Глава 4. Весенний ветерок на десять ли не знает равных. Часть 1
Ночью на заставе Белой рыбы приготовили несколько местных деликатесов побережья Ханьшуй и вытащили пару кувшинов вина.
Ваньюй Юэдань выглядел самым юным, самым изящным и хрупким, однако пить умел лучше всех. После нескольких десятков чаш даже Би Цюхань с Нань Гэ раскраснелись от выпитого, а он по-прежнему излучал умиротворение и не только не захмелел — от него даже не пахло вином.
Все думали, что попойкой больше всех заинтересуется Шэнсян, но молодой господин заявил, что не любит вино, прихватил пару тарелок и отправился на берег реки посмотреть на белых рыб.
Когда закуски почти доели, желтоватое лицо Гу Иньфэна тоже слегка порозовело.
— Известие принёс нам торговец контрабандной солью, который путешествует по Ханьшуй, Фань Нунъэр. Прежде он с уважением относился к нашей заставе Белой рыбы, должно быть, на него надавили, иначе, я уверен, он бы не посмел. — С этими словами Гу Иньфэн одним глотком осушил чашу.
Очевидно, его весьма разозлила чья-то провокация и действия Би Цюханя. И Шаньцин, похоже, был куда великодушнее и, после того как всё разрешилось, не держал обиды.
— Но благодаря ему я снова встретился с дружище Нанем, — рассмеялся он, — так что Нунъэр, можно сказать, оказал нам услугу, не придирайся к нему, дагэ.
— Стану я к нему придираться или нет, зависит от того, будет ли он слушаться нас, — фыркнул Гу Иньфэн. — Он что, держит нашу заставу за большую белую рыбу, отданную на растерзание?
— Глава Гу уже отправил людей на поиски Фань Нунъэра? — кашлянул Би Цюхань.
Тот лишь снова фыркнул, что можно было считать за ответ.
Нань Гэ, однако, не обращал внимания на их беседу. Слегка захмелев, он принялся петь, отбивая такт ударами по мечу.
— Таков великий муж в своей природе —
Неукротимый духом, одарённый,
Неудержимой страсти преисполнен.
Взгляните на деянья Цао Маня,
На диск луны над Воробьиной башней,
На доблесть и отвагу Чжан Цзяньфэна,
Над домом Ласточки весенний ветер…
Когда он в гневе, рёв подобен грому,
Нутро его и воля твёрже камня —
И только перед винной чашей всё иначе.
Один на бренном свете нашем
Луны чарующей клинок способен
До совершенства отточить героя(1).
Другие не могли разделить его печали. Для него, красивого и элегантного мужчины, будущее не было бесплотными мечтами, а расстилалось яркой парчой, но по неосторожности он на десять лет оказался в подчинении у женщины… а когда наконец вырвался из-под чужой власти, постарел, изменился и уже не чувствовал себя прежним человеком. Будь здесь Шэнсян, быть может, он и понял бы его горе, выраженное в словах «один на бренном свете нашем луны чарующей клинок способен до совершенства отточить героя». Нань Гэ искренне изливал в песне свою тоску по прежним вольным странствиям — после одного лишь отрывка слёзы полились ручьём. Подняв чашу, он читал стихи, будто никого нет рядом.
Остальные оторопели от его пения и плача и растерянно переглянулись, не понимая, что с ним такое.
— Почему же, кукушка, всегда
Ты других так торопишь домой,
А сама не вернёшься никак?
Ляодунский журавль в бессмертьи своём
Всё резную колонну искал,
В море чёрные птицы, кружа над волной,
Не забыли дорогу в Уисян.
Путь из У и до Шу недалёк,
Оперение цело твоё,
Что ж на ветер восточный не ляжешь крылом?
Почему остаёшься в безлюдных лесах
И цветы окропляешь кровавой слезой?
Би Цюхань с Гу Иньфэном нахмурились, не понимая, о чём поют эти двое, но после куплета Ваньюй Юэданя Нань Гэ зарыдал уже в голос, омывая меч слезами.
