Глава 24. Испытание весенней страстью. Часть 2
Прежде чем Дуаньму Цуй вернулась домой, тётушка Лю успела вцепиться в Гунсунь Цэ и довольно долго шушукалась с ним, во время разговора бросая взгляды на выложенную из тёмно-синего кирпича клумбу.
— Барышня Дуаньму сказала, жаль, что клумба пустая, хорошо было бы посадить какие-нибудь цветы, и я на следующий день принесла ей разные семена. Побоялась, что у юной девушки выдержки никакой, и говорю ей: барышня Дуаньму, некоторые из этих цветов распускаются поздно, зато цветут долго, наберитесь терпения… А она только улыбнулась и тем же вечером посадила все сразу. Днём-то ещё ничего, а вот на следующую ночь…
Как прошёл тот вечер? Она легла спать, но среди ночи ей захотелось пить. На ощупь одевшись, она собралась на кухню попить воды и только приоткрыла дверь…
Дуаньму Цуй стояла перед клумбой, полностью залитой мерцающим красноватым светом.
Тётушке Лю это показалось странным. Поначалу она даже не могла сообразить, в чём именно странность, но вскоре поняла.
Дуаньму Цуй стояла с пустыми руками, у неё не было никакой свечи!
Потом девушка нагнулась, и тётушка Лю наконец увидела свечу, тихо висящую чуть выше её плеча. Красноватое свечение, словно нить весеннего шелкопряда, постепенно опутало всю клумбу сияющим коконом.
Сердце тётушки Лю едва не выпрыгивало из груди, она спряталась за дверью и медленно перевела взгляд к середине клумбы.
К её изумлению, все цветы распустились!
И по сезону, и нет, расцвели багрянник, фуксия, стрелолист, львиный зев, зимоцвет, османтус, и даже розовый лотос на круглом изумрудном листе.
Тётушка Лю грамоты не знала, но житейского здравого смысла ей хватало: как-никак, лотос не может вырасти и распуститься в крошечной клумбе во дворе.
К тому же, все растения были испорчены.
Листья поникли, лозы засохли и сморщились, лепестки завяли, некоторые наполовину облетели, обнажив бледные стебли.
Дуаньму Цуй вдруг пошевелилась и с недоумением посмотрела на неё.
Перепуганная тётушка Лю вздрогнула всем телом и, будто бы не выдала себя с головой, заперла дверь.
В тишине ночи стук закрывшейся створки резанул по ушам.
Ругая себя за глупость, тётушка Лю прижалась спиной к дверям, не зная, как и быть. В замешательстве она услышала снаружи голос Дуаньму Цуй.
Сказать, что она не перепугалась — соврать, поэтому женщина не издала ни звука и притворилась, будто уже заснула, про себя молясь, чтобы барышня поскорее ушла.
Очень долго снаружи как будто не было никакого движения. Тётушка Лю почувствовала, как по спине побежал холодный пот, вприпрыжку добралась до кровати, дрожа от страха накрылась одеялом с головой и за всю ночь не сомкнула глаз.
На следующее утро лучи солнца ярко озарили комнату. Днём и правда на душе спокойнее — тётушке Лю изрядно полегчало, она оделась и встала с постели.
В клумбе было пусто, одна рыхлая мягкая земля, не то что цветов — даже травинки не видать.
Приготовив завтрак, тётушка Лю отнесла его Дуаньму Цуй. Та уже встала и как раз закалывала волосы шпилькой. Девушка поприветствовала её ясной улыбкой.
Тётушка Лю улыбнулась в ответ, про себя усомнившись: неужто прошлой ночью то не барышня Дуаньму была?
Барышня Дуаньму перед нею не только не страшила её, но даже вызывала у неё некоторую симпатию. Но той, что видела прошлой ночью, она и правда побаивалась.
— Тётушка Лю, больше не нужно оставаться со мной на ночь.
Прежде это Чжань Чжао попросил её ночевать с Дуаньму Цуй. Он, само собой, всё продумал: всё-таки девушке одной может быть страшно, и лучше всего, если тётушка Лю составит ей компанию.
Обращаясь с просьбой, он и думать не думал, что Дуаньму Цуй всё будет нипочём, зато тётушка Лю перепугается едва не до полусмерти.
