Сердце. II
Водоворот бессонницы снова путает сознание. Сложно разобрать, где кончается поверхностная дремота, а где уже виднеются фантазии и иные реальности моего воображения. Мне нужно высыпаться, нужно давать организму отдыхать, но с каждым днём после той самой встречи ситуация становится всё хуже — уговариваю себя, что это не стыд и не раскаяние. Не муки совести. Просто мне становится хуже, воздух всё меньше циркулирует внутри, одышка превалирует над спокойными вздохами, и отёки на ногах только подтверждают мои мысли.
Я уговариваю себя, что сделал всё правильно.
Это четвёртая ночь без нормального сна. Вижу статистику с часов, которые никогда не снимаю, — картина удручающая. С тех пор как я отвёл Тэхёна в центр поддержки бездомных, где его определили в дом фонда неподалёку как человека, потерявшего всё имущество, мне кажется, что я слышу его. Улавливаю голос, который на удивление хорошо запомнил; вижу переливы голубых огней в темноте за балконной дверью; чувствую тоску его взгляда на себе. Я убеждаю себя в том, что сделал больше, чем следовало: не рассказал никому о том, кем он является, но чувствовать себя героем из-за этого — явно лишнее. Перевернувшись на другой бок, хватаюсь за телефон на тумбе у кровати, хочу написать Сокджин-хёну о том, что не могу спать, о том, что мне нужны дополнительные лекарства, о том… Выдыхаю безумство, бьющее по грудной клетке рваным ритмом, и блокирую экран.
Решение зреет в воспалённом мозгу, обвивает своими щупальцами каждый закоулок мыслей. Я распят на собственной постели, раскинув руки в стороны. Чувствую кончиками пальцев Салли, которую уже не впервые тревожу своей бессонницей, перебираю шерсть. Это должно успокаивать — моя новая точка убеждения. Снова движение на бок, ближе к кошке, ближе к теплу и одобрению урчанием.
В долгожданном сне вижу мириады звёзд. Не те пластиковые в моей квартире, даже не те, что на небе. Кажется, в переливе фантазии звёзды так близко, на расстоянии вытянутой руки, а над ухом звучат слова, так похожие на те, что мог бы сказать только Тэхён… «Когда ты даришь кому-то своё имя, ты даришь ему частичку себя», — и он совершенно точно не произносил этого вслух, но мой мозг подбрасывает новые и новые словосочетания, что заставляют задумываться даже там, во сне.
Пробуждение становится новым отсчётом. Мокрый нос тычется в щёку, выуживает меня из других галактик, из-под нависшего над самой макушкой неба.
— До-брое утро, Салли… — бормочу, спотыкаясь на буквах своей сонливостью.
На часах в телефоне уже одиннадцать, кажется, это рекорд последних пяти дней. Времени мало, снова спешу. Нужно успокоить свою совесть, заткнуть её, подарить голосу в голове основания верить в то, что я всё ещё умею держать обещания.
— Подождите… Почему вы не можете дать адрес? — В голос пробираются ноты, что используются так редко… Н — негодование; Н — недовольство; Н — непонимание.
Есть различия с первым посещением этого места… Помимо очевидного — со мной рядом не стоит Тэхён — неприветливо горит сводка пунктов: первый — мне не улыбаются; второй — они не хотят помогать; третий — даже стойка регистрации прибывших кажется непроходимой стеной. Когда мы пришли сюда вместе с Тэхёном, всё выглядело иначе. Милые улыбки, участливые взгляды, помощь… Я не их целевая аудитория, передо мной можно не заискивать, но отказ поделиться информацией о том, куда направили «моего знакомого», воспринимается мной как объявление войны.
Девушка с размазанными тенями говорит недовольно, вызывающе. Она не понимает, что я обещал… Сам не понимаю, почему напираю настолько рьяно, но мне жизненно-необходимо увидеть Тэхёна.
— Я же не сдал его, как ненужного котёнка, на усыпление, в конце концов! — кричу. Эти тональность и громкость мной почти неизведаны, но ничего не могу поделать. — Я не могу забрать себе человека, это противоречит закону! А вы… вы сейчас смахиваете на похитителя, который сдал человека на опыты!
Она хватает воздух губами, молчит — это доставляет мне удовольствие. Клацанье клавиатуры даёт минуту передышки, только сейчас обращаю внимание на то, что пульс подскочил слишком высоко. Снова писк. За спиной Чхве Юны — наконец-то смог прочитать с бейджика имя, которое буду ненавидеть ближайшие сутки — большое зеркало, и я погружаюсь в отражение, где затаился едва ли знакомый человек. Это я — безусловно я, но яростная решительность в глазах мне совершенно не свойственна. В своих мыслях отказываюсь идентифицировать Тэхёна как пришельца. Отказываюсь обращаться к нему иначе, чем данным мной самим именем — это очеловечивает его, это даёт мне хоть какие-то основания не считать себя безумным, сумасшедшим идиотом, который бежит за миражом и выдумкой.
