Мария — о дисциплине Антверпена, языке архива и меланхолии как форме

В её речи нет желания «шокировать» и нет привычного для моды самовлюблённого манифеста. Скорее спокойная, почти упрямая вера в процесс: в ресёрч как дисциплину, в материал как язык и в эстетику как внутреннюю границу.

Как вы формулируете свою авторскую оптику сегодня: что принципиально важно, и на что вы не пойдёте «потому что так принято»?

— Сейчас это время эксперимента и поиска. Жёстких ограничений нет. Есть внутренняя граница, эстетика. Важна визуальная притягательность вещей. Я не использую провокацию как инструмент привлечения внимания.

Новая коллекция строится на исследовании взаимодействия тканей, на столкновении ярких оттенков и абстрактных форм. Это заметный контраст с предыдущей — там были глубокие, уравновешенные цвета и более женственные силуэты. Поэтому рамки мне скорее мешают. Интереснее бросать себе вызов и каждый раз заново пересобирать собственный подход.

Антверпен часто называют школой дисциплины и идеи. Что в этой среде на вас повлияло сильнее всего?

— Она действительно перевернула мой мир. До академии был опыт в дизайне и стайлинге, но здесь всё устроено иначе: интенсивность, требования к глубине, креативность как постоянный режим. Ключевое это дисциплина труда и ощущение, что достигнутого всегда мало. Заканчиваешь один проект и сразу идёшь дальше, пытаясь сделать следующий смелее и глубже.

Что изменилось в вашем способе работы?

— До академии процесс был более интуитивным. В Антверпене он стал структурнее и строже к себе. Был период, когда вся жизнь вращалась вокруг учебы: по десять–двенадцать часов в день без перерыва. Сейчас баланс уже найден, но тот этап стал перезагрузкой.

Что является важным в вашем подходе как дизайнера?

— Постоянное движение в поиске нового и отказ «закрепляться» в однажды найденном решении. Ресёрч форм, фактур, визуальных решений как непрерывная практика. Даже внутри узнаваемой эстетики важно каждый раз искать новые смыслы и формы.

Было ли что-то в академической среде, что сначала раздражало, а потом оказалось полезным?

— Конкурентность и предубеждения. В творческой среде часто работает эффект аванса: люди с опытом или сильной подачей могут получать доверие заранее. Это превращает презентацию в фактор, сопоставимый с работой, хотя мне такой подход не близок. Со временем понимаешь, что важно научиться абстрагироваться, иначе сомнения становятся токсичными. Это учит устойчивости, выдерживать среду, продолжая делать своё.

В вашей коллекции много про феминность, внутреннюю силу и уязвимость. Что стало отправной точкой?

— Исторический ресёрч. Я работала с репродукцией костюма писательницы Коллет и, погрузившись в её биографию, была поражена сочетанием силы и уязвимости. Её образ быстро вышел за рамки реконструкции и стал стартом коллекции, размышлением о хрупкости и внутренней свободе.

Параллельно я опиралась на фотографии Франчески Вудман: они подтолкнули меня к исследованию «наивных» принтов повседневного мира — обоев, текстиля, винтажной посуды. В архивах таких вещей есть ощущение тихого, трогательного «рядом»: того, что обычно не замечают, но что формирует настроение жизни.

Вы упоминаете женские перформансы 70–80-х. Что в них важнее всего?

— Контекст и позиция. Эти художницы действовали вопреки нормам и пересматривали границы искусства. Меня вдохновляет, как они работали с телом как с инструментом высказывания, иногда доводя жест до физического риска. В этом есть честность и радикальность, которые трудно подделать.

Как вы воплощаете тему так, чтобы она не стала иллюстрацией?

— Важно не воспроизводить историю буквально. Я соотношу её с настоящим, и такой контраст делает референсы актуальными. Архив нужен не для «цитаты», а чтобы понять, как художественная мысль переводится в материальную форму. Здесь помогает насмотренность, она удерживает в контексте времени. А дальше решает отбор. Избирательность часто сильнее раскрывает идею.

Вы говорите о внутренней границе-эстетике. Как она ощущается в работе?

— Во всех решениях. От дизайна, до прототипов и выбора материалов. Я выстраиваю проект сама, поэтому не приходится соглашаться с чужими компромиссами. Концепция и результат продумываются заранее, и ощущение «это уже не моё» возникает редко. Ориентиром становится внутренняя согласованность.

Что для вас делает вещь «притягательной»?

— Совпадение результата с первоначальной задумкой. Меня интересует не следование трендам, а процесс: эксперимент с формой, цветом, текстурами, сборка мудбордов из того, что откликается сейчас. Когда задуманное становится видимым — появляется притягательность.

В какой момент вы понимаете, что решение «верное»?

— Коллажи и работа на манекене помогают увидеть результат заранее. Но изменения неизбежны. Если на примерке что-то не резонирует, я разбираю, где «сломалось», и корректирую. Это нормальная часть поиска.

Как вы выбираете референсы так, чтобы не утонуть в потоке?

— Я начинаю с задачи: что ищу — форму, цвет, атмосферу, визуальный язык. Сейчас проект основан на атмосфере фильмов Киры Муратовой. Я читала редакторские тексты, смотрела фильмы и интервью, чтобы точнее понять её художественную оптику. Дальше нужно расширить визуальную базу, тогда я ищу режиссёров со схожей тематикой и настроением. Процесс структурирован: это не бесконечный Pinterest-скроллинг, а движение по направлению, часто через бумажные источники и архивы.

И как вы интерпретируете это в одежде, не делая буквальный объект?

— Я вдохновляюсь ощущением, а не воспроизводством. Мне не хотелось идти в буквальную реализацию идеи «платье из бумаги». Например, я экспериментировала так, чтобы обычный рубашечный поплин стал плотным и мятым, как материал с памятью.

Какое чувство вы хотите оставить зрителю?

— Меланхолию. Если строчки: «Когда-нибудь, в серую краску уставясь взглядом, ты узнаешь себя. И серую краску рядом».