— С тех пор я не оставалась на ночь. — Женщина вздохнула и подняла взгляд на клонящееся к западу солнце. — Через большой час мне надо возвращаться домой.
Гунсунь Цэ рассеянно хмыкнул, а затем, помедлив, спросил:
— Вы об этом кому-то рассказывали?
— Нет-нет, — поспешно замотала головой тётушка Лю. — Прислуге следует держать рот на замке, я никому и словом не обмолвилась. Но барышня говорила, что в управе Кайфэна не чужие, вот я вам и рассказала.
— Как в последнее время поживает барышня Дуаньму? Я несколько раз посылал Чжан Луна и Чжао Ху, но они с ней так и не встретились.
— И правда, барышня редко дома засиживается. — Тётушка Лю нахмурилась. — На следующий день, как его превосходительство Чжань уехал, она не в духе была, даже за порог не ступала, а потом принялась по-прежнему бегать из дома, несколько раз возвращалась уже за полночь. Я хотела дождаться её, чтоб открыть ворота, да только сон сморил, стука не услышала, а на другой день глядь — она уже в комнате, ума не приложу, как вошла-то.
— Барышня Дуаньму — из цзянху, естественно, она ведёт себя не как обычная юная госпожа, что всю жизнь провела в стенах терема.
— Из цзянху… — Изумлению тётушки Лю не было предела, и в то же время она начала понимать. — Тогда дивиться нечему, я слышала, что люди из цзянху умеют взлетать на крыши и ходить по стенам.
Пока они беседовали, небо темнело на глазах. Тётушка Лю прибралась и удалилась. В последние дни она хлопотала над подготовкой к свадьбе своей племянницы Цайсю, и забот хватало с лихвой.
Как только женщина ушла, напускная беззаботность сползла с лица Гунсунь Цэ. Страдальчески нахмурившись, он беспокойно ходил взад-вперёд, время от времени прижимая к груди письмо за пазухой.
Всякий раз, как он касался конверта, жестковатая бумага сминалась и расправлялась с громким шуршанием, отчего тревога на сердце только росла.
Письмо было от Яо Чжичжэна, отца Яо-мэйжэнь.
Уместнее даже сказать, не письмо, а жалоба.
И предъявлял он в ней, что Чжань Чжао из управы Кайфэна, высочайшей милостью гвардеец четвёртого ранга, утратил добродетель и под воздействием вина совершил злодеяние — обесчестил Яо Маньцин, младшую сестру Яо-мэйжэнь, вторую барышню семьи Яо.
Когда уже совсем стемнело, Дуаньму Цуй наконец вернулась.
Увидев Гунсунь Цэ, она пришла в прекрасное расположение духа и радостно улыбнулась.
— Господин Гунсунь, а я только из управы.
Поразмыслив, Гунсунь Цэ тут же сообразил.
— Ты ходила проведать барышню Хунлуань?
Она кивнула, на лице её не отразилось ни горечи, ни облегчения.
— Хунлуань уже… я забрала её домой.
С этими словами она протянула руку — на белоснежной ладони лежало блестящее, точно покрытое чёрным лаком, семечко хлопкового дерева.
Гунсунь Цэ посмотрел на семечко, перевёл взгляд на клумбу, и на него вдруг снизошло озарение.
— Тётушка Лю вам рассказала? — Дуаньму Цуй поняла с полуслова. — Не только.
— Не только? — Во взгляде учёного мелькнуло недоумение.
Дуаньму Цуй слегка нахмурилась, словно размышляя, как бы понятнее объяснить.
— Как-то раз я вышла развеяться, — помолчав, заговорила она, — и несколько задержалась, так что возвращалась уже очень поздно, и когда проходила один переулок…
Не сумев найти подходящих слов, чтобы описать увиденное, она ещё сильнее сдвинула брови.
— Господин Гунсунь, хоть я и утратила волшебную силу в Подземном мире, но, похоже, не полностью. Моё восприятие некоторых вещей значительно острее, чем у обычного человека…
— Неужели в том переулке ты встретила призрака?
К сегодняшнему дню Гунсунь Цэ наконец стал говорить о нечистой силе, демонах и горных духах без дрожи и страха, с тем же спокойствием, с каким брался за писчую кисть.