В первый день я было подумал, что мне показалось; что это последствия пребывания в больнице; что я так устал от общества только Сокджин-хёна, вот и выдумал себе философствующего знакомого. Но Салли слишком подозрительно косилась и продолжает коситься на балкон, а торт совершенно точно не был съеден только мной. Конечно, самым главным подтверждением является то, что Чхве Юна недовольно протягивает мне листок с адресом, куда отвезли Тэхёна для временного проживания.
— На будущее, — уточняет она ворчливо, — если у человека есть те, кто может ему помочь, мы обычно не берёмся встревать.
Она отворачивается, а я подавляю волну злости. Встревать. Так она обобщила помощь нуждающимся, тем, кто остался без всего и вся. Встревать. Неважно, что у Тэхёна нет чего бы то ни было, чтобы этого лишиться, — в горле зреет ком ненависти, но я проглатываю его, вылетев на улицу.
Тело зудит недовольством. Кажется, свитер колет кожу до ощутимых следов, но это так же иллюзорно, как и привкус мимолётной победы над сомнительной системой распределения людей внутри фондов. Сверившись с навигатором в телефоне, прокладываю маршрут в двадцать семь минут пешком и всё же захожу в сообщения. Безмолвность Сокджин-хёна отчасти пугает — он слишком постоянен в своём беспокойстве, чтобы молчать просто так.
Как твоя конференция? Я собираюсь прогуляться.
Ненавязчивый осенний ветер сбивает нервную чесотку, но я не успеваю насладиться этим, практически сразу получая ответ, перекрывающий уведомлением часть карты на экране.
Рад, что ты спросил! Я успел пообщаться по поводу тебя с парой врачей, мне посоветовали одну ассистирующую команду. Ты не поверишь, но главная ассистирующая медсестра знала твою маму! Поразительно, правда?
Моё лечение стало его идеей-фикс слишком давно… Хочется запустить руку под горловину свитера, обвести шею ногтями, соскрести переживания с кожи. Вместо того, чтобы представлять реакцию и лицо Тэхёна, когда спустя несколько дней нарушения обещания, всё же остановлюсь перед ним, погружаюсь в мысли о Сокджин-хёне. Они безопасные. Они — застарелая боль и память, которые уже не зудят так сильно.
У нас тринадцать лет разницы, но между нами нет пропасти. Тогда он поступал на врача: увлечённый, юный, горящий медициной и всем, что с этим связано. Тогда же, после встречи с семилетним мной, он раз и навсегда закрепил в своём сознании специализацию кардиохирурга. Сложно сказать, как всё обернулось и вылилось в то, что есть сейчас. Хён одержим мыслью быть тем, кто сделает мне пересадку; тем, кто воочию увидит внутри моей грудной клетки здоровое бьющееся сердце. Даже будучи практикующим кардиохирургом уже пять лет, он курирует все обследования моего кардиолога и, кажется, присутствует рядом каждый раз. Он говорит, что это дань моим родителям, которые когда-то помогли ему найти свой путь. Говорит, что это негласное обещание. Когда мне исполнилось девятнадцать и я выбрал цифровой дизайн, как направление для изучения, Сокджин-хён улыбнулся, сказав: «Хороший выбор, просто наслаждайся тем, что бы ты хотел создавать».
Возможно, не только я думал о том, что создание миров и персонажей в какой-то степени увековечит меня. В том возрасте, как и теперь, я не сильно питал надежд на долгую жизнь — это попытка, в которой мне пока везёт. И даже не смотря на то, что родители «оставили» меня, я знаю, что внёс некоторые их черты в парочку виртуальных реальностей, над которыми работала команда, куда меня взяли ещё на последних курсах университета, несмотря на все риски.
Сообщение Сокджин-хёна не тревожит память о маме и папе, лишь отзывается теплом из-за людей, которые до сих пор помнят их, так же как и мы.
С того момента, как мне вручили пейджер реципиента, как наблюдающий врач грустно улыбнулся со словами: «Редкая группа крови, Чимин-щи, но всё будет хорошо, донор обязательно найдётся», хён не оставляет попыток заранее укомплектовать состав врачей для операции, которую проведёт совершенно точно он.
Их многие знали. Это здорово, хён. Надеюсь, тебе нравится на конференции не только это :)
Лёгкая прохлада на кончиках пальцев не беспокоит — из двадцати семи минут пройдена уже большая часть пути, и отвлекаться на старшего друга больше не получается. Знаю, что совсем скоро увижу Тэхёна, которого безалаберно оставил в одиночестве. Это гложет куда больше сентябрьской погоды, что скачет от тепла к холоду.
