Глава 22. Душа, вернись, вернись, душа! Часть 2
На полпути к ним подбежала Ами, до которой тоже дошли новости. При виде госпожи слёзы так и брызнули у неё из глаз. Дуаньму Цуй взяла её за руку и потянулась к её лицу, чтобы щёлкнуть по носу.
— Ну что ты без конца ревёшь, несносная девчонка. Плакать — плачь, но если я и правда умру, не вздумай убиваться следом.
У неё по-прежнему лежало камнем на сердце, что Ами тогда разбила голову о её гроб. Она бесконечно долго держала в себе слова «если я и правда умру, не вздумай убиваться следом», которые некому было сказать, и теперь наконец всё же произнесла, даже прекрасно понимая, что перед ней лишь иллюзия.
Ами увернулась от неё и улыбнулась сквозь слёзы.
— Вот ещё, больно надо умирать из-за вас.
Пусть человек не настоящий, чувства — подлинные. К горлу Дуаньму Цуй подступил ком, на ум не приходило ответа. Взгляд Ами скользнул по лицу Чжань Чжао и вернулся к госпоже.
— Барышня, я помогу вам дойти до шатра, чтобы переодеться.
С момента, как Дуаньму Цуй очнулась, всё время что-то мешало, и до сих пор они с Чжань Чжао обменялись лишь несколькими фразами. Теперь её мысли занимало только одно: найти спокойное место, чтобы немедленно обсудить дела насущные.
— Чжань Чжао меня проводит, — торопливо возразила она. — Ами, сходи к поварам, распорядись, чтобы приготовили мои любимые блюда.
Ничего не подозревая, девушка поспешила выполнить поручение. Дуаньму Цуй выразительно покосилась на Чжань Чжао, и, избавившись от посторонних, они вошли в главный шатёр.
Оказавшись в долгожданной тишине, они некоторое время смотрели друг на друга, не находя слов, и наконец рассмеялись.
Убранство шатра вернули в прежнее состояние — словно века миновали с прошлой ночи, когда генерал Дуаньму умерла от яда. Глаза Чжань Чжао вдруг обожгло слезами, и далеко не сразу ему удалось совладать с собой.
— Дуаньму, я уже давно в Бездне, — прошептал он, — не знаю, как дела обстоят в Подземном мире и ждут ли нас ещё лучи рассвета. В любом случае, лучше здесь не задерживаться.
Дуаньму Цуй задумчиво опустила голову.
— Не переживай, в Бездне дни тянутся гораздо медленнее, чем в мире смертных.
— Вэньгу Вэйюй тоже говорил, что время в Бездне течёт значительно медленнее, чем в Подземном мире, — кивнул Чжань Чжао, — вот только я здесь уже так долго, и меня не отпускает тревога.
Легонько потирая колено, Дуаньму Цуй опустилась на кушетку.
— Об этом не стоит волноваться. Во сне о просяной каше Лу Шэн женился, успел завести детей, прошёл императорский экзамен и получил степень цзиньши(1), стал чиновником, дослужился до цзедуши(2), больше десяти лет был в должности чэнсяна и скончался в восемьдесят, но когда проснулся, просо на хозяйской кухне ещё даже не успело свариться. А Бездна посильнее сна о просяной каше, ты пробыл здесь лишь несколько дней, и за это время в мире смертных, пожалуй, прошло всего мгновение.
Помолчав, Чжань Чжао поколебался в нерешительности, но всё же высказался.
— Дуаньму, почему мне кажется, что тебе не хочется уходить?
Она замерла, прикусила губу и прошептала:
— Я просто хотела сказать, что нет нужды в спешке.
Чжань Чжао изначально задал вопрос, только чтобы узнать её мнение, и не ожидал, что она откровенно признается. На миг он растерялся, а затем его вдруг снова охватила тревога.
Не то чтобы он не понимал смысл сна о просяной каше, но легко судить со стороны, а на своём опыте сохранять спокойствие отнюдь не просто. Они задержались в Бездне так долго — как там управа Кайфэна, его превосходительство Бао и господин Гунсунь, в одиночку противостоящий нечисти? Стоит вспомнить о них, и желание вернуться пронзает подобно стреле, и жаль, что нельзя отрастить крылья, чтобы поскорее улететь отсюда.