— Не призрака, а рассеянные три души-хунь и шесть душ-по. Иначе говоря, даже если это и был призрак, кто-то нарочно разбил его души, развеял во все стороны, так что им не соединиться, не перейти в следующее воплощение и, разумеется, никому не навредить.
— Я не собираюсь соваться не в своё дело и выяснять их прошлое, просто хочу сделать доброе дело — отыскать все части души, восстановить с помощью семян, дать им спокойно набраться сил, впитать энергию солнца и луны. А когда они восстановятся, отправить их в столицу загробного мира Фэнду, чтобы они смогли вновь переродиться и воплотиться человеком.
— Значит, все цветы… — Гунсунь Цэ стало немного не по себе.
Дуаньму Цуй чуть заметно кивнула.
Они дружно посмотрели на клумбу.
Там уже началось шевеление — все семена с наступлением темноты взошли, побеги вытянулись из почвы и мгновенно разрослись.
Описание тётушки Лю оказалось не вполне точным — на крошечном клочке земли распустились не только цветы. Он увидел всевозможные дикие травы, вьющиеся лозы и даже золотисто-жёлтый колосок риса с повисшим бесплодным соцветием.
Жизнь растений зарождается из самых обычных семян, а последующее множество различий — увянут они или расцветут, вознесут их во дворец или растопчут ногами — никому не дано предвидеть заранее.
Протянув руку, Дуаньму Цуй осторожно поддержала едва не переломившийся пион и вздохнула.
— Этот слишком повреждён, может и не выжить.
— Барышня Дуаньму, с гвардейцем Чжанем случилось несчастье.
— А? — Дуаньму Цуй отдёрнула руку, которой придерживала цветок, и тот, потеряв опору, закачался, ещё больше приблизившись к гибели. — Что значит, случилось несчастье?
В темноте худое лицо Гунсунь Цэ выглядело на редкость мрачным и серьёзным.
— Что значит, случилось несчастье? — повторила Дуаньму Цуй.
— Барышня Дуаньму, дело серьёзное, ты уж не гневайся, выслушай меня.
— Чжань Чжао погиб? — Голос её задрожал.
— Гунсунь Цэ! — взвилась Дуаньму Цуй. — Не выношу, когда ты, старикашка, так говоришь! Я спросила, погиб ли Чжань Чжао, погиб — одно слово, не погиб — два слова, к чему ты тянешь?
По моему скромному мнению, такой недостаток у Гунсунь Цэ и правда имелся. Господин Гунсунь, возможно, привык доставлять вести семьям убитых и предпочитал во всём деликатный подход. Вот только Дуаньму Цуй, будучи воинского происхождения, ценила, когда сразу переходят к делу и говорят без прикрас. Будь то хорошая новость или плохая — ей требовалось знать сразу, немедленно, точно, чтобы моментально разработать ответный план действий. Вот представьте, кто-то обеспокоенно спрашивает, захвачен ли город, и вы просто отвечаете: «город взят головным отрядом» — вот и всё, коротко и ясно, ничего лишнего.
Однако новоявленный военный наставник Гунсунь сначала принял скорбный вид, а потом промолвил: «Генерал, дело серьёзное, не гневайтесь, выслушайте меня…»
И вы ещё рассчитывали, что она не придёт в ярость? Сотню палок ему немедленно!
К счастью, Гунсунь Цэ быстро уяснил, как следует вести себя с ней.
— Пока что можно и так сказать.
Дуаньму Цуй выдохнула, ноги её подкосились, и она осела возле клумбы. Прежний запал будто был взят на время и сразу же отнят заимодавцами вместе с процентами подчистую, так что теперь не осталось сил даже повысить голос.
— Лишь бы жив и здоров, всё остальное разрешимо, — прошептала она. — Говорите, господин Гунсунь.
Гунсунь Цэ из «старикашки» снова превратился в «господина».
Вздохнув, учёный по порядку изложил случившееся в уезде Лунсянь. Дуаньму Цуй слушала молча, как будто ещё не пришла в себя после только что пережитого испуга. Поначалу Гунсунь Цэ беспокоился, что она не сможет принять такую новость, но, судя по всему, Дуаньму Цуй со многим способна справиться, если сам Чжань Чжао жив и здоров.
Лишь когда он закончил говорить, она начала задавать вопросы — на сей раз оказалась хорошей слушательницей.
