Глава 24. Испытание весенней страстью. Часть 6
Сумерки постепенно редели, небо на востоке приобрело бледно-голубой, точно рыбье брюхо, оттенок. Не в силах больше сидеть на месте, Чжань Чжао резко вскочил и обратился к Гунсунь Цэ:
— Господин Гунсунь, почему Дуаньму ещё не вернулась?
Тот и сам находил это странным.
— Мы с ней договаривались, что как только я уйду, она сразу же отправится следом. Куда опять умчалась эта девчонка?
В глазах Чжань Чжао мелькнула тень тревоги.
— Вы сидите, а я пойду поищу её.
— Гвардеец Чжань, — вздохнул учёный, — эта девчонка до того способная, то сквозь стены проходит, то наряжается в платье из душ, по мне, так ничего с ней не случится. — Помолчав, он добавил: — Лучше наберись терпения и подожди здесь. — Только сказал, как снаружи донесся знакомый топот шагов. Гунсунь Цэ хохотнул. — Ну, что я говорил, помяни Цао Цао, он и появится.
Смущённый его насмешкой, Чжань Чжао бросился открывать дверь, но когда поднял взгляд, готовое сорваться с губ имя «Дуаньму» застряло в горле и никак не шло наружу.
Окинув его взором, Дуаньму Цуй хихикнула.
— Что такое? Стоило мне переодеться, уже не узнаёшь?
Голос определённо Дуаньму Цуй, но весь её наряд и даже лицо явно принадлежали Яо Маньби.
— Не каждая способна переодеться так, как ты, — вздохнул Чжань Чжао.
— Естественно. — Она самодовольно прошествовала в комнату, неторопливо и с необыкновенной грацией заняла место напротив Гунсунь Цэ, затем налила чай, одной рукой взяла чашку, а другую слегка приподняла, прикрывая лицо рукавом, отпила глоточек, скользнула взглядом вокруг — учёный смотрел на неё, будто демона увидел — и обворожительно улыбнулась в ответ.
Гунсунь Цэ задохнулся, не в силах вымолвить ни слова.
— Барышня Дуаньму, скорее преобразись обратно.
— А мне кажется, и так отлично, — размеренным тоном ответствовала она. — Можно походить так ещё дней десять-пятнадцать.
Гунсунь Цэ умолк, в голове его словно что-то рухнуло с оглушительным грохотом.
Дней десять-пятнадцать? Каждый день смотреть, как эта совсем не элегантная барышня столь изысканно пьёт чай, путешествует, разговаривает и даже… чарующе улыбается?
Учёного прошиб холодный пот, он бросил умоляющий взгляд на Чжань Чжао.
Горько усмехнувшись, тот поразмыслил и позвал её:
— Дуаньму, можно тебя на пару слов?
— Что за слова такие, что их нельзя слышать господину Гунсуню?
— Я не желаю слышать, — немедленно поддержал учёный. — Барышня Дуаньму, возможно, у гвардейца Чжаня к тебе серьёзное дело, ступай скорее.
Дуаньму Цуй неохотно последовала за Чжань Чжао. Прикрыв дверь, он потянул её подальше от комнаты.
— Скорее сними с себя платье из душ.
— Хорошо ведь сидит, зачем снимать? — Дуаньму Цуй рассеянно намотала на палец прядь волос, от чего у Чжань Чжао чуть не скрипнули зубы. — Поношу ещё несколько дней, нечасто всё же доводится так нарядиться.
— Господин Гунсунь сказал, что это платье соткано из уцелевших душ хунь и по Яо-мэйжэнь, так что… это не простая одежда, и носить её нехорошо.
— Об этом даже не волнуйся, — самодовольно ответила она. — Кто-то рассеял души Яо-мэйжэнь, и хотя я их соединила, они по-прежнему очень хрупки, не могут ни путешествовать, ни вредить людям. С помощью заклятия я превратила их в платье, совершенно не отличное от обычного.
— Как это не отличное? — вздохнул Чжань Чжао. — Она ведь может слышать?
— Нет, пока я была в доме семейства Яо, просто позаимствовала её голос — только голос, говорила-то всё равно я.
— Что ж, проблема… — протянул Чжань Чжао.