Едва слова сорвались с языка, он понял, что слишком резок. От того как Дуаньму Цуй замолчала, опустив голову, сердце болезненно сжалось, захотелось сказать ей что-то ласковое, но ничего не приходило в голову. Поразмыслив, Чжань Чжао тихонько вздохнул и молча вышел из шатра.
На мрачном небе низко висели тёмные кучевые облака, словно предвещая новую песчаную бурю. Чжань Чжао долго стоял в тишине, охваченный необъяснимым одиночеством и опустошением. Через некоторое время за спиной послышались шаги — Дуаньму Цуй, держась за стенку шатра, вышла наружу. Когда он протянул руку, чтобы помочь ей, она слегка отодвинулась, но серьёзно посмотрела на него.
— Чжань Чжао, мы задержимся только на ночь и уйдём завтра утром, хорошо?
От её мольбы у Чжань Чжао сжалось сердце, ещё сильнее навалилась вина за резкие слова. Мучимый угрызениями совести, он не нашёлся с ответом. Дуаньму Цуй неверно истолковала его молчание и поспешила заверить:
— Только на одну ночь, поверь мне, ничего плохого не случится.
Только Чжань Чжао хотел ответить, как пришла Ами во главе процессии слуг, несущих треножники с едой. При посторонних говорить было неудобно, и он просто слегка кивнул. На лице Дуаньму Цуй появилась бледная улыбка, а затем Ами увела её внутрь.
Снаружи остался только Чжань Чжао. Заходить ему показалось неподобающим, так что он вернулся в свой шатёр. Едва откинул полог, как в глаза бросился занавес в углу, и тогда он осознал, что тело Циму Ило так и осталось здесь. Пришлось обратиться к солдатам, чтобы прислали кого-нибудь убрать труп.
Хлопоты опять заняли много времени, исчерпав остатки сил. Душевно измотанный, он вспомнил о разногласиях с Дуаньму Цуй и понадеялся, что она не приняла его слова близко к сердцу. Пребывая в раздрае, он вдруг услышал, как снаружи кто-то жалуется:
— Барышня Ами сказала только, что генералу нужна трость, но не уточнила какая именно, и что нам теперь делать?
С дрогнувшим сердцем Чжань Чжао вышел наружу. Двое солдат, со страдальческими минами стоявших рядом, вздрогнули от неожиданности. Слегка улыбнувшись, он спросил, в чём дело и узнал, что сейчас выходила Ами и торопливо велела им приготовить для Дуаньму Цуй трость. Изначально простая задача, преодолев ухабистый путь в головах вояк, осложнилась лишь потому, что была «требованием генерала». Всё-таки для подчинённых любая мелочь, касающаяся вышестоящих, — серьёзное дело. Командир опишет в двух словах, а подчинённым следует пойти дальше и всесторонне обдумать задачу, ничего не упустить. Трость должна быть золотая, медная или же деревянная? В каком стиле? Следует ли украшать её резьбой? Изобразить пейзажи или птиц? Сделать подлиннее или покороче? Потолще или поизящнее?
Простое поручение повергло их в пучины отчаяния.
— Найдите деревянную палку в чжан длиной, я всё сделаю, — сказал им позабавленный Чжань Чжао.
Солдаты только и мечтали, чтобы кто-нибудь взял ответственность на себя. Они с радостью удалились и вскоре вернулись с лёгкой, но несколько корявой ротанговой палкой. Чжань Чжао отыскал подходящий нож, аккуратно обтесал, прошёлся шлифовальным камнем, оглядел работу — получилась простая трость. Поразмыслив, он улыбнулся, вытащил тайную стрелу и остриём вырезал на рукояти маленькую картинку.
Вскоре всё было готово. Сдув опилки, Чжань Чжао окликнул солдат и вручил им трость. Те остались крайне разочарованы: они-то думали увидеть чудесное сокровище, какого не сыщешь ни на небесах, ни под землёй, а получили дурацкую уродливую палку.
Но раз уж так вышло, делать нечего — пришлось боязливо отнести творение генералу. Когда Ами забрала его, а из шатра не последовало дальнейших распоряжений, они наконец успокоились.
Вообще-то, по мнению Дуаньму Цуй, достаточно было найти простую палку, на которую можно опереться, и незачем беспокоиться о прочей ерунде.