— Не знаю, сколько Чжань Чжао способен выпить, не захмелев, но он всегда очень сдержан и осмотрителен, не стал бы напиваться в дым, и даже пьяным не совершил бы подобного.
— Мы с его превосходительством так же сказали.
— Кто-то подстроил ему ловушку? Нарочно оклеветал его?
Горько усмехнувшись, учёный медленно покачал головой.
— Барышня Дуаньму, нам с его превосходительством пришла в голову та же мысль, что и тебе. Мы не поверили, что гвардеец Чжань способен на такое, и хотели через несколько дней начать расследование, но дело уже не терпит отлагательств.
— Гвардеец Чжань отказался выполнить требование семьи Яо, поэтому Яо Чжичжэн в гневе отправил письмо в Кайфэн. Можно сказать, он позволил его превосходительству Бао сохранить лицо и пока не стал обнародовать случившееся, согласился, чтобы в управе Кайфэна решили дело полюбовно. Если же гвардеец Чжань всё равно не согласится, то он подаст жалобу на высочайшее имя. И тогда не только доброе имя гвардейца Чжаня будет уничтожено, боюсь, и жизнь его окажется в опасности.
— Послать сватов и взять в жёны Яо Маньцин.
— Барышня Дуаньму, откровенно говоря, — со вздохом прошептал Гунсунь Цэ, — их требование нельзя назвать необоснованным.
— Потом позвали повивальную бабку осмотреть тело барышни Яо, и она действительно уже не безупречная яшма, вдобавок, на её одежде были красные пятна… Гвардейца Чжаня вряд ли можно оправдать.
— Может, это был кто-то другой.
Гунсунь Цэ горестно улыбнулся.
— Слуги семейства Яо услышали, что барышня зовёт на помощь, и ворвались в комнату, можно сказать… поймали на месте преступления.
Сколько ни отпирайся, вокруг полно свидетелей, и доказательства неопровержимы.
Дуаньму Цуй вдруг расплакалась.
— Для Чжань Чжао такая мука хуже смерти.
Сейчас она не могла думать ни о чём другом, лишь всем сердцем и всеми помыслами жалела Чжань Чжао. Казалось, за обе её жизни — и нынешнюю, и прошлую — никакие разлуки и потери не причиняли ей такой боли. До чего, должно быть, Чжань Чжао терзается виной, с его-то характером! К тому же, на глазах у всех на него налетели толпой и утащили с оружием, как могли эти деревенские грубияны так унизить его? Разве сможет жить с таким позором великий Храбрец с Юга, гвардеец четвёртого ранга?
Пошатываясь, она поднялась на ноги. Слёзы лились ручьём, но глаза сверкали убийственной яростью.
Гунсунь Цэ преградил ей дорогу, чувствуя беспомощность и жалость.
— Барышня Дуаньму, поставьте себя на место семейства Яо, они ведь ни в чём не повинны. Тем более, барышня Яо — после случившегося она повесилась на балке и уже была бы мертва, если бы её вовремя не обнаружила кормилица.
Дуаньму Цуй не слушала его — при одной мысли, каково сейчас Чжань Чжао, у неё мучительно сжималось сердце.
Учёный прикрыл глаза, изо всех сил стараясь сдержать подступающие к глазам слёзы. Помолчав, он заставил себя говорить ровным голосом.
— Барышня Дуаньму, сейчас самое важное — не разозлить семейство Яо. Гвардеец Чжань — человек очень ответственный, пусть даже того не желает, из чувства долга он всё равно женился бы на Яо Маньцин. Однако на сей раз дело приняло неожиданный поворот, и тому может быть лишь две причины. Первая: он сам заподозрил что-то неладное и не желает стать игрушкой в чужих руках. Вторая же…
Дуаньму Цуй долго ждала продолжения и, не дождавшись, подняла голову.
Гунсунь Цэ с горечью усмехнулся.
— Разве ты сама ещё не поняла? Это ведь известно и гвардейцу Чжаню, и тебе, и даже мне, постороннему человеку. Только ты притворяешься, будто не понимаешь, а он из опасения поставить тебя в затруднительное положение ничего не говорит. Все надеялись, что однажды дорога на вершине неожиданно повернёт(1) и приведёт к великому счастью. Кто же знал, что прежде чем этот день наступит, вдруг случится непредвиденная беда. Коли всё произошло так неожиданно, то и мне, постороннему, ничто не мешает бесстыже вмешаться и сделать тайное явным. Барышня Дуаньму, ты ведь знаешь, какие чувства испытывает к тебе гвардеец Чжань?