— Почему проблема? — удивилась Дуаньму Цуй.
— Я хотел бы кое-что сказать тебе лично, нехорошо будет, если другие услышат…
— Что же? — Только спросила, и сразу же дошло. — Тогда подожди несколько дней… — зардевшись, промямлила она и развернулась идти обратно в комнату.
Во взгляде Чжань Чжао сверкнули хитрые смешинки, преградил ей путь, быстро наклонил голову и прошептал:
— Дуаньму, если сейчас я обниму тебя, то кого буду обнимать?
И, не дожидаясь её ответа, обхватил её руками за талию.
— Ладно, сниму! — взвизгнула Дуаньму Цуй в следующий миг.
Гунсунь Цэ скучал в одиночестве, как вдруг услышал снаружи визг и вздрогнул от неожиданности. Затем в комнату наконец ступила настоящая барышня Дуаньму. Обрадованный Гунсунь Цэ посмотрел на вошедшего следом Чжань Чжао с одобрением: всё-таки гвардеец Чжань нашёл к ней подход!
Тот не произнёс ни слова. Дуаньму Цуй держала в руках платье, невесомое и прозрачное, будто лёгкая облачная дымка. Подойдя к горшку с пионом, она прочитала про себя заклятие, и в следующий миг дымка изменила очертания, вновь приняла человеческий облик и стала Яо Маньби.
— Этой ночью ты тоже утомилась. Скоро взойдёт солнце, возвращайся в пион и восстанавливайся.
Не говоря ни слова, Яо Маньби вдруг прикусила губу, рухнула на колени и принялась отбивать земные поклоны.
— Смилуйтесь, барышня Дуаньму, вы ведь обрекли Цинъэр на верную смерть!
— С чего бы ей умирать? — даже не глядя на неё, неторопливо ответила Дуаньму Цуй. — Она замышляла погубить Чжань Чжао, не заботясь о чужих жизнях, лишь о своей. Раз настолько страшится смерти, не покончит с собой, можешь быть спокойна.
Гунсунь Цэ поначалу слушал, ничего не понимая, а теперь сообразил.
— Барышня Дуаньму, ты так поздно вернулась, чем ещё занята была?
Не ответив ему, Дуаньму Цуй снова обратилась к Яо Маньби с улыбкой.
— Не волнуйся, если твоя младшая сестра умрёт, даю слово, я сожгу для неё кучу ритуальных денег, гораздо больше, чем она собиралась сжечь для Чжань Чжао, буду жечь все сорок девять дней, уж не обижу.
Кто-то вдруг потянул её за рукав. Обернулась — Чжань Чжао покачал ей головой. Презрительно фыркнув, Дуаньму Цуй не стала продолжать.
— Матушка-государыня Яо-фэй, — мягко произнёс Чжань Чжао, — судя по вашим словам, похоже, есть и другая проблема, не проясните ли ничтожному Чжаню?
Он выглядел таким доброжелательным, что Яо Маньби устыдилась ещё сильнее, но раз дело касалось её родной сестры, махнуть рукой и остаться безразличной она не могла. Поколебавшись, в итоге она решилась заговорить о том, что произошло после.
Оказалось, успокоив Яо Чжичжэна на словах, Дуаньму Цуй притворилась, будто уехала, а вскоре снова вернулась — сказать, что уладила вопрос с Чжань Чжао, а что до Лю Сянваня, говорят, он отбывает глубокий траур и три года не сможет жениться, поэтому не может подобающе встретить новобрачную. Семейство Яо может подготовить малый паланкин и отправить Яо Маньцин к нему.
Яо Чжичжэн кипел от ярости и негодования и, само собой, не соглашался. Но Дуаньму Цуй доступно объяснила ему: Цинъэр уже беременна, навсегда такое не утаишь, и к тому времени репутация семьи Яо будет полностью разрушена, так что лучше уж сыграть свадьбу побыстрее. Она обладала до того лихим красноречием, сплетала слова так искусно, что у Яо Чжичжэна голова пошла кругом, и, не подумав как следует, он позвал домоправителя и приказал назавтра подготовиться к проводам новобрачной.