В этот день больше ни о чём не говорили. Ян Цзянь допрашивал шпиона Чжаогэ, а когда вернулся посидеть с Дуаньму Цуй, увидел, что ей неинтересно, и не стал задавать никаких вопросов, решив про себя: пусть отдохнёт пару дней и восстановит силы, можно и потом узнать. Её смерть и возвращение к жизни всё-таки вызывали у него подозрения.
Ночью Чжань Чжао ворочался с боку на бок, мучаясь бессонницей. После полуночи снова поднялся ветер. Чжань Чжао уже начал засыпать под его завывания, как вдруг услышал голос Дуаньму Цуй и резко проснулся. Снова внимательно прислушался, но звуки уже затихли. Тихонько приподняв полог, он выглянул наружу: на площадке в одиночестве стояла Ами и вглядывалась вдаль.
Чжань Чжао удивился про себя, поразмыслив, привёл в порядок одежду и вышел.
Девушка торопливо обернулась, увидела его и, будто о чём-то вспомнив, просияла.
Чжань Чжао догадался, что у неё есть дело.
Ами указала за пределы лагеря.
— Чжань-дагэ, проводи нашу барышню. Она в одиночку поковыляла прогуляться, запретила нам следовать за ней или говорить генералу Ян Цзяню, сказала только, что у неё дела. А когда я стала настаивать, чтобы пойти с ней, ещё и разозлилась, прямо-таки взвилась от ярости. Её и так пытались убить, пусть даже шпионы и попались, а в городе совершают обход дозорные, но вдруг снова что-то произойдёт? Чжань-дагэ, ты не мог бы тайком проследить за ней, чтобы никакой беды не случилось.
— Понял, — быстро ответить Чжань Чжао, изумившись про себя.
Он сделал пару шагов, снова метнулся назад за Цзюйцюэ и Пронзающим сердце лотосом и, ничего больше не сказав Ами, поспешил в указанном направлении.
Вскоре он увидел Дуаньму Цуй. Опираясь на трость, она в одиночестве шла вперёд, временами останавливаясь, и никуда не торопилась. В этот час на главной улице Аньи было пустынно, только холодная луна заливала её бледным светом, даже никого из дозорных не видать. Её плащ взвился на ветру, показалась хрупкая, легко одетая фигурка, отчего Чжань Чжао нестерпимо захотелось завязать ей плащ как положено.
Не обращая ни на что внимания, она долго стояла посреди улицы и смотрела на луну. Затем доковыляла до стены, провела рукой по обшарпанной штукатурке, через некоторое время тихонько вздохнула и прижалась виском к стене, о чём-то задумавшись.
Чжань Чжао растерянно следил за нею. Он вроде бы отчасти догадался, но всё же не мог сказать наверняка.
Вскоре она выпрямилась, поплотнее запахнулась в плащ и направилась к башне городской стены. Караульные узнали её и хотели помочь, но Дуаньму Цуй отмахнулась и прогнала их.
Оставшись в одиночестве на высокой башне, она оперлась на парапет. Порыв ветра взметнул её волосы — словно свежий цветок распустился в темноте ночи.
Некоторое время спустя, похоже, устала стоять, пристроила трость рядом и привалилась к ограждению, сложив на него скрещенные руки и тихонько опершись на запястья изящным подбородком.
За городом, покуда хватало глаз, простиралась безграничная ночь, не было слышно ни души.
Чжань Чжао вдруг расхотелось прятаться, и он вышел из укрытия, намеренно шагая потяжелее.
Не оборачиваясь, Дуаньму Цуй дождалась, пока он приблизится, и шёпотом позвала:
Она всё ещё не смотрела на него.
Он тихо отозвался и подошёл к ней, незаметно встав с наветренной стороны. Под одежду мгновенно проник ледяной ветер.
Она стояла здесь так долго, неужели не замёрзла?
— Это мой дом, — бросив на него быстрый взгляд, прошептала Дуаньму Цуй.
— Твой дом? — не понял Чжань Чжао. — Но мы ведь… в Аньи?
Но ведь её дом должен быть в Сици, а не в Аньи, а если точнее, даже не в Сици, а в землях племени Дуань.
— Ага. — Она как будто не поняла, что подразумевал Чжань Чжао, и неожиданно воодушевилась, запрокинув голову к небу. — Смотри, луна моей родины.