Ещё пять минут. Сколько-то метров. Бесконечность переживаний.
Потянув на себя тяжёлую дверь дома, чьего обитателей спонсирует очередной городской фонд, гулко выпускаю воздух. Как бы ни было трудно пройти такой небольшой путь, радуюсь, что позволил себе привести мысли в порядок. Одышка — лишь маленькое препятствие к собственной честности.
На смятой бумажке неровным почерком нацарапан номер выделенной комнаты, и с каждым шагом по лестницам и коридорам сердце бьётся всё быстрее, угрожая писком, что раскроет моё присутствие в этой поразительной тишине здания. Возможно, все определённые сюда люди заняты общественной работой; возможно, у них обед, и я вовсе не найду тут Тэхёна сейчас; возможно, сама судьба благосклонна ко мне и не пускает навстречу толпы незнакомцев, живущих здесь. Комната «506» на пятом этаже уже так близко, но репетиция речи терпит крушение в пучине моих мыслей.
Нужная дверь распахивается быстрее, чем я успеваю в неё постучать.
— Ты пришёл, лисёнок! — Улыбка обрамляет губы Тэхёна. Он держит дверь раскрытой нараспашку, суматошно дышит, сканирует меня взглядом, в котором нет ни капли разочарованности.
— Почему ли-лисёнок? — Мне сложно понять его. Возможно, он объяснит, а, может, я пойму позже, как это было со следами на Луне. Он отходит в сторону, позволяет мне шагнуть внутрь небольшой комнатки, начинённой только кроватью и тумбой, и продолжает улыбаться. Отвечаю тем же, разувшись и наконец сев на кровать без спроса. — Прости, что не пришёл сразу…
Матрас скрипит от его приземления рядом. Тэхён лезет на постель с ногами, усаживается в позу лотоса, расставив колени в стороны, ёрзает в нетерпении и ничуть не стесняется, когда протягивает ладонь к моим волосам, сбивая пару прядей.
— Я не сразу заметил, сколько дней прошло… Мы с главным господином довольно долго приходили к общему решению в вопросах хаоса и упорядоченности, но потом мне показали парочку фильмов про природу Земли. — Его голубые глаза сочатся сосредоточенностью. Он будто вспоминает то, что изо всех сил старался запомнить. Опустив руку на секунду, он вновь поднимает её, но уже к своему лицу, находя кончиками пальцев кристаллики и перебирая их. — Лисы — мудрые животные. Добрый человек, как и лиса, обладает чуткостью к окружающему миру, видит то, что другие не замечают, знает, когда нужно помочь слабому. Он может казаться независимым, но всегда верен тем, кого любит. Он будет защищать их до последнего. Думаю, ты, как и лисы, увидел во мне что-то хорошее. — Улыбка сползает с его лица, но не меркнет в грусти. Это что-то другое. Похоже на надежду на дружбу, которая теплится на дне его глаз. Тэхён подползает ближе ко мне, понижая громкость голоса: — Лисы знают, что не все, кто подходят к ним, несут дружбу в сердце. Им нужно время, чтобы понять, что это не ещё один охотник. Поэтому… когда я понял, что это всё так похоже на тебя, я решил, что тебе просто нужно время.
— Я… — В смятении, в ступоре от услышанного. Тэхён наделяет меня нескромными качествами и достоинством. Мне хочется быть с ним честным. — Я испугался, Тэхён. В новостях рассказывают о вторжении на Землю, которое может случиться когда угодно. Мои родители изучали космос и другие галактики… Твоё появление — что-то, к чему я не был готов.
— Думаю, я понимаю, — задумчиво шепчет он, упираясь ладонями в собственные лодыжки. — Но, я — вторая лиса, Чимин. Я не охотник. На моей планете мне не давали быть ни тем, ни другим, но тут я хочу быть как ты.
Я смеюсь. Беззлобно, безмятежно. Он забавляет меня своей простотой, говорит то, что на уме. И в его мыслях нет страшного и пугающего, нет фатального. Здесь, в крошечной комнате на пятом этаже, мне необычайно легко поверить, что мой страх не имеет с реальностью ничего общего.
— И какой план, вторая лиса? — Накрываю его замок из ладоней своей, и кажется, что по моему телу мчатся чужие импульсы. Тепло обволакивает постепенно: кончики пальцев, запястье, предплечье. Всё стремится к груди, но я осторожно отстраняюсь, не до конца уверенный в природе этого ощущения. Каким бы открытым ни выглядел Тэхён, он всё ещё не человек, и я не могу оставаться рядом, пока не знаю его цели. — Тебе нужно попасть домой? Узнать о Земле как можно больше?