Однако Яо Чжичжэн не совсем уж худо соображал, немного погодя он снова опомнился и почуял неладное: как это императорская наложница глубокой ночью, совершенно без сопровождения выступает посредником между семьями Яо и Лю — как ни посмотри, прямое нарушение этикета. Вдобавок, раз уж Лю согласились, должны же были отправить хоть кого-то?
Когда он озвучил свои сомнения Дуаньму Цуй, той стало лень выкручиваться словами — так или иначе, дело сделано — и она без лишних разговоров оглушила его ударом ладони.
Вырубив, связала его верёвкой, заткнула рот кляпом и затолкала под кровать, а затем с широкой улыбкой отыскала домоправителя и сообщила ему, что хозяин захандрил. Завтра с утра следует отослать невесту и больше не спрашивать указаний хозяина, как говорится, с глаз долой — из сердца вон.
Домоправитель, тоже вынужденный присутствовать на ночном представлении, испытывал отвращение к поступкам младшей барышни и в глубине души сочувствовал горю своего господина. Раз уж хозяин отдал распоряжения, а старшая барышня подтвердила, само собой, он сделает, что требуется.
К этому моменту любой проницательный человек уже догадался: в семействе Лю и знать не знали об этом уговоре, так разве пустят они за ворота свадебный паланкин семейства Яо? А когда разразится скандал, разве не станут Яо посмешищем для всего Лунсяня? И тогда Яо Маньцин не сможет ни попасть к Лю, ни вернуться домой, ей некуда будет податься и, как сказала Яо Маньби, останется только умереть.
Услышав об этом, Чжань Чжао нахмурился и наконец посмотрел на Дуаньму Цуй.
— Дуаньму, ты поступила несколько неподобающе.
— Что тут неподобающего? — фыркнула та. — По сравнению с некоторыми женщинами, что понесли от кого-то дитя и решили подбросить постороннему человеку, я гораздо милосерднее.
— Барышня Дуаньму, я прекрасно понимаю, о чём ты думаешь, — заговорил прежде молчавший Гунсунь Цэ. — Но пусть барышня Яо и жестока, всё же не заслуживает смерти.
— По законам мира людей, такое преступление действительно не карается смертью, но… — медленно проговорила Дуаньму Цуй и с беспомощным видом развела руками. — Но разве не существует справедливости небесной, что воздаёт кару без промаха? Когда не справляются мирские законы, разумеется, в дело вступают небеса. А кто, как не бессмертные, исполняют волю небес?
Наконец она самодовольно улыбнулась.
— Сама я не хочу создавать ей трудностей, просто небеса не могут смотреть, вот и воспользовались моей рукою, дабы преподать ей урок. Иначе подобные люди станут наглеть ещё больше, считая, что небеса ни на что не годятся.
Что бы ни говорили Чжань Чжао и Гунсунь Цэ, она одно что повторяла:
— Что я могу поделать, небеса не в силах терпеть такое.
Яо Маньби, похоже, очень боялась её, не стала останавливать, даже умолять не посмела, только с надеждой посмотрела на Гунсунь Цэ и Чжань Чжао. Кашлянув, учёный предпринял последнюю попытку.
— Барышня Дуаньму, даже если бы ты не проучила барышню Яо, всё равно ей жилось бы несладко — хозяин Яо наверняка сурово наказал бы её, так к чему тебе учинять ей неприятности?
— Нет! — В данный момент Дуаньму Цуй мыслила совершенно ясно, без малейших помех, потому разложила всё подробнейшим образом. — Барышня Яо получит от отца за то, что тайно блудила с Лю Сянванем и понесла дитя. В глазах Яо Чжичжэна этим поступком она опорочила репутацию семьи, потому и наказывать её следует по семейным порядкам. Это только за один должок расплата, а с Чжань Чжао кто рассчитываться будет? Неужели никто не спросит с неё за попытку погубить Чжань Чжао, ветер стихнет да волны успокоятся — и ничего ей не будет за содеянное?
Гунсунь Цэ на миг обомлел и проглотил готовые сорваться с языка возражения: слова Дуаньму Цуй и правда звучали довольно здраво, строго говоря, Яо Маньцин совершила два преступления. Первое — блуд с Лю Сянванем, за него Яо Чжичжэн накажет её вне зависимости от того, замешан ли Чжань Чжао. Второе — замысел подставить Чжань Чжао, а ведь такой человек, как он, докладывать на неё властям не станет. И что же, дело так и останется в прошлом, будто перевёрнутая страница?