— Цюхань, ты ведь учился подольше меня, старика, о чем пел ваш… ваш молодой господин, что он так расплакался? — Вэн Лаолю пребывал в полнейшем недоумении.
Би Цюхань покачал головой — он ничего не смыслил в поэзии и совсем не понимал, о чём поёт Ваньюй Юэдань.
— Вот о чём… — Глаза И Шаньцина увлажнились, он глубоко вдохнул, осушил чашу одним глотком и шёпотом объяснил: — Кукушка, о, кукушка, ты так торопишь меня вернуться домой, но почему не вернёшься сама? Ляодунский журавль и ласточки над морем ещё помнят о родине, места прежних царств У и Шу не так далеки, у тебя прекрасные крепкие перья, самое время воспользоваться восточным ветром и лететь на запад, так почему же ты сидишь на дереве в диком лесу и кровавыми слезами окропляешь ветви? — У него перехватило дыхание, и он вдруг разразился смехом. — Десять лет назад… десять лет назад мы с братом Нанем едва закончили обучение мастерству, и нас переполняла гордыня. Разве могли мы вернуться домой, не совершив великих подвигов? Пусть дома хорошо, но что понимает ребёнок, не покидавший дома… что понимает… — Они с Нань Гэ были хорошими друзьями, изначально схожими по характеру, и он, бормоча себе под нос, тоже увлёкся. — Зачем сидеть на дереве в безлюдном лесу и проливать кровь на цветущие ветви… Почём я знаю? Откуда мне знать?
Би Цюхань с Гу Иньфэном нахмурились ещё сильнее — у них в голове совершенно не укладывалось поведение подобных безумцев, и пусть они слышали, что Ваньюй Юэдань пел о кукушке, не могли взять в толк, о чём тут лить слёзы.
На миг прекратив постукивать пальцами, Ваньюй Юэдань продолжил:
— Смысла нет тосковать о расцвете и гибели царств —
Сколько в жизни отмерено славы, почёта, богатств?
Точно так же Цзиньцзян свои воды несёт —
Только Спящий дракон улетел в небеса.
Где тот всадник, коня посылавший в галоп?
Зеленеют, как прежде, вершины Юйшань.
Не ослабить сей узел тревог,
Убеждаешь напрасно меня —
Где тебе мою скрытую горечь понять?
По фуцзяньской дороге меж гор
Возвратиться не поздно в родные края,
Как за службу меня наградят.
Когда он закончил, самозабвенно рыдавший Нань Гэ вдруг с одобрительным возгласом ударил кулаком по столу.
— «Где тебе мою скрытую горечь понять?», прекрасно сказано! — Он неожиданно звонко рассмеялся, хотя лицо ещё было залито слезами. — За эти слова ничтожный Нань уважит тебя тремя чашами! — И он действительно трижды наполнил себе чашу вином и выпил до дна.
Несмотря на внешнюю хрупкость, Ваньюй Юэдань пил наравне с остальными. Вместе с Нань Гэ он осушил три чаши вина и улыбнулся.
— Всё ещё впереди, пока человек жив, как можно опускать крышку гроба?
— Хорошо сказано! Пока человек жив, как можно опускать крышку гроба? — пробормотал И Шаньцин. — Дружище Нань, хоть нам с тобой и не везло десять лет, но всё-таки впереди у нас есть ещё десять лет, а потом — ещё десять! О чём плакать? Выпьем!
Наблюдая за хаосом на пиру, Би Цюхань мысленно покачал головой: Нань Гэ с И Шаньцином по натуре подвержены страстям, и кто знает, сколько ещё они предавались бы рыданиям, если бы не вмешательство Ваньюй Юэданя! Он невольно порадовался, что владыка дворца сейчас с ними. Несмотря на молодость, Ваньюй Юэдань всегда и везде поступал самым уместным образом. Именно поэтому он завоевал уважение сотен искусных воинов дворца Лазурного свода — никакое боевое мастерство не могло сравниться с мудростью и здравомыслием.