— Я… — Он дублирует мою речь, ставит паузы, думает и взвешивает. — Я не попаду домой, а о Земле я хочу знать столько, сколько она может мне рассказать. Пока я хочу просто чувствовать то, что чувствую, дружить с тобой.
Он слишком открыт. Слова не сквозят фальшью, не разят враньём, но я с раннего детства не слышал таких прямолинейных призывов к дружбе. Вроде как, когда ты сидишь на ковре в детской, а мама приводит чьего-то ребёнка, нарекая вас одной судьбой на двоих, пророча доверие и узы между вами, и ты вверяешься этому решению. Находишь себе друга.
— А мы не можем? — Тэхён отклоняется назад сразу, как задаёт этот вопрос. Он опирается ладонями на кровать позади себя и переводит взгляд на потолок. Без его пристального наблюдения мыслить удаётся куда лучше, и теперь мне кажется, что мой вопрос мог задеть его. Возможно, он представлял себе всё совсем по-другому. Возможно, для него наша дружба началась с самой первой секунды первого разговора.
— Для этого тебе придётся рассказать мне о себе куда больше, а ещё слушать мои надоедливые рассказы в ответ. — Теперь моя очередь подбираться ближе. Подсаживаюсь, позволяю его коленям упираться в мои ноги и удерживаю себя от того, чтобы дёрнуться, когда Тэхён снова сталкивается с моим взглядом, что блуждал по его расслабленному лицу. Продолжаю тараторить: — Узнать обо мне столько, сколько сможешь запомнить. Никогда не причинять мне вреда. Принимать мою помощь и делать то же самое для меня. Хотя… с этим будет проще, потому что… потому что мне редко нужна помощь, если честно. Но я люблю гулять, а мне иногда сложно долго гулять одному.
— Тогда, ты погуляешь со мной, лисёнок? — заинтересованно спрашивает он, и я могу только кивнуть в ответ.
Оставляю вопросы о том, почему Тэхён не может вернуться домой. Откладываю расспросы о том, что не позволялось ему на его родной планете. О том, что это за место. Мне хочется схватиться за шанс общения с тем, кто не знаком с болезнями нашего мира, кто не рассыпается жалостью во взгляде, услышав о моём диагнозе. Хочется попробовать хотя бы это, прежде чем навсегда исчезнуть.
Я не уверен, что так можно, но мы сбегаем.
Хватаю джинсовую рубашку Тэхёна с тумбы, несусь к двери. Мне хочется на воздух, хочется свободы; услышать, как пришелец рассказывает собственные сказки на просторах нашего ветра. Подпинываю ему кеды, тут же натягиваю свои, не заботясь о шнуровке, — он подхватывает мою суету. Его смех привлекает внимание, но я не видел ни одного человека по пути сюда, так что просто вслушиваюсь в эти переливы. Это сложно — совсем скоро мои часы запищат, дадут ещё один признак быстротечности времени, а мне, в противовес, не хочется упускать ни секунды.
— Могу я взять тебя за руку? — спрашиваю и тут же осекаюсь. Тэхён смотрит на меня непонимающе, замолкает в своём веселье, жуёт нижнюю губу. — Ну… вдруг… нельзя?..
— Пошли, лисёнок. — Его рубашка натянута лишь наполовину, болтается на локтях, но ни одному из нас нет до этого дела. Тэхён улыбается и, схватив меня за руку, выбегает из комнатки первым.
Бег не полезен для моего здоровья. Это не размеренная физическая нагрузка; не подконтрольная врачу, что мог бы наблюдать за мной в режиме реального времени, активность. Мне плевать. Ход ступеней, что давил на меня, пока я поднимался наверх, остаётся незамеченным — Тэхён ведёт нас вниз; тащит, смеясь; совсем не смотрит под ноги. Я тоже не хочу озираться. Добавляю в трель его смеха свой собственный и, думаю, эта непонятная встреча то, что было нужно уже давно…
Врачи говорят, врождённый порок сердца не всегда требует пересадки. Они проводят хирургическую коррекцию порока в раннем детстве. Требуют регулярного посещения детского кардиолога для мониторинга состояния сердца — потом переводят к кардиологу, наблюдающему ВПС у взрослых — говорят, что ты можешь наращивать социальные связи, укреплять их, привязываться к людям; что тебе нечего бояться… Но к двадцати пяти быстрое развитие осложнений, несмотря на коррекцию порока, запирает тебя внутри самого себя. Трансплантация становится приоритетным вариантом, когда медикаментозная терапия и хирургическое вмешательство исчерпаны, как средства, и не могут эффективно контролировать прогрессирующую сердечную недостаточность. Я знаю это. Знаю, что пейджер в моём кармане однажды должен запищать, радуя Сокджин-хёна, который на миллиард процентов уверен в том, что донорский орган «приживётся», что мой иммунитет не подведёт… Хотел бы я быть уверен.