Громадная туманная луна излучала неприступную отчуждённость.
Но она смотрела на неё с восторгом.
— Я столько лет не видела её, правда же, красиво?
— Но на родине ярче сияет луна и прекрасней(3). — Он говорил так тихо, что слов было почти не разобрать. — Красиво.
— Красиво ведь? — Радостно улыбнулась Дуаньму Цуй. — Только у меня на родине немного холодно и пусто, не как в Кайфэне, где столько людей, столько лавок, столько всего яркого и пёстрого. Когда Ван Чжао и Ма Хань приходили в мою тростниковую хижину повидать меня, всегда приносили новые сладости и закуски и говорили мне: «Дуаньму-цзе, это из такой-то лавки, а это — и такого-то терема». И тогда я думала, что у меня дома такого не было. У меня на родине слишком холодно и тихо, людей немного, вещей тоже не хватает, нет столько необычных развлечений. В постоянных военных походах, маршируя с одного места на другое, сложно найти время расслабиться, и я просто поднималась на городские башни, чтобы постоять и посмотреть вдаль. Иногда было так темно, что ничего не удавалось разглядеть. Здесь не так спокойно, как в Инчжоу, и не так оживлённо, как в Кайфэне, — вздохнула она, голос звучал всё тише. — Но это мой дом, Чжань Чжао. Я прекрасно понимаю, что всё в Бездне — поддельное, но выглядит таким настоящим! Когда я проснулась и увидела шатёр, в котором тогда жила, треножники, которые тогда использовались для еды, бобовую похлёбку, которую часто ела, одежду, которую носила, одно, другое, третье, всего и не перечислишь… мне показалось, будто я вернулась домой. В то время, — пробормотала она, — всё было так: такая же луна, такая же ночь, даже ветер завывал так же, напоминая чей-то плач. Говорят: в юности покидаешь дом, в старости возвращаешься. Ужасно завидую таким людям — им есть, куда вернуться, даже если остались одни развалины и двор зарос сорняками — всё равно это их дом, каждый кирпич, каждая черепица, знакомые с детства. А они ещё и недовольны, ещё и бьют себя в грудь и рыдают, жалуясь, что ковш повернулся, звёзды сместились, и мир уже не тот, что прежде. Но откуда им знать, каково это, когда от прежнего мира ничего не осталось? Я ни слезинки не пролила, даже когда выкопала яму три чи глубиной и не увидела ни одной черепицы моего дома, а они рыдают так, будто душа от горя разрывается.
Слово за слово, она снова обиделась на несправедливость. Чжань Чжао улыбнулся, только ко глазам подступили слёзы.
— Днём я не то чтобы была против уйти, просто когда вдруг вернулась сюда, мне захотелось посмотреть, пусть даже на иллюзию. Столько лет прошло, многого я уже и не помню. Ужасно, если человек забыл даже как выглядела его родина.
Она умолкла, почти с жадностью вглядываясь в ночную тьму. Чжань Чжао не мог сказать, чем эта ночь отличалась от ночей в Кайфэне, но понимал, что для Дуаньму Цуй различия очевидны. Как люди царства Цинь дорожили бы циньскими кирпичами, а жители царства Хань узнали бы ханьскую черепицу, так и она знала, чем ночь на её родине отличается от любой другой.
Это место не было его родиной, ветер и облака, травы и деревья не имели к нему отношения, поэтому и жаждал стрелой вернуться домой, а здешние пейзажи выкинуть из памяти, как изношенные сандалии.
Но для неё всё было иначе: каждая травинка, каждое деревце, каждый листок и трещинка на коре клеймом горели в её душе, ей было тяжело с ними расстаться, но приходилось, и поэтому она попросила лишь немного времени: «Задержимся только на ночь и уйдём завтра утром, хорошо?»
Реальность или иллюзия — это её родина, какое он имеет право решать, уходить ей или остаться?
Чжань Чжао закрыл глаза, пряча подступившие слёзы.
— Дуаньму, я виноват перед тобой.
— Угу, — быстро ответила она, совершенно не церемонясь, да ещё и закатила глаза. — Ты всегда меня обижаешь.