— Докладываю главе заставы. — Снаружи подошёл худой и невысокий мужчина и прошептал на ухо Гу Иньфэну несколько слов.
Сдвинув брови, тот фыркнул и отослал его.
— Фань Нунъэр сознался, кто велел ему принести ложную весть? — спросил Би Цюхань.
— Он мёртв, — бесстрастно ответил Гу Иньфэн.
— Мёртв? — шёпотом переспросил Вэн Лаолю. — Убили, чтобы убрать свидетеля?
— Нет, чтобы показать свою мощь, — мрачно отозвался глава заставы. — Они оставили записку, что он убит союзом Кровавой жертвы.
Ли Линъянь совсем обезумел! Би Цюхань изменился в лице.
— О чём ещё говорилось в записке?
— Что если Нань Гэ, как родной сын Нань Биби, не пожелает присоединиться к союзу Кровавой жертвы, чтобы отомстить за отца, то недостоин был родиться, и союз Кровавой жертвы именем Неба совершит справедливость и отнимет его жизнь, — холодно ответил Гу Иньфэн. — И что союзу Кровавой жертвы известно о предстоящем собрании на горе Цзюньшань для противостояния Ли Линъяню, когда придёт время, они тоже прибудут к Дунтину и покажут Поднебесной, что такое истина и справедливость.
Иначе говоря, если Нань Гэ «не пожелает присоединиться» к союзу Кровавой жертвы и не покинет их немедленно, то всю дорогу их будут преследовать убийцы? Би Цюхань резко ощутил, как на него навалилась огромная ответственность, и невольно испустил тяжёлый вздох.
На щеках Нань Гэ ещё не высохли слёзы, но он уже улыбался.
— Незачем спрашивать, больше всего я ненавижу, когда мне угрожают, — небрежно обронил он, а затем добавил: — Если кто-то снова станет шантажировать меня тем, что лишит жизни — извините, такие угрозы уже намозолили мне уши, и теперь я к ним совершенно глух.
— Мы защитим тебя. — Голос говорившего прозвучал очень мягко. Эти в высшей степени самонадеянные слова первым произнёс самый нежный и юный среди них. Ваньюй Юэдань даже слегка улыбнулся, совершенно не принимая угрозы союза Кровавой жертвы всерьёз.
И Шаньцин с Гу Иньфэном начали понимать, почему Би Цюхань с таким почтением относился к восемнадцатилетнему юноше. Отнюдь не каждому смертному дано обладать таким талантом и характером, подобным жемчугу и нефриту, что таят в себе сияние и не выставляют его напоказ.
Великолепный ужин подошёл к концу. Би Цюхань обменялся любезностями с Гу Иньфэном и поднялся из-за стола, приготовившись попрощаться и вернуться на джонку. Нань Гэ первым добрался до дверей, но заметил, что Ваньюй Юэдань идёт, держась за стену, и вернулся проводить его к выходу.
Покинув заставу Белой рыбы, они направились к реке.
Джонка стояла на якоре, залитая безмолвным лунным светом.
Обменявшись с хозяевами прощальными жестами, Би Цюхань и остальные неторопливо приблизились к берегу. Джонка темнела вдалеке, на борту царила полная тишина, как будто там никого не было.
На носу, обхватив колени, неподвижно сидел человек, глядя на отражение луны в реке.
Тёмная джонка под яркой луной, тишина над студёной рекой. После оживлённого пиршества увидев одинокий силуэт над прозрачной водой, они невольно замедлили шаг, неожиданно ощутив, как в лицо ударил почти заунывный холодный ветер.
Вдруг человек слегка пошевелился, медленно погладив существо на руках. Зверёк встопорщил уши и дёрнул ими.
Кролик? Шэнсян? Верно, все, кроме него, покинули джонку ради ужина. Но кто мог узнать Шэнсяна, неожиданно увидев его таким? Озорного и улыбчивого избалованного господина, создающего шума и оживления больше, чем что-либо ещё?
