за ухо и задумчиво спросила:
— Значит, секта стояла на краю пропасти?
— Можно сказать и так. Но в сравнении с временами, когда предшественники бежали на юг возрождать секту, не имея даже полных техник, это так, лишь временные трудности, — Тао Вэньшу с теплотой посмотрела на дочь. — Болезненная смена поколений, когда старики уходят, а молодежь еще не окрепла, случается во многих сектах. Нужно просто перетерпеть это. Не прошло и года после моего прорыва на Ступень Закона, как твой дед-наставник Ван Чжоу тоже стал Великим мастером. Затем из моего поколения вышли еще трое. Чем не славная история?
Видя, что дочь слушает затаив дыхание, Тао Вэньшу вновь погрузилась в воспоминания:
— Было трудно. Поистине трудно. Устав требовал постоянного присутствия на горе двух Великих мастеров и тридцати четырех воинов на Ступени Великого Развития, чтобы в любую секунду развернуть полную Формацию мечей Небесного Ковша и отразить вторжение врага уровня Верховного мастера. Но правила правилами, а реальность диктует свое. В те годы у нас и одного Великого мастера найти было сложно. Как тут соблюдать устав?
После кончины учителя твой отец пожалел меня и нарочно подал в отставку. Он прожил на горе Пинху целый год и, сославшись на особое исключение в правилах, на правах приглашенного советника изучил Формацию мечей Небесного Ковша. Пусть у него не было ни истинной ци мириад звезд, ни нужных врат, но он освоил техники весьма недурно и мог худо-бедно удерживать один из узлов формации.
На лице Тао Вэньшу проступила теплая улыбка. От этого Чжэн Чжуси тоже почувствовала необъяснимую радость.
Переведя взгляд на дочь, Тао Вэньшу усмехнулась:
— Как только среди вашего поколения найдется тот, кто сможет взвалить на себя бремя лидерства, я передам пост главы и заберу тебя в Яньцзин или Чанхуа, чтобы воссоединиться с отцом.
А то моя Падающая звезда, разгоняющая предрассветный мрак, из года в год того и гляди превратится в Падающую звезду, передающую тоску разлуки*.
Матушка шутила. Значит, настроение и впрямь было отличным. Обычно она редко показывала эту сторону себя даже самым близким людям.
Чжэн Чжуси еще месяц назад заметила, что матушка стала держаться куда расслабленнее, чем прежде.
«Кто же из нашего поколения первым станет Великим мастером?»
Потратив одну стражу на изучение истинной ци сияния свечи и целый день на восстановление сил, Дин Сунъянь отправился в Зал Десяти Тысяч Сокровищ. Добыл там лучшую киноварь и воду, зачерпнутую на середине озера ровно в полночь.
Растерев киноварь, он развел полуночной водой сосновую тушь**, плотно закрыл окна и двери комнаты для уединения и взял кисть. После короткой дыхательной практики и визуализации дух, воля и ци медленно сплелись воедино.
Опираясь на опыт изучения истинной ци мириад звезд и истинной ци сияния свечи, а также на ежедневное осмысление открытия врат, Дин Сунъянь решил, что настало время нарисовать схему визуализации Хаоса для этого этапа.
Его дух устремился вслед за истинной ци, концентрируясь на кончике кисти.
Короткое движение запястья. Ворс сперва коснулся алой киновари, а затем нырнул в тушь.
Инь и Ян столкнулись, слились воедино, но в глубине сохранили различие.
Истинная ци в Багровом Дворце в груди пришла в движение, направляя кисть к расстеленной бурой коже.
На поверхности тут же проступило чернильное пятно. По форме оно напоминало крошечное яйцо, внутри которого под непроглядной чернотой неясно мерцала краснота. Казалось, оно таит в себе множество законов мироздания, оставаясь при этом лишь сгустком мрака.
Дин Сунъянь, не испытывая ни радости, ни печали, ни страха, ни гнева, опустил запястье и поставил рядом с первым пятном вторые «энергетические врата».
— Фу-ух... — выдохнул Дин Сунъянь. Собрав остатки воли, он вложил духовную сущность в кончик кисти и опустил ее к коже.
Это были последние врата на схеме визуализации.
Последние семь дней он наносил по сто-двести врат в сутки, вычерчивая схему визуализации врат своей техники. А между делом практиковал Семь мечей озаряющей ночь свечи под надзором Чжэн Чжуси и перенимал у Вань Гухуна Шаг преодоления бедствий Южного Ковша.