Нет уж, так не пойдёт. На сей раз даже Гунсунь Цэ счёл дело несколько несправедливым: просто так Чжань Чжао столько дней просидел в темнице? Просто так они с его превосходительством Бао, получив письмо, не находили себе места от волнения? Будущее Чжань Чжао и его доброе имя едва не были уничтожены, можно ли просто так спустить это с рук Яо Маньцин, сделав вид, будто ничего не случилось?
— Кроме того, — со всей серьёзностью продолжала Дуаньму Цуй, — Чжань Чжао, у тебя есть мы, и бессмертная, и призрак помогли тебе благополучно спастись от беды. А если бы она подстроила ловушку не тебе, а кому-то другому? Как бы справился этот бедняга? Её замыслы столь жестоки, почём знать, не навредит ли она в будущем ещё кому-то своими уловками? Если не преподать ей урок, тогда, выходит, Небеса и правда слепы?
Договорив, она пошла к дверям, у порога снова обернулась и бросила напоследок:
— Так или иначе, я не стану возвращаться её спасать. Пока рассвело, если в силах сдержать сострадания, вы ещё можете стать добряками для семейства Яо!
Когда она хлопнула дверью, Чжань Чжао и Гунсунь Цэ обменялись растерянными взглядами и некоторое время молчали.
Неразрешимый вопрос: идти или нет.
После долгой паузы, Гунсунь Цэ наконец испустил тяжёлый вздох.
— Гвардеец Чжань, безусловно, благородный муж должен придерживаться широких взглядов и по возможности прощать, но если будешь постоянно проявлять терпимость, лишь поспособствуешь развитию спеси у порочных, впутаешь безвинных в несчастье. Яо Маньцин поступила очень жестоко… — Тут он чуть помедлил и посмотрел на Яо Маньби. — Матушка-государыня Яо-фэй, кровные узы сильны, в вашем стремлении защитить младшую сестру нет вины, однако, прошу, подумайте о справедливости — если бы гвардеец Чжань доложил о ней властям, какие последствия ждали бы семейство Яо? Теперь же её, как невесту, всего лишь отвергнет семейство Лю, на мой взгляд, барышня Дуаньму уже проявила снисхождение.
Об этом она совершенно не подумала: а ведь правда, Чжань Чжао — безвинно пострадавший, с какой стати он не должен искать справедливости? В самом деле, доложи он властям, всем стало бы известно о скандальной связи её младшей сестры с мужчиной и коварном замысле погубить придворного чиновника, и тогда репутация всей семьи была бы втоптана в грязь — разве осталась бы хоть малейшая возможность спасти положение? Гунсунь Цэ прав: сейчас всего-то семейство Лю откажется породниться с нею, и пусть пойдут сплетни, но посторонние не смогут учинить серьёзных неприятностей, достаточно притвориться, будто ничего не слышали — и дело с концом. Выбрав меньшее из двух зол, Яо Маньби тяжело вздохнула и постепенно исчезла, вернувшись в пион. Изначально раскрытые лепестки свернулись в бутон, словно цветок пал духом и больше не желал иметь дел с невзгодами мирской жизни.
Хотя Гунсунь Цэ сам привёл эти доводы, ему тяжело было видеть Яо Маньби в таком состоянии.
— Гвардеец Чжань, — тихонько вздохнув, обратился он к Чжань Чжао, — мы все трудились ночь напролёт, давай отдохнём, пока есть возможность. А в полдень пообедаем и покинем Лунсянь.
Кивнув, тот направился к себе.
Проходя мимо комнаты Дуаньму Цуй, он на миг остановился, хотел было постучать, но внутри не было слышно ни шороха. Предположив, что она уже легла спать, собрался идти дальше, как в комнате вдруг вскрикнули.
Вздрогнув от испуга, Чжань Чжао торопливо постучал в дверь.
Не получив ответа, он встревожился, вложив силу в запястье, сдвинул запертый изнутри засов, толкнул дверь и ворвался в комнату.
