Мода в 2025 — вот, что происходит, когда больше нечего копировать.
В своей книге 2010 года «Retromania» музыкальный критик Саймон Рейнольдс очень точно описал, как поп-музыка последних лет скатилась в пастиш из-за бесконечного пересобирания стилей прошлого. Почти у каждого десятилетия XX века вплоть до 2000-х были свои музыкальные движения. И даже несмотря на то, что отсылки к прошлому начали появляться уже в 1970-х, в 2000-х Рейнольдс увидел тревожную нехватку инноваций. Вопрос, который он задает в конце книги, звучит еще тревожнее: что произойдет, когда пройдет достаточно времени с того момента, как культура перестала изобретать новое? Что останется копировать, если все, что у нас есть, это пастиш? Хотя Рейнольдс говорил о музыке и лишь вскользь касался моды, его анализ можно применить и к ней. Сейчас конец 2025 года, и мне кажется, что времени прошло достаточно, чтобы предложить один возможный ответ: результатом становится подавляющая безвкусная пресность.
Рейнольдс, конечно, был не первым и не последним, кто задавался подобным вопросом. Еще в 1980 году Жан Бодрийяр предложил модель и один ответ через свои четыре стадии симулякра, показывая, как культура, основанная на изображениях, приходит к состоянию, где означающие полностью отвязываются от означаемых и начинают автономно циркулировать без связи с реальностью, готовые к любым рекомбинациям со стороны частного сектора. Но если повторять это достаточно долго, массовая аудитория становится вялой и смертельно скучающей. Итог этого скуки - общее чувство апатии, которое мы сегодня наблюдаем в культуре, включая моду.
Если оглянуться на 2025 год, его можно назвать годом «хорошей одежды». Именно этого люди хотят сегодня: от тренда «quiet luxury» до десятков тысяч обеспеченных адептов The Row, от внезапной популярности брендов вроде Auralee до критиков вроде Ванессы Фридман, которая в обзоре Fall/Winter 2026 заявила, что «самыми успешными коллекциями сезона были те, что однозначно сфокусировались на одежде, которую можно носить», и выставила упражнения Майкла Райдера в банальности в Celine как эталон. И проблема не ограничивается женской модой: в мужской моде одержимость стритвиром, который все еще был связан с возможностью нарушать правила, обещанной улицей, сместилась в одержимость «хорошей одеждой» (Studio Nicholson, Our Legacy, где LVMH теперь инвестор, Comoli и т.д.).
Самые успешные магазины и бренды сегодня тоже занимаются тем, что предлагают «хорошую одежду». Похоже, людям больше не нужна мода как таковая: инновация, спектакль, эмоция, пища для мысли. Им нужен хороший свитер. И в хорошем свитере нет ничего плохого (если что, я считаю, что Auralee великолепны в материалах, цвете и посадке). Проблема в том, что люди, которые хотят хороший свитер, еще и хотят называть это модой.
Мало кто выглядит встревоженным. Сюзанна Лау (она же Susie Bubble) написала возражение на оценку Фридман последнего женского сезона, отмечая с тревогой, что «консерватизм душит нашу индустрию, пока так называемая воспитанная хорошая вкусовщина и одежда “с импульсом вперед” превозносятся». И она права. Но вот в чем дело: это не похоже на скоординированную работу какого-то тайного модного кабинета, который пытается заставить нас покупать бежевый кашемир. Скорее это ощущается так, будто именно этого люди и хотят. Будто люди устали прикладывать усилие: усилие, чтобы выделиться, усилие индивидуальности, усилие сделать портновское высказывание ради… чего? Ради реакции, а в конечном счете ради того, чтобы думать. Потому что эмоциональная реакция - это начало мыслительного процесса (в лучшем случае, конечно). Именно это имел в виду Александр Маккуин, когда говорил: «Я не хочу делать шоу, после которого вы выходите с ощущением, будто только что пообедали в воскресенье. Я хочу, чтобы вы вышли либо с отвращением, либо на подъеме - главное, чтобы это была эмоция. Если вы не чувствуете эмоцию, я не делаю свою работу». Он говорил об эмоции, но те из нас, кому важно думать, понимают: эмоция часто становится локомотивом мыслей.
О чем заставляет думать «хорошая одежда»? Почти ни о чем. Она просто есть. Она существует, чтобы утешать нас, как портновский транквилизатор. Но, возможно, в этом развороте к пресности виновата сама индустрия. Последние пятнадцать лет она страдает от отсутствия инноваций, а пастиш стал ее главным способом производства. И вполне возможно, что сейчас мы видим индустрию, у которой закончились вещи для копирования, и спокойную, вежливую публику, которая отвернулась от нее в пользу просто «хорошей одежды».