Как уже упоминалось ранее, Дуаньму Цуй всегда была мастером разрушить атмосферу. Допустим, если миг назад от всего веяло печалью: неясные птичьи трели, цветы в дымке, туманная осенняя луна — стоило ей ввернуть словечко, как перед картина тут же менялась, и вот уже селяне пасут коров, вспахивают поля, таскают воду, заготавливают хворост и занимаются прочими радостными трудами. Так и теперь: ну что же ты, барышня, разве не лучше было промолчать и заставить Чжань Чжао подольше помучиться угрызениями совести и потосковать? Быть может, он потом ещё больше лелеял бы тебя.
Возвела на него такое основательное обвинение, да ещё и припечатала «всегда»!
Чжань Чжао задохнулся от возмущения: да почему «всегда»-то? Всего лишь слегка потерял терпение, слова дурного ей не сказал, а она уже навесила на него ярлык. Учитель Кун точно подметил: «С женщинами и низкими людьми трудно справиться» — да только не завершил мысль. Следовало бы добавить, что с женщинами справиться труднее всего…
Уж лучше не обращать на неё внимания.
Она же вдруг о чём-то вспомнила и повернула к нему голову.
— Чжань Чжао, сегодня брат заходил ко мне поговорить. За время пребывания в Бездне ты ведь встречался с генералом Дуаньму?
Сердце его пропустило удар, губы мгновенно пересохли, и он не сразу откликнулся.
— Она не создавала тебе трудностей?
— Она была добра, — покачав головой, прошептал Чжань Чжао.
Они умолкли, Дуаньму Цуй снова устремила взгляд в тёмные сумерки ночи. Чжань Чжао ощутил на душе лёгкую подавленность, вдруг обнаружив, что и сам привязался к людям в Бездне.
Пусть они — лишь порождения обмана, иллюзии, но у них есть плоть и кровь, они по-настоящему плакали и смеялись, по-настоящему горевали и радовались, и любили… тоже по-настоящему.
Разве они не лучше тех, кто лишь занимает бренное тело, но бессердечен и безразличен к жизни?
— Чжань Чжао, давай я покажу тебе окрестности?
Отбросив спутанные мысли, он улыбнулся.
Вообще-то Аньи — крошечный малонаселённый городок, и домов в нём немного. Он уже видел почти всё, что стоило внимания, и вряд ли заметил бы что-то новое, но понимал желание Дуаньму Цуй. Она вела себя как любая хозяйка, которая бережёт старую метлу, поскольку она своя, для неё каждая мелочь значительно отличалась от других. С мыслью похвастаться и вспомнить о прошлом, она хотела показать гостю издалека всё вокруг. Пусть и захолустье, всё же оно было её домом, ни Инчжоу, ни Кайфэн не заменили его и никогда не заменят.
Чжань Чжао протянул руку, чтобы поддержать её.
Она увернулась и, подобрав трость, зыркнула на него.
— Только теперь добреньким прикидываешься, что-то ты не спешил меня поддержать, когда я спотыкалась каждые три шага.
— Кто сказал, что я не поддерживал тебя? — Чжань Чжао с улыбкой указал взглядом на трость.
Он через рукав поймал её за запястье и сдвинул её руку чуть ниже.
Сначала она была озадачена, но когда подушечки пальцев ощутили тонкие углубления в древесине, до неё тут же дошло.
Дуаньму Цуй поднесла трость к лицу, чтобы рассмотреть получше, и в неверном свете башенных фонарей разглядела маленькую улыбающуюся рожицу в знакомой чиновничьей шапке с двумя свисающими лентами — образ был схвачен всего несколькими штрихами.
Она и хотела притвориться безразличной, но и губы, и глаза её улыбались.
Поразглядывав картинку, она снова посмотрела на Чжань Чжао, опустила взгляд на картинку и опять посмотрела на Чжань Чжао.
От такого внимания ему стало не по себе, лицо слегка обожгло румянцем, и он незаметно повернулся к ней профилем, избегая взгляда.
— Совсем не похоже, — лицемерно объявила она и тут же надула губы. — Неудивительно, что я шла так неустойчиво и постоянно спотыкалась, всё потому что это ты сделал трость.
Эй-эй-эй, Небеса слышали, что споткнуться ей пожелал Ян Цзянь, при чём тут Чжань Чжао…
— Тогда возвращай, — бросил он и протянул руку, будто бы собираясь отнять у неё трость.