— В чём дело? — тихо спросил Ваньюй Юэдань, плохо видевший джонку и силуэт на ней.
Остальные выдохнули, словно очнувшись ото сна, и запрыгнули на борт.
Шэнсян с улыбкой поднял голову.
Когда он улыбнулся, у всех почти сразу же стёрлась из памяти холодная и безрадостная картина. Нань Гэ моментально заметил на полу две тарелки — еда была едва тронута, похоже, недостающие пару рёбрышек съел кролик.
— Забыл, — не задумываясь, ответил Шэнсян.
Би Цюханя и Вэн Лаолю резко одолели угрызения совести — они забыли, что молодой господин остался на джонке совсем один, и допоздна распивали вино на заставе Белой рыбы. Шэнсян… прождал их так долго?
— Давай я составлю тебе компанию. — Ваньюй Юэдань на ощупь подобрался к нему и сел рядом. Он не видел движений Шэнсяна, однако весьма естественно принял такую же позу — обняв одно колено, свесил другую ногу за борт и покачал ею. — Приятный ветерок.
Шэнсян повернулся к нему и скорчил рожицу.
— Я не ел мяса, только лепёшки. — Хитро сощурившись, он принюхался к Ваньюй Юэданю. — Хм… ханьшуйские устрицы, жареная в масле свежая рыба, «пьяные» креветки, приготовленные на пару крабьи клешни, суп из серебряного карпа, ай-яй, ещё и вяленое мясо в меду и тушёная по-красному вырезка, вот это да! — От его громкого восклицания юноша чуть не подскочил. — Дунфэнское вино с цветками сливы! Столько всего съел и ещё что-то влезет? Ты что, обжора?
У молодого господина поистине прекрасный нюх. Би Цюхань только глаза вытаращил и онемел от изумления — сам он даже не обратил внимания, что вообще ел.
— Подавали отличное вино и великолепные яства, а молодой господин Шэнсян предпочёл в одиночестве есть лепёшки? — хохотнул Нань Гэ и сел с другой стороны от него. — В чём же причина?
— Молодой господин не ест дары моря, — серьёзно ответил Шэнсян. — Их надо чистить, выковыривать кости — всё это жутко хлопотно. — Он сунул кролика Ваньюй Юэданю и похлопал себя руками, стряхнув кучу хлебных крошек. — А если набивать живот рыбным филе, легко растолстеть.
Ох… Вэн Лаолю с Би Цюханем криво усмехнулись — только ли из-за того, что «хлопотно» и «легко растолстеть» он в одиночестве жевал лепёшки?
— Уже поздно, Шэнсян, иди спать, — вздохнул Би Цюхань, не зная, что ещё сказать молодому господину.
— Жалко же еду выбрасывать. — Обнимая кролика, Ваньюй Юэдань свободной рукой взял с тарелки жареное рёбрышко. — Давай я поем с тобой, Шэнсян? — И он действительно приступил к еде, будто только что ничего не ел и теперь может управиться ещё с таким же количеством закусок.
Шэнсян широко распахнул глаза.
— Ладно, раз ты ещё можешь есть, не постесняюсь присоединиться. — Он схватил с тарелки рёбрышко и откусил большой кусок.
Нань Гэ был всё ещё навеселе — вина он выпил немало, но к блюдам едва притронулся. При виде того, как Шэнсян с Ваньюй Юэданем принялись состязаться, он с хохотом схватил тарелку и вскочил на ноги.
— А ну верни! — Следуя за ним, точно тень, Шэнсян пинком отправил пьяного Нань Гэ в реку. Бултых! Вместе с рёбрышками тот плюхнулся в воду, а следом донёсся страдальческий крик: — О нет, моя еда!
К счастью, у берега было мелко, и Нань Гэ, поднявшись на ноги, потряс головой, не вполне понимая, что произошло.
Но благовоспитанно сидящий на борту джонки Ваньюй Юэдань уже почти расправился со свиными ножками на втором блюде, а остатки с интересом скормил кролику.
