Свет в магазинчике был слишком стерильным, обнажающим каждую трещину на витрине и каждую каплю раздражения в глазах Хана. Джисон методично переставлял упаковки с товаром, хотя в этом не было никакой практической нужды. Обычно день бывает в делах. И скоро добавится ещё одно. Он просто ждал. Когда колокольчик над дверью звякнул, впуская ночную прохладу и Ли Минхо, Джисон даже не поднял головы. Он узнал его по шагам — тяжелым, но уверенным. Но следом шел кто-то еще. Чужой ритм, неритмичный и робкий. — Джисон-а, — голос Минхо прозвучал мягко, почти извиняюще. Хан выпрямился. Рядом с Ли стояла гора мышц. Парень выглядел так, будто мог сломать пополам дверной косяк, просто неосторожно повернувшись. Его плечи едва вписывались в узкий проход...
Комната тонула в синеве позднего вечера, когда за окном Сиднея угасал последний отсвет дня. Воздух был густым и тяжёлым, пахнущим океаном, потом и дорогим одеколоном, — ароматом их общей жизни, сплетённой воедино в этих стенах. Большая, низкая кровать, больше походившая на логово, была эпицентром этого микрокосма, где разворачивалась не просто плотская схватка, а сложный, четырёхголосый диалог тел и душ.
Он думал, что это будет похоже на танец с зеркалом. Ты — яркий, дерзкий, полный огня, и мир должен увидеть в этом своё отражение. Хёнджин верил в силу собственного света. Чонин же оказался не зеркалом, а чёрным бархатом ночного неба, который не отражает, а поглощает. Бесполезно сверкать перед бездной.