Разве могла Дуаньму Цуй уступить? Со смешком она увернулась, но вдруг потеряла равновесие, покачнулась и, прежде чем Чжань Чжао успел поймать её, упала ему в объятия.
Он невольно хотел было помочь ей выпрямиться, но она спрятала лицо у него на груди и легонько обняла за талию.
Чжань Чжао окаменел и только через мгновение опомнился. На душе разлилось тепло, как если бы после выпитого вина лёгкий хмель, постепенно растворяясь, не улетучился, а стал только сильнее. Он обнял её покрепче, и даже сквозь лёгкий и тёплый меховой плащ почувствовал, какая тонкая у неё талия, такая восхитительно мягкая.
Спустя долгое время он наконец тихо вздохнул.
— Почему это? — не согласилась Дуаньму Цуй, подняв к нему голову.
Она резко умолкла, так и не договорив, выражение лица изменилось несколько раз, взгляд устремился за спину Чжань Чжао.
Он не обернулся, но в её глазах увидел отражение стремительно загорающихся огней.
В армии Сици использовали световые сигналы для передачи военных сообщений.
— Завтра… взятие города… — расшифровала она и пробормотала себе под нос: — Какого города? Чунчэна? А поведёт войска…
Не в силах вынести этого, Чжань Чжао помог ей встать прямо и, поколебавшись, прошептал:
— В лагере Сици я слышал, что через три дня генерал Гу Чан поведёт войска в атаку на Чунчэн. Только, уж не знаю почему, её начали раньше, возможно…
Возможно, из-за трагической гибели генерала Дуаньму, желая поскорее отомстить, он решил штурмовать город раньше времени.
— Хочешь пойти туда, повидаться с ним?
Ему совсем не по душе было произносить эти слова — он не вполне понимал, какие отношения связывали Дуаньму Цуй с Гу Чаном, но раз упоминалась «свадьба», думается, особенные. В Бездне Дуаньму Цуй волновала каждая травинка, что уж говорить о Гу Чане?
Даже зная, что он не настоящий, повидаться всё равно можно.
Помолчав, Дуаньму Цуй подняла голову к Чжань Чжао. В её глазах как будто в одно мгновение разлились бесконечное уныние и опустошённость.
— Прямо на запад. В Бездне восток, юг и север не имеют границ, путь к спасению — на западе. Мы пойдём прямо и вскоре выберемся отсюда.
— Не хочешь ещё побродить по окрестностям, осмотреться?
— Нет, — покачала она головой. — Всё равно это лишь иллюзия, давно ничего не осталось, посмотрела немного — и хватит. Что толку задерживаться здесь? Гу Чан… погиб под Чунчэном, зачем снова смотреть, как он умирает. Всё это дела давным-давно минувших лет… Достаточно того, что я помню.
Она вдруг решилась, зато теперь Чжань Чжао немного засомневался.
Попасть-то сюда легко, трудно — уйти.
Ян Цзянь до сих пор в шатре, неизвестно, добился ли успехов в допросе шпиона Чжаогэ, возможно, всё ещё думает снова зайти повидать Дуаньму, узнать о её здоровье. Ами с нетерпением ожидает в лагере, но генерал не возвращается и Чжань-дагэ тоже. У Гу Чана бьют в барабаны и гонги, готовясь идти в бой. Так и не виденный им Цзян Цзыя не смыкает глаз, строя планы по захвату власти и штурму Чжаогэ. Простые жители Аньи, перепуганные беспрерывными войнами и бедствиями, не знают, что принесёт завтрашний день…
Бездна столь велика, столь правдоподобна, вся пронизана сложными и запутанными отношениями тысяч и тысяч людей, у каждого свои горестями и радости, мысли и чаяния… Кто посмеет утверждать, что этот огромный мир — не настоящий, кто осмелится называть его иллюзией?
Ему вспомнилась генерал Дуаньму.
Перед смертью она сказала ему «говорить открыто», но яд помешал им закончить беседу, и впоследствии он не раз думал, что же она хотела сказать?
Должно быть, она собиралась сказать, что совсем не хочет уходить. Даже познавшая суть вещей бессмертная Дуаньму Цуй всё ещё переживала за Сици, что уж говорить о генерале Дуаньму, Сици никогда не покидавшей?