Когда Шэнсян пнул Нань Гэ и вернулся назад, было уже поздно — последний кусочек исчез во рту его питомца. Он зыркнул на Ваньюй Юэданя.
— Ты и правда обжора, даже двое столько бы не съели!
Даже объевшись жирного, Ваньюй Юэдань сохранял нежный и хрупкий облик.
— Благодарю за похвалу, молодой господин Шэнсян, — улыбнулся он.
— Эй! Почему я оказался в реке? — в замешательстве спросил Нань Гэ, стоя в воде.
— Тебе невыносимо захотелось броситься в реку, — брякнул Шэнсян и вернулся к перепалке с Ваньюй Юэданем. — Я не похвалил тебя, а обозвал.
— Неужели? — добродушно отозвался тот.
— Естественно. — Шэнсян сочувственно погладил его по голове. — Дитя есть дитя, совсем не понимает, когда взрослые его ругают, бедняжка. Ничего, молодой господин тебя научит. Впредь знай: если кто-то называет тебя обжорой, ни в коем случае не думай, будто он тебя хвалит — он тебя обзывает.
— Вот как… — мягко улыбнулся Ваньюй Юэдань.
Даже владыка дворца потерпел поражение от острого языка Шэнсяна. Стоящие в сторонке Би Цюхань и Вэн Лаолю не удержались от смеха.
— Почему я бросился в реку? — спросил Нань Гэ.
— Это тебя самого надо спрашивать, мне-то откуда знать? — закатил глаза Шэнсян.
— Да? — по-прежнему в замешательстве отозвался тот.
На джонке загорелись огни, и холодная одинокая тишина растворилась без следа, сменившись весёлым оживлением.
* У Вэньин (Сун) «Несёт паденье городам, погибель царствам…» (на мелодию «Дунфэн дии чжи»)
Несёт паденье городам, погибель царствам,
Нежней цветов, неуловимее тумана —
Весенний ветерок на десять ли не знает равных.
Опасней, чем Си Ши, её очарованье
И безмятежней, чем Тайчжэнь, её манеры,
Ей не нужны ни тушь, ни пудра, ни румяна —
Затмит собою фей реки Лошуй и гор Ушаньских.
Ах, отчего покои девы несравненной
Скрывает в глубине своей резной роскошный терем?
Один лишь лунный свет коснётся белой кожи,
Один лишь ветерок лицо её ласкает,
Цветы посрамлены изысканной красою,
На зависть гибким ивам стройный стан изящен.
Вы танцевать и петь её не призывайте —
Вспорхнёт цветною тучкой и на небо вознесётся.
Вскружит всем голову в Янчэне и Сяцае —
Вы вспомните, как некогда Сун Юем воспевалось.
(1) Чэнь Жэньцзе (Сун) «Преподношу другу» (на мелодию «Циньюаньчунь»)
Таков великий муж в своей природе —
Неукротимый духом, одарённый,
Неудержимой страсти преисполнен.
Взгляните на деянья Цао Маня,
На диск луны над Воробьиной башней,
На доблесть и отвагу Чжан Цзяньфэна,
Над домом Ласточки весенний ветер…
Когда он в гневе, рёв подобен грому,
Нутро его и воля твёрже камня —
И только перед винной чашей всё иначе.
Один на бренном свете нашем
Луны чарующей клинок способен
До совершенства отточить героя.
Полжизни с книгой и мечом — и нет заслуг достойных.
Лишь в праздности с двумя великими сравнюсь с лихвою.
На набережной пение красавиц
И полные нефритовые чарки,
Вокруг цветущий пышно красный персик,
Сверкающие в воздухе монеты…
Три года езжу по почтовым трактам,
И толщиной с вола уж накопилось свитков —
Да в ящиках пылится половина.
Скажите, друг мой, вот вы знали,
Чем чин высокий должен быть доволен?
Прекрасными пейзажами Янчжоу.