Но это мои мысли большую часть жизни. Сейчас, рядом с Тэхёном, я бегу так быстро, насколько могу позволить себе; не разрешаю ему ускоряться слишком сильно, оттягивая его руку на себя, когда нужно сбавить темп; жажду узнать о другой стороне жизни и отчётливо понимаю, что смогу сделать это, показав Тэхёну лицеприятную сторону человеческого существования. Он хотел дружить со мной — не знаю, почему именно я, но отказываться не собираюсь.
— П-погоди… Я… фу-ух… — Выпутываюсь из хватки его ладони, чтобы упереться двумя своими в колени. Сгибаюсь пополам. Писк ушах перекрывает вой часов и мне радостно от неспособности услышать их. — Ты собрался добежать до границы Сеула?..
Его рука ложится на мои лопатки — чувствую тепло. Помимо этого ощущаю липкость собственной кожи, испарину. Меня смешит то, насколько я немощный рядом с ним, насколько меньше в целом.
— Давай сядем. — Осматриваю парк, в котором мы, кажется, успели добраться до середины, пока неслись будто от погони. Верчусь, высматривая место, когда Тэхён просто падает на траву у моих ног. Выпрямляюсь. — Да, прямо вот тут сядем. Отличное место, Тэхён.
— Здорово, что тебе понравилось. — Он похлопывает траву, зовёт меня к себе. Я покупаюсь.
— Тут вполне ничего, — киваю на ряд деревьев, что расходятся «коридором» неподалёку от нас. — Через пару часов там увидим, как садится солнце. Должно быть красиво.
Тэхён увлечён. Он жадно впитывает пока пустой вид неба, словно ждёт закат уже сейчас, а я ломаю этот образ, отрицательно качая головой в тишине, и накрываю его ладонь на траве своей.
— Итак. Хаос и упорядоченность. Твоя планета. Сколько тебе лет и как у вас вообще исчисляется возраст. Как ты попал на Землю? — Моя череда вопросов завоёвывает пространство. Заглядываю ему в глаза, слегка пригнувшись, и вижу в них отражение собственного интереса. Кажется, Тэхён с радостью спросил бы у меня всё тоже самое. Моё сердце в груди трепещет… Ощущаю это так явно, но приборы молчат. Наверное, это и считают смущением. — Как… как тебе твой новый временный дом?
— Там правил не меньше, чем на моей планете, — грустно произносит Тэхён, переведя взгляд на наши ладони. — Я спросил у господина, который всем управляет, разве этот дом — не тюрьма? «Не влезай! Не трогай! Не ходи!», а он сказал, что это порядок, что без этого всё вокруг превратится в хаос.
— Но иногда хаос… не так плохо?
Эти суждения рвутся из меня сами собой. Вспоминаю маму, которая разбиралась в хаосе космоса; вспоминаю папу, для которого упорядоченность и хаос различных элементов всегда были важны в равной степени. Не успеваю погрузиться в мысли слишком сильно, потому что Тэхён вскрикивает, переплетая наши пальцы.
— Вот именно! — Он трясёт общим замком ладоней в воздухе, шкодливая улыбка выступает на его губах. Тэхён облизывается, я не могу перестать смотреть. — Но он был так возмущён, сказал, что тогда всё будет разрушено, что дело его жизни будет кончено. Мне просто кажется, лисёнок, что из разрушенного, порой, можно построить что-то новое, что-то красивое.
— Нет, — ухмыляется Тэхён, уводя свой взгляд к небу. — Сказал, что лучшее рождается только в упорядоченности и контроле. Мне пришлось убедить его…
Я не понимаю. Фонды, помощь людям — это всё системы, там всё логично. Я не понимаю, как Тэхён мог убедить его, а главное зачем…
— Ну… Это просто. — Он снова строит наш зрительный контакт. Смотрит пристально, убеждает уже меня: — Разве розы растут по линейке? А звёзды расположены в строгом порядке? Всё-таки, может быть, настоящая красота рождается там, где заканчиваются правила?
— Но правила тоже нужны, Тэхён… — поучаю его, хотя не хочу этого делать. Мой внутренний взрослый лезет вперёд, выставив грудь колесом. В услышанных словах куда больше смысла, чем могло бы показаться, но мнение о перечнях и руководствах вшито в подкорку слишком прочно. — Они защищают нас. Иногда даже от самих себя.