Дуаньму Цуй пережила эти страдания как раз потому, что монстр Бездны нащупал узел на её сердце. Он был куда сложнее, чем только печаль по Гу Чану — тоска по родине, горечь разлуки, привязанность, любовь, долг и ответственность. Всё это превратилось в увиденный им образ генерала Дуаньму. Генерал Дуаньму никогда не смогла бы покинуть Бездну — она родилась в Бездне и умерла в Бездне, как две тысячи лет назад генерал Дуаньму родилась в Сици и умерла под Муе, и её бесплотная душа трижды облетела родину.
Поэтому покинуть Бездну могла лишь бессмертная Дуаньму.
Чжань Чжао прикрыл глаза, задумавшись о своих необъяснимых чувствах к генералу Дуаньму. Возможно, он мог делится с ней чаяниями, беседовать с ней ночью за чаркой вина, но никогда бы так и не приблизился к ней. Она стояла во мгле рассветной дымки двухтысячелетней давности и весело улыбалась ему, за её спиной реяли знамёна Сици, вокруг вздымалась пыль конницы, гремели воинственные крики, гонги и барабаны оглушали небо. Она родилась здесь и выросла, никогда не покидала этих мест, а потом здесь же и погибла.
Генерал и бессмертная — один человек или всё же двое? Этого Чжань Чжао уже не чаял постичь. Точно также сначала видишь гору как гору, а реку как реку, потом и гора кажутся не горой, и река — не рекой, но в итоге возвращаешься к тому, что гора — всё таки гора, а река — всё ещё река.
Вот только развязался ли узел на сердце Дуаньму Цуй?
Не глядя на него, она оперлась на парапет и подняла голову к огромной луне. Бледный свет касался светлой и гладкой кожи её лица. Вообще-то, с древности и поныне луна всё та же, безмолвная и неизменная, гляди на неё, не гляди — она всегда на месте.
— Пойдём, Чжань Чжао, — наконец позвала она.
Не двинувшись с места, он тоже поднял голову к висящему в небе диску. Эта луна некогда озаряла генерала Дуаньму, и его, и ещё бесчисленных людей — с которыми ему посчастливилось встретиться и которых он никогда не видел. Луна одна, людей же — великое множество, он запомнит её, а она вряд ли узнает его.
— Эй! — уставилась на него Дуаньму Цуй. — Это луна твоей родины, что ли? Всё ещё смотришь!
По губам Чжань Чжао скользнула улыбка, и он медленно повернулся к ней.
— Идём, — коротко велела Дуаньму Цуй, постучав тростью по земле.
Она не стала дожидаться его, одной рукой держась за стену, другой опираясь на трость, направилась к лестнице, но уже через пару ступеней ей надоело так идти, и она поскакала вниз на одной ноге.
Неудивительно, что она столь переменчива в настроениях.
Чжань Чжао вдруг стало легко на душе.
Так ли важно, развязался ли узел на сердце Дуаньму Цуй? Ведь он знал, что девушка перед ним смотрела на мир ясным взглядом и обладала кристально-светлым духом. Она понимала, что значит, когда миновали годы и всё изменилось, понимала, когда следует отпустить и отступить. Некоторые узлы на сердце затягиваются намертво, и если их долго не распутывать, обвиваются коконом, но иные могут стать завязью и распуститься цветами.
Зачем их распутывать, зачем непременно забывать?
В пару шагов Чжань Чжао догнал её и поспешил поддержать.
Караульные на городских стенах не посмели задавать вопросов и, стоило главнокомандующей приблизиться, поспешили их пропустить. Как только они вышли из Аньи, их встретили бескрайняя ночь и завывания ветра. Сначала Дуаньму Цуй то прыгала на одной ноге, то просто шла, потом утомилась, и Чжань Чжао медленно повёл её, поддерживая под руку, а когда она больше не могла идти, понёс на спине.
Она обвила руками его шею и временами шептала ему на ухо, потом вдруг устала и выдохнула:
Не расслышав его ответ, она смежила веки.
Казалось, проспала она совсем недолго, как Чжань Чжао окликнул её:
— Что? — Стоило открыть глаза, как в них ударили мириады золотых лучей. Едва не ослепнув, Дуаньму Цуй зажмурилась, и он ладонью заслонил её от света.