Стоило оторвать кисть, как испещренная странными пятнами кожа словно ожила. Теперь рисунок напоминал огромное, размером с человеческую голову яйцо – словно готовое вот-вот расколоться, но пока держащее форму. Внутри теснилась тысяча с лишним черных точек с багровым нутром. В одних местах они слипались в густые кляксы, пропитывая друг друга и образуя бледную черноту, в других зияли пустоты. Из-за этого вся схема визуализации выглядела пронзительно дисгармоничной.
«Всего тысяча сто восемьдесят восемь врат»***, — отложив кисть, беззвучно проговорил про себя Дин Сунъянь.
Пустые места предназначались для ста восьми особых, чужеродных врат.
С этого дня он мог приступать к поискам метода их созидания.
Дожидаясь, пока высохнет тушь, он размышлял над названием для схемы.
«Хаосом тут еще и не пахнет...» — внезапно осенило Дин Сунъяня. Он снова взял кисть и вывел в углу кожи:
Несколько раз перечитав название и осмотрев саму схему визуализации, Дин Сунъянь решил, что пришла пора дать имя и своей истинной ци.
Изначально он думал об «истинной ци десяти тысяч явлений» – как символе развития всех законов мироздания. Но это покрывало лишь половину правды. Его ци умела еще и возвращать все сущее к Единому, поглощая и растворяя чужую энергию.
«Истинная ци беспредельного? Или истинная ци Хаоса? Кажется, все не то... Ладно, назову-ка ее "Ци бытия и небытия всех явлений". "Бытие" символизирует развитие законов, а "небытие" – возвращение всей тьмы вещей к Единому. Отлично подчеркивает двойственный смысл...» — у Дин Сунъяня уже пухла голова, и размышлять дальше ему было откровенно лень.
В конце концов, каким бы корявым ни вышло имя от патриарха-основателя, потомкам все равно придется с ним мириться и нахваливать глубинный смысл!
Немного погодя Дин Сунъянь свернул Карту Дао Великого Начала, расстелил чистый лист бумаги и написал:
Сегодня он планировал отпроситься и вернуться в главный город префектуры, чтобы отправить письмо для барышни Сяоцин через постоялый двор «Ясное небо». А раз уж написал товарищу-лисе, грех было обделить вниманием друга-пса.
Но стоило представить, как он с чувством расписывает детали своего быта взрослому мужику, по спине пробежал холодок. Поэтому Дин Сунъянь был краток:
«Я почти овладел Семью мечами озаряющей ночь свечи. Возвращайся – сразимся!
Ты там теперь призрачное божество? Благословения раздаешь? Если занесу тебе подношения, возьмешь меня под покровительство?
Через годик-другой, когда наберусь сил постоять за себя, приеду в область Дань. Выпьем. Постарайся не помереть во второй раз до моего приезда!
Известный без подписи, Дин Эрлан».
Спрятав письма и тайные руководства, Дин Сунъянь переоделся в синий халат-чжидо, закрепил на волосах повязку сяояо и закинул за спину узелок. Подхватив Холодную Тень, он покинул двор и направился к тренировочной площадке Созвездия Ковша.
Последние дни старшая соученица Чжэн неизменно упражнялась там с мечом.
Увидев Чжэн Чжуси, Дин Сунъянь перешел прямо к делу:
— Старшая соученица, я сегодня хочу отлучиться в главный город префектуры. Вернусь в секту послезавтра.
Облаченная в черный обтягивающий костюм, излучающая отвагу и грацию Чжэн Чжуси убрала в ножны Осенние Воды. Глаза ее блеснули, и она улыбнулась:
— Какое совпадение, мне тоже туда надо. Поедем вместе, заодно присмотрю за тобой.
За последнее время она создала еще двое врат. А пока натаскивала Дин Сунъяня в технике меча озаряющей ночь свечи, его бесчисленные вопросы то ставили ее в тупик, то наталкивали на озарения. В результате ее собственное мастерство значительно возросло. Это вселило в девушку уверенность: теперь она без раздумий бросила бы вызов мастеру 5-го ранга, Постигающему сокровенное.
«Это мы еще посмотрим, кто за кем присматривать будет», — буркнул себе под нос Дин Сунъянь, но вслух вежливо улыбнулся:
— Премного благодарен, старшая соученица.