Дуаньму Цуй чинно сидела за туалетным столиком, одетая в серебристо-голубое нательное бельё, её блестящие, как атлас, иссиня-чёрные волосы ниспадали до талии.
— Как ты вошёл? — удивилась она, повернув голову к Чжань Чжао.
Он не находил слов: вероятно, она и не слышала, как он стучался.
Вопрос вернул Дуаньму Цуй к неумолимой реальности. Она скривила губы, будто вот-вот расплачется.
— У меня появился седой волос.
Опешив, Чжань Чжао опустил взгляд на её волосы.
— Я неожиданно увидела его, когда распустила причёску, только моргнула, и уже не знаю, где он. — Она принялась перебирать пряди. — Чжань Чжао, помоги мне проверить.
Приблизившись, он посмотрел и покачал головой.
Дуаньму Цуй подняла голову и зыркнула на него.
— Да что ты так разглядишь? Не можешь посмотреть внимательнее?
Чжань Чжао только и оставалось слегка наклониться и осторожно раздвинуть пряди её волос. Мягкие и шелковистые, они источали тёплое и тонкое благоухание. Уголки губ Чжань Чжао невольно поползли вверх.
Среди бесчисленных иссиня-чёрных волосков в самом деле затесался один белоснежный.
Дуаньму Цуй обладала острым чутьём.
Не решив, как лучше ответить, Чжань Чжао поколебался, прежде чем отозваться.
Подушечками пальцев он слегка прижал корни её волос, а другой рукой очень быстро дёрнул, опасаясь сделать ей больно.
Однако для Дуаньму Цуй столь ничтожная боль не шла ни в какое сравнение с тем, какой удар нанесло ей обнаружение седины. Она уставилась на белый волос в руке Чжань Чжао, то серея, то бледнея лицом, в глазах вскипели слёзы.
— У меня появилась седина! — вдруг всхлипнула она и, невзирая на присутствие Чжань Чжао, подошла к кровати, легла и накрылась одеялом с головой, хныча из-под него. — Старею.
Чжань Чжао несколько растерялся. Он более-менее понимал чувства Дуаньму Цуй, но не до такой степени: он не вполне представлял, что означают седые волосы для женщин.
Не зная, что делать с тонким белоснежным волоском в руках, Чжань Чжао вздохнул. Приблизившись к кровати, он похлопал по одеялу.
Не обращая на него внимания, Дуаньму Цуй лишь всхлипнула, точно маленький зверёк.
Ему стало и смешно, и жалко её.
— Всего лишь один седой волосок, ничего страшного. — Раз на него не обращали внимания, он забормотал. — В детстве, когда я учился грамоте, один мой соученик начал седеть с юных лет, потом он ходил к лекарю, а тот сказал, что седина не обязательно от старости, от чрезмерной усталости даже у молодых может появиться пара седых волос.. — Сделав паузу и не заметив шевеления, он продолжал. — В последние дни со всеми хлопотами ты переутомилась умом и телом, вот и результат… У Цзысюй(1) поседел за одну ночь тоже потому что страшно устал…
Сравнение было до того возмутительным, что барышня под одеялом резко села на кровати. От неожиданности Чжань Чжао едва не свалился на пол.
— К чему ты упомянул У Цзысюя? — грозно вопросила она. — Боишься, что я не поседею за ночь?
Ни в чём не повинному Чжань Чжао пришлось беспомощно оправдываться.
— Я имел в виду, у тебя всего один седой волосок…
— А я тебе скажу, откуда он взялся! — Дуаньму Цуй наконец нашла виновника. — Разве не от беспокойства за тебя? Что за Храбрец с Юга, закалённый цзянху, пал от руки девицы из терема? Господин Гунсунь рассказывал, что прежде ты часто бывал отравлен и стал неуязвим для сотни ядов, так почему на тебя подействовало какое-то весеннее снадобье? Ладно, сам невезучий, так ещё и других за собой тянешь!
Колокольчики звенят, сводят осенью счета!
Что ещё мог сказать Чжань Чжао? Только промолчать, и молчание сейчас стало для него лейтмотивом.
Дуаньму Цуй чувствовала себя всё более обиженной.