— Может быть. — Тэхён отпускает мою руку и валится назад, зарываясь спиной в траву. Его лицо не тронуто переживаниями, он просто делится со мной своей простой истиной, в которую не собирается прекращать верить. Подняв указательный палец наверх, тычет в пока ещё пустое небо, открывая мне новую тайну: — Но иногда правила сковывают нас, не дают нам взлететь к звёздам. Важно уметь находить баланс между порядком и свободой. В конце концов, самые важные правила — это те, которые мы устанавливаем сами для себя. Правила нашей совести.
Он прав. Прав во всём, так что мне остаётся только кивнуть, еле слышно спросив, что ответил ему господин. По правде, я и так знаю ответ типичного мужчины, что ведёт благотворительно-коммерческую деятельность. Вряд ли что-то будет удивительным, но всё происходящее ново для Тэхёна, и мне хочется испытать его ощущения так, словно они мои. Словно это я учусь жить эту жизнь.
— Он посмеялся, но сказал, что я заставил его задуматься. — Тэхён едва заметно жмёт плечами и тянет меня к себе. Заставляет лечь рядом, на одном уровне, так что теперь мы смотрим друг на друга, повернув головы. Он становится серьёзным на долю секунды и воспроизводит, очевидно, чужое наставление, заученное дословно: — Потом выдал листок со своими правилами и уточнил, что в этом месяце придут какие-то работники фонда и помогут мне с документами.
Подскакиваю. Тэхёну не могут сделать документы… Он никогда не рождался на Земле, не проходил обследования, не обращался за медицинской помощью ни в детстве, ни во взрослом возрасте. Он никогда не учился и не работал. В нашей системе координат его не существует, даже имя ему дал я. Пульс подскакивает идентично моему телу. Я сижу на траве и судорожно пытаюсь придумать способы, как разрешить сложившуюся ситуацию. Взгляд носится вдоль горизонта, я мечусь внутри самого себя. Это моя вина… Я… не должен был… Я не рассказал о Тэхёне никому, но сам же отвёл его туда, где о нём так или иначе узнают… Я…
— Лисёнок? Почему твоя рука пищит?
Он садится вровень со мной. Опускает руки на мои плечи, сжимая их. Он пытается дать мне спокойствие, которое я не заслужил. Кажется, свои правила совести я уже нарушил.
Тэхён движется. Ползёт на коленях, становится прямо напротив меня. За пеленой собравшихся в глазах слёз едва вижу его, но отблески голубых кристаллов не могу не заметить — иду на них. Кажется, писк замедляется, как и моё дыхание. Тёплый взгляд соединяется с моим; тёплые ладони ложатся на мои ледяные щёки — его вздохи укрощают мои хаотичные. Упорядочивают, создают новые правила.
— Это часы… — шепчу, возвращаясь на нашу общую орбиту, — они измеряют показатели моего организма. — В прикосновении его рук так спокойно. Не могу заставить себя выпутаться из них, не хочу. — Я не… нездоров, Тэхён. Возможно, тебе стоило найти человека, который лучше подготовлен к встрече с такими, как ты. Тем, кто может рассказать и показать тебе больше. Тем… кто не рискует умереть, внезапно оставив тебя?
— Я знаю, что ты не уйдёшь просто так, лисёнок. Твои механизмы просто не знают, как правильно работать. У тебя слишком большое сердце. — Тэхён сжимает ладони, двигая мои щёки, и смеётся. Беспечно. Честно. По-настоящему.
Часы больше не пищат. Я в смятении.
— Мне… Что? — мямлю, не могу выбрать то, за что хочу зацепиться в первую очередь, но совесть опережает всё остальное. — Прости. Мне жаль, Тэхён… Кажется, я подставил тебя. Ты же понимаешь, что тебе нельзя делать документы, если ты не хочешь, чтобы тебя обнаружили?
Наверное, я не слишком вписываюсь в современный мир. Последние десятилетия наука во главе с астробиологами и радиоастрономами ищет подтверждения своим теориям, построенным на основании найденных сигналов из черноты космоса. Они изучают процессы формирования планет из протопланетных дисков вокруг звёзд; круговорот элементов между атмосферой и земной корой; изучают возможные источники энергии, которые могут поддерживать жизнь. Огромное количество привлечённых учёных анализируют свет, отражающийся от разных планет, ищут новые и новые радиосигналы, ждут появления экзопланет в телескопах. До взрыва в лаборатории мои родители занимались тем же самым… Не могу быть уверен, но, подозреваю, что они надеялись на скачок медицины после открытия и изучения новых миров и форм жизни… Я боюсь, что этот скачок может принести вред Тэхёну. Боюсь, что, в отличие от моих родителей, вся остальная их команда была типично-одержимой. Вспоминаю, как мама говорила о том, что мы — лишь гости в огромной системе упорядоченного хаоса, что мы не должны приносить вред, что однажды, возможно, нас всех ждёт тяжёлый выбор.
Я не знаю, настало ли моё время тяжёлого выбора. Уже не уверен, что сделал всё правильно.