Услышав согласие, Чжэн Чжуси лукаво прищурилась, пряча самодовольные ямочки на щеках.
За эти дни тренировок она приметила за младшим соучеником Дином множество новых странностей, хотя и так знала о его необычности. Матушка не запрещала распутывать его секреты по мельчайшим зацепкам, и совместная поездка была идеальным шансом понаблюдать за ним еще немного.
Сменив тренировочный костюм на нежно-зеленое, почти белое шелковое платье и захватив сменную одежду, Чжэн Чжуси отдала последние поручения. Затем они с Дин Сунъянем одолжили лошадей в Зале Общих Дел и взяли курс на главный город префектуры Динцзян.
За всю дорогу им не попалось ни одного разбойника, что изрядно разочаровало Чжэн Чжуси – как, впрочем, и Дин Сунъяня.
Щадя лошадей, они не гнали галопом и потратили целых две стражи, прежде чем добрались до уезда Линьцзян. Небо уже начало темнеть.
— Я сперва заскочу в уездную управу, навещу старшую соученицу Сюэ. А ты подготовь для меня свободную комнату в своем дворе, вечером я доберусь сама, — улыбнулась Чжэн Чжуси, едва они въехали в город.
Она тактично давала ему время на личные дела.
Шагая по знакомым улицам сквозь вечернюю суету, Дин Сунъянь неспешно свернул в Застенный переулок.
— Гав! — на углу его встретила дворняжка А-Хуа. Но, едва тявкнув, тут же осеклась.
Дин Сунъянь присел перед собакой на корточки и, хитро прищурившись, ласково спросил:
— Хочешь обучиться боевым искусствам?
Будь то человек или пес – нынче он готов был на ком угодно испытывать изобретенные им самим техники.
А-Хуа жалобно заскулила, поджала хвост и дала деру.
«Ну и ладно. Собаки для этого все равно не годятся. Мои техники созданы исключительно для людей...» — в приподнятом настроении пошутил над собой Дин Сунъянь, подошел к дому Сюй Чанъаня и постучал.
Сюй Чанъань открыл дверь. Увидев брата Дина, он несказанно обрадовался.
Но слова приветствия застряли в горле – он заметил на лице друга ту самую широкую улыбку, которая не предвещала ничего хорошего.
«Э-э...» — Сюй Чанъаня внезапно пробрал холодок.
*Прим. ред.: Тао Вэньшу ссылается на стихотворение «Небесный сорочий мост» («鵲橋仙») поэта Цинь Гуаня (1049–1100), где есть строка: «Падающие звезды передают тоску разлуки» («飛星傳恨»).
Стихотворение посвящено легенде о Пастухе и Ткачихе:
Обычный юноша – пастух (звезда Альтаир) и небесная фея –ткачиха облаков (Вега) были разлучены Небесной Владычицей и оказались по разные стороны Серебряной Реки (Млечного Пути). С тех пор они могут встречаться лишь раз в год – в седьмой день седьмого лунного месяца (в июле-августе), когда сороки строят живой мост через Млечный Путь. В этот день в Китае празднуют День влюбленных – Циси (七夕).
**Прим. ред.: Дин Сунъянь использует ритуальную смесь из киновари, сосновой туши и воды, взятой в середине озера ровно в полночь. Киноварь в даосизме – алхимический минерал, символ трансформации и энергии ян; сосновая тушь – глубокая чернота инь; полночная вода – момент пика инь и перехода в ян. Их смешение воспроизводит рождение упорядоченного космоса из изначального хаоса. В реальной практике даосов киноварной тушью на особой воде писали магические талисманы, веря, что от качества компонентов зависит сила написанного.
***Прим. ред.: 1188 врат – промежуточное число. Смысл раскрывается при сложении с оставленными на карте пустыми местами для 108 «нечеловеческих» врат – всего 1296 врат. Это одно из фундаментальных чисел даосской космологии:
36 × 36, где 36 – число «Старого Ян» в «Книге Перемен», высшая концентрация небесной энергии;
12 × 108, где 12 – число Земных Ветвей (месяцев), а 108 – священное число буддийских и даосских состояний.
В космологической системе Шао Юна («Хуанцзи цзинши») одна Великая Эра мироздания длится 129 600 лет (1296 × 100).
Таким образом, полный набор врат Дин Сунъяня – 1296 – символически равен полному небесному циклу, а его тело стремится стать микрокосмом, сопоставимым по сложности с целой вселенной.