Дождавшись, пока зрение привыкнет, она отвела руку Чжань Чжао. Там, откуда они ушли, из-за горизонта постепенно поднималось огромное красное солнце.
Его диск, ошеломляющий своей величиной, занимал почти половину неба, полыхая алым и золотым. Зрелище должно было быть блистательным, но на самом востоке разливалось тёмное пятно — словно кто-то в гневе опрокинул тушечницу. Оно увеличивалось, стремительно расползаясь.
Весь широкий мир, шумный и оживлённый, с городскими башнями и военными лагерями, горами и реками, изумрудными водами и старыми деревьями, постепенно разрушался следом за вспышкой золотого сияния. Небеса осели, обвалилась земля, всюду поднялись дым и пыль, и наконец всё обратилось пеплом.
Разрушение мира оказалось пугающим, но в то же время величественным зрелищем. В сравнении с увиденным, что вздымающиеся в небеса камни и бьющиеся о берег валы, что закаты над Великой рекой и одинокие кострища в Великой пустыне казались детским лепетом.
Поскольку и трость была изготовлена в Бездне, её постигла та же участь, и улыбающаяся рожица Чжань Чжао мгновенно рассыпалась золой.
Существование Бездны зиждилось на том, что Дуаньму Цуй не могла отпустить прошлое. Если ты решила оставить думы о нём позади, то и мне нет смысла больше задерживаться — однако было в этом некоторое высокомерие: «Раз у тебя нет сердца, то я ухожу!»
Бывало, ради одного человека разрушали города, а теперь из-за Дуаньму Цуй уничтожили целый мир.
Чжань Чжао ещё не пришёл в себя от потрясения, как всё вокруг уже обратилось пылью. Свистел яростный ветер, так что и глаза невозможно открыть, и во всём этом хаосе Дуаньму Цуй вдруг прошептала:
Он сжал её руку, и в тот же миг небо закрутилось, земля завертелась, их, словно упавший листок, закружило стремительным потоком. Вскоре ветер затих, а когда они открыли глаза, очутились в Подземном мире.
По сравнению с только что пережитым, в Подземном мире царила необычайная тишина. Алое пламя утихло, печать была восстановлена, на стенах нарастали сосульки. Вэньгу Вэйюй спокойно сидел на месте с закрытыми глазами, словно заснул, но лицо его уже покрылось инеем.
Чжань Чжао подошёл проверить его дыхание и, повернувшись к Дуаньму Цуй, покачал головой.
Она тихонько вздохнула и перевела взгляд к выходу.
Там всё ещё порхали так и не отступившие лучи рассвета. Завидев их двоих, они немедленно запрыгали в воздухе, словно призывая поскорее уходить.
Из недр Подземного мира хлынул морозный воздух, мгновенно покрывая всё льдом. Чжань Чжао торопливо потянул Дуаньму Цуй за собой.
И они следом за лучами зари побежали к выходу, тусклый свет которого становился всё ближе и ближе…
Стоило шагнуть туда, как, прежде чем перед глазами прояснилось, над головами пролетела метла…
— Нечисть! Куда лезешь! Ещё не добил тебя!
Первым порывом Чжань Чжао было ответить пинком, но при звуках знакомого голоса сердце пропустило удар, он отдёрнул Дуаньму Цуй в сторону, уворачиваясь…
Метла просвистела в воздухе, прибывшие не пострадали, но когда обернулись, она уже была снова занесена над ними…
А потом трое замерли, уставившись друг на друга.
Наконец Гунсунь Цэ, кашлянув, очень спокойно опустил метлу, пошуршал ею, подметая пол, и ровным голосом произнёс:
— Как вы так быстро вернулись?..
(1) Цзиньши — высшая учёная степень в системе государственных экзаменов.
(2) Цзедуши — должность, аналогичная генерал-губернатору, правителю области.
(3) Ду Фу «Лунной ночью вспоминаю младших братьев»
Барабаны на башне граничной прогнали народ,
Гуся сирого крик прозвучал над осенней заставой.
Нынче ночью уже наступает сезон Белых рос,
Но на родине ярче сияет луна и прекрасней.
Младших братьев моих по стране разметала война,
И нет дома, откуда известье могли бы прислать мне.
Мои письма родным не доходят почти никогда,
И, к тому же, бои всё никак ещё не прекратятся.