— Да. Ты прав, но… — Выпутываюсь из его рук, не могу смотреть в голубые глаза полные любопытства и непонимания. Где писки измерителей сердечного ритма, когда они так нужны, чтобы дать мне возможность сбежать от неудобной реальности? — Чёрт. Ты сказал, что лисы помогают, когда знают, что это необходимо, так? — Наши колени бьются друг об друга, мы всё также напротив. Ловлю его уверенный кивок, его улыбку, его доверие. — Я не могу объяснить, почему помог. Так было правильно. Но, я должен был сообщить о тебе. Должен был связаться хотя бы с теми из учёных, кого знаю… Хотя бы им должен был сказать. — Тяжёлый вздох разбивает мою речь. Я сделал всё неправильно… — Но я не стал никому звонить. Мои родители были учёными. И если бы они были живы, они бы помогли тебе. Я был бы уверен в их справедливости. Но за остальных я говорить не могу. Я видел эту систему изнутри, и это пугает меня ещё больше, чем помочь тебе самому.
Признание извергается с желчью жалости. Мне жаль, что я бесполезен. Жаль, что, кажется, Тэхён нашёл не того лиса для помощи. Жаль, что я ничерта не смыслю в том, как действовать. Прикрываю веки, хочу спрятаться от этой ответственности. Не собираюсь представлять, как Тэхён встаёт и уходит, как забирает с собой беспечность и лёгкость. Тепло.
— Значит, ты всё сделал правильно, Чимин. А остальное — это новый упорядоченный хаос. — Открываю глаза, впитываю доброту с уголков чужих губ. Тэхён неизведанный для меня. Незнакомый, но греющий сердце. Он забирает моё внимание, мою тяжесть, мою неуверенность в собственных шагах. Секунды перетекают из одной в другую. Он поднимает руку, я жду… Жду чего-то… А Тэхён нажимает указательным пальцем на кончик моего носа и заливисто смеётся, сея новую радость на пепелище переживаний. — Всё хорошо. Господин сказал, что работники фонда приезжают раз в месяц, чтобы обработать всех прибывших во временный дом. У нас есть время.
— А что если ты захочешь улететь к себе на планету?
Что, если это всё мираж, который исчезнет.
Что, если с рассказом о его мире, я перестану верить в свой собственный?
Эпсилон-7. Это первое, что произносит Тэхён, унося меня в собственные воспоминания о родной планете. Он снова задумчиво перебирает кристаллы на своих щеках, старается рассказывать красочно, но у меня складывается впечатление, что самым ярким там был он сам.
Никаких океанов, лишь несколько километров отполированных ветром камней, разбитых на идеальные квадраты. Там нет случайностей, нет неожиданностей, не существует органического хаоса, который делал бы мир живым. Наверное, именно тоскливый тон Тэхёна вынуждает меня отвлечься, вернуться на десятки минут назад, когда он делился тем, как спорил с господином из фонда… Я хочу сказать ему, что хаос прекрасен. Хочу сказать, что он прав.
На его планете нет имён. Нет места чувствам. Нет восхищения.
Они называют себя Коллективом Разума. Все жители Эпсилона-7 — единый организм, связанный узами чистой логики. Наверное, наши учёные взвыли бы от счастья, пока я никну на пару с Тэхёном… Его мир — череда дебатов, измерений, природы создания. Будни — обсуждения квантовой механики, метафизики времени, сознания природы. Каждое из них безупречно, логично, но совершенно бесстрастно. Там нет личности, нет эго, которое мешало бы коллективности. Глядя на Тэхёна, вспоминая то немногое, что я успел о нём узнать, даже не удивляюсь, когда он говорит о том, что нарушил строгий ритм планеты.
Он задаёт «неправильные» вопросы, его суждения чувственны и эмоциональны. Живые и очеловеченные.
«Зачем вы спорите о прекрасном, если не думаете о нём?» «Зачем вам все эти формулы, если они не принесут вам радости?»
Его вопросы вызывали замешательство, затем — раздражение. Коллективный разум не мог найти им логического объяснения. Тэхён лишь вскользь упоминает о том, что его «бунтарский нрав» приписали к последствиям доли исследователя.
Он рассказывает о том, как вибрации концентрируют планетарную энергию, из которой они все появляются, кристаллизируя её в одушевлённое. В паре слов заключает перечисление внешних признаков своей расы, выводя новую отличительную линию: кристаллы на его лице — не норма. Жители Эпсилона-7 геометричны в своих чертах, последовательны в мимике, в их взглядах мудрость и одновременно с этим пустота чувств. У Коллективного Разума на щеках нет россыпи камней — всё упорядочено и точно. По три серых камня с каждой из сторон, один у кромки волос. Всего семь в противовес множеству синих на скулах и щеках Тэхёна.