— Когда господин Гунсунь принёс мне известие, я так опечалилась, что ни пить, ни есть не могла…
Как припоминал господин Гунсунь впоследствии, барышня Дуаньму не пила, ни ела из привередливости в еде, а когда блюда соответствовали её вкусам, уминала их с радостью…
— К счастью, у бессмертных тело покрепче, чем у простых людей, иначе со мной случилось бы то же, что с У Цзысюем…
У Чжань Чжао едва заметно дёрнулся уголок рта.
— Правда, после потери волшебной силы, не могу наслаждаться свободой, как бессмертные, стоит только опечалиться, как можно поседеть, так и до морщин недалеко… — От нахлынувшей печали Дуаньму Цуй снова рухнула в постель, благо, на сей раз не стала накрываться одеялом, изображая труп.
Помолчав, она горестно пробормотала:
— Называется, завела плохого друга по ошибке, почему у меня седой волос появился, когда с тобой произошла беда? Господин Гунсунь и его превосходительство Бао знакомы с тобой гораздо дольше меня, они тоже должны были поседеть…
Чжань Чжао открыл рот, чтобы что-то сказать, но она продолжала его игнорировать.
— Теперь я обречена, ты ведь из тех, от кого одни проблемы, говорят, то клинком ранен, то копьём, то отравлен, то злым духом одержим…
— Эй, когда это я был одержим духами? — запротестовал Чжань Чжао
Дуаньму Цуй не обращала на него внимания.
— Если сейчас ты попал в беду, и у меня появился седой волос, потом ещё какая неприятность случится — так не пройдёт и нескольких лет, как я смогу потеснить Бессмертного Старца Южного полюса на его месте…
Чжань Чжао не знал, плакать или смеяться.
— Дуаньму, да разве так легко я попадаю в беду?
— Кто тебя знает… — невнятно пробормотала она.
Он улыбнулся, решив больше не препираться с нею, укрыл её одеялом и шепнул:
— Выспись хорошенько, и всё пройдёт.
Вздохнув, Дуаньму Цуй прикрыла веки, длинные ресницы трепетали, однако ничего больше она не сказала.
Чжань Чжао немного посидел у кровати, слушая, как выравнивается её дыхание, и наконец тихонько поднялся, чтобы уйти. Только отвернулся, как Дуаньму Цуй шёпотом окликнула его:
Когда он оглянулся, она смотрела на него широко раскрытыми глазами, мягко блестящими, как чёрная яшма, и будто бездонными.
— Чжань Чжао, надеюсь, ты проживёшь спокойную и благополучную жизнь, — отчётливо и серьёзно сказала она.
А затем закрыла глаза — всё-таки и правда очень устала.
Чжань Чжао застал на месте и простоял так неизвестно сколько, глаза заволокло дымкой слёз.
— Дуаньму, — наконец прошептал он, — мы с тобой оба можем прожить благополучную жизнь.
Она крепко спала, и неизвестно, услышала ли его слова.
В этот момент Яо Маньцин наконец ступила во внутренний двор дома Лю.
Она поправила распахнувшиеся полы одежд, пригладила растрепавшиеся волосы и с улыбкой посмотрела на мертвенно-бледного Лю Сянваня.
— Теперь тебе известно, что я способна на всё, — нежно улыбнулась она. — Так или иначе, идти мне некуда, потерять лицо уже не боюсь, если не позволишь мне войти, встану у ворот дома Лю и расскажу, как Лю Сянвань соблазняет и бросает женщин, опозорю тебя перед всеми. Гордый муж среди ночи перелезает к барышне через стену… Ах, точно, у тебя ведь ещё и не стоит, во время утех приходится полагаться на весеннее снадобье…
— Сучка! — На шее Лю Сянваня вздулись вены, он схватил Яо Маньцин за волосы.
От боли у той выступили слёзы, однако на лице по-прежнему играла улыбка.
— С этих пор мы — одна семья. Относись ко мне хорошо, и я не забуду проявлять осмотрительность в речах и поступках. Будь вежливым и дружелюбным, и мы станем жить в мире и согласии, проживём спокойную и благополучную жизнь.
(1) У Цзысюй (?-484 гг. до н.э) — государственный деятель и военачальник; родился в царстве Чу, в молодости был вынужден бежать в царство У, где зарабатывал на жизнь игрой на флейте.