— Вот только положение у тебя особое, не знаешь, что ждёт завтра, и вместе с ним сможешь провести слишком мало времени, а уж о вечной любви и говорить не приходится. Барышня Дуаньму, раз ты не можешь выйти за него замуж, какая разница, на ком женится гвардеец Чжань? Понимаешь, к чему я?
— Не понимаю, — опустив ресницы, упёрлась Дуаньму Цуй.
— Не нужно дуться на меня, мы оба желаем гвардейцу Чжаню добра. Если он и правда из-за этого лишится доброго имени, можно сказать, его жизнь будет разрушена.
Дуаньму Цуй холодно усмехнулась.
— Вы хотите, чтобы я уговорила Чжань Чжао жениться на этой барышне Яо. Почему я должна заставлять его делать то, чего он не желает? Я…
«На ноге Чжань Чжао до сих пор не повязана красная нить, может, Небеса и вовсе обрекли его на одиночество…»
Вот что сказал ей тогда Юэлао-третий.
Иными словами, даже если Чжань Чжао согласится на эту свадьбу, возникнут неожиданные препятствия, которые не позволят этому случиться.
Какими бы ни оказались эти сложности, главное, что они помогут Чжань Чжао.
При виде того, как она вдруг умолкла и переменилась в лице, Гунсунь Цэ про себя встревожился: что ещё взбрело в голову этой барышне? И тут она наконец заговорила.
— Ладно, господин Гунсунь, обещаю, что помогу убедить Чжань Чжао жениться на этой барышне Яо. Когда вы уезжаете? Я соберу вещи и поеду с вами.
Учёный не понял, почему она так быстро передумала, но раз уж согласилась, ответил как полагается.
Проводив Гунсунь Цэ, Дуаньму Цуй без малейших следов усталости в оцепенении села возле клумбы. Все её мысли вертелись вокруг Чжань Чжао.
Прежде ей всегда казалось, что быть бессмертной скучно, а теперь, если подумать — не так уж плохо. По крайней мере, будь волшебная сила всё ещё при ней, могла бы сейчас воспользоваться подземным путём и оказаться рядом с Чжань Чжао. И если бы он не захотел разговаривать, она не стала бы ему докучать, а просто посидела с ним.
Чувства и мысли нахлынули как прилив, и она принялась стучать подбородком по коленям.
Неожиданно вспомнилось, как в ночь перед походом в Подземный мир она так же сидела, обняв колени, и стучала по ним подбородком. Чжань Чжао тогда долго наблюдал за ней, а потом вдруг накрыл её колени рукой, и она по невнимательности ударила его по тыльной стороне ладони.
Губы Дуаньму Цуй изогнулись в нежной улыбке: Чжань Чжао и правда относился к ней очень хорошо, очень-очень-очень хорошо.
Её взгляд упал на готовый переломиться пион.
Возможно, из-за дум о Чжань Чжао в её сердце всё-таки зародилась жалость к изначально отвергнутому цветку.
Она несколько раз провела рукой по своему пробору, вытащила два волоска, слегка сжала в ладони и молча прочла заклинание. Затем разжала ладонь и обмотала этими волосками надломленный стебель.
Как ни странно, пион, изначально пожухлый и поникший, будто вот-вот умрёт, после перевязки медленно выпрямился. Через некоторое время над чашечкой наполовину увядшего цветка замерцало тусклое зелёное свечение, в котором проступило женское лицо, мертвенно-бледное и измученное, но не утратившее красоты.
Исполненная признательности, женщина слегка склонила голову, выражая почтение Дуаньму Цуй.
— Ничтожная Яо Маньби благодарит барышню.
Дуаньму Цуй улыбнулась в ответ.
— Не за что, это не составило мне труда.
(1) Из эссе Оуян Сю: «Дорога на вершине неожиданно повернёт, и впереди предстанет беседка над горным источником, с высоко воздетыми углами крыш, подобными широко простёртым птичьим крыльям — Павильон Старого бражника».