Он затихает на мгновенье, но не обрывает свой рассказ. Я погружён в него полностью, чувствую, как трудно ему даются слова. Возможно, он не скучал, возможно, было что-то ещё, о чём он пока не готов говорить, но я знаю, как сложно порой выволочить из сердца истину.
Неосознанно тянусь к Тэхёну, черчу собственными пальцами линии созвездий между голубыми кристалликами. Хочу стереть тоску из его памяти, хочу, чтобы его хаос не затихал, продолжал создавать прекрасное вокруг нас. Внутри моего разума.
Тэхён улыбается. Снова. Легко и чувственно, вкладывая в мимолётное изменение мимики волны тепла, что омывают меня в ответ.
Он был признан «эмоционально нестабильным», «нарушающим гармонию коллективного сознания».
Ёрзаю, не могу усидеть на месте — это всё несправедливо. Хочется кричать, достучаться до далёкого Эпсилона-7, ткнуть в их нелогичность, растерзать их суждения в клочья. Вместо этого пересаживаюсь, тяну Тэхёна назад, на траву, вынуждаю лечь, посмотреть на разводы лилового неба.
Мне интересно, сможет ли он когда-нибудь вернуться, но я не спрашиваю. Думаю, его знаний хватит, чтобы придумать способ, но не хочу наталкивать его на эти мысли. Они не заслужили.
Перебираю пальцами его ладонь, пытаюсь выбрать слова, но не перебиваю… Тэхён впервые так долго заволочён грустью при мне. На Эпсилоне-7 нет места нежности, но он знаком с ней. На его планете не существует языка чувств, но Тэхён умело орудует ими, жонглируя человеческими ощущениями внутри себя. Я мог бы обманываться всю жизнь, полагая, что совершенный разум прекрасен; верил бы в неограниченные возможности учёных с новыми и новыми открытиями. Но совершенный разум бессилен перед трепетом и эмоциями. Если биение сердца не из-за здоровой физиологии считается бесполезным — я рад, что Тэхён оказался рядом именно со мной. Потому что он так не думает.
— Закат, лисёнок, — Тэхён перебивает себя сам. Сжимает мои пальцы, прекращая их бег по своей коже.
Лиловое небо горит сумеречными оттенками. Обгоняет само себя во времени, показывает нам двоим нечто прекрасно-красивое в хаосе облаков. Пытаюсь вспомнить, когда чувствовал себя настолько воодушевлённым в последний раз, когда писк наручных часов-индикаторов не отвлекал меня от течения жизни, и не могу.
— Сколько тебе лет? У вас ведь есть возраст. Вы же когда-то появляетесь… — С моим вопросом мы возвращаемся на орбиту земных обсуждений. Думаю, что стоит рассказать Тэхёну о том, как устроена система социализации в моём мире. Как сверстники находят общий язык друг с другом, провести ему MBTI тест просто ради интереса. Хочу научить его чему-то своему, чему-то знакомому мне.
— Если привести наши исчисления к земным, мне двадцать пять. — Повернув голову, Тэхён оказывается поразительно близко к моему носу. Бум-бум-бум. Это моё сердце, но такой ритм мне не знаком. — Мы же одногодки? У вас это, кажется, важно.
— Да… Да! — Тэхён разрушил мою попытку рассказать ему что-то о Земле, но это не расстраивает. Думаю, даже упрощает отчасти. Это общая линия среди кучи параллельных.
— Было бы здорово посмотреть на звёзды вместе, — мечтательно тянет он, снова отворачиваясь к небу. — Ты, наверное, думаешь, что я чувствую себя преданным, но, даже если бы это было так, это не отнимает у космоса его красоты.
Я знаю, что уже поздно. Знаю, что в доме, где пока что живёт Тэхён, действуют определённые правила. За тех, кому могут помочь «не берутся», но я не хочу прощаться сейчас. Закат очерчивает наше свободное время, указывает на его быстротечность, на обязательства.
— Как ты думаешь, — шепчу заговорщически, жду реакцию и получаю интерес тут же, — если я предложу тебе переночевать у меня и устроиться на балконе, чтобы посмотреть на звёзды, которые в моём районе видно куда лучше, господин будет ругаться и указывать на нарушение правил?
— Иногда, чтобы увидеть звёзды, нужно перелезть через забор. А иногда — сломать его, — в тон мне шепчет Тэхён, поднимаясь на ноги и утягивая меня за собой. На его геометричных губах уже привычная улыбка. Кажется, мы становимся подельниками нарушений. — В списке правил есть его номер. Думаю, логично будет им воспользоваться, если ты позволишь.
Киваю снова и снова. Болванчиком, собакой на приборной